покинутый

Люциан был удивлен, когда узнал, что Валентин не живет в кампусе, и тратит на дорогу по два часа в одну сторону. Иногда он вообще не доходил до Академии, и этот факт также удивлял Люциана. До того, как подружиться с Валентином, он считал его самым ответственным студентом, пока не нашел его в компании Ходжа, которого он уговаривал написать вместо него реферат по ботанике. «В самом деле?! Я не верю своим ушам!» — воскликнул он тогда. «Что? У меня нет времени на эту бессмысленную писанину. Я предлагаю хорошую сделку!» И сделка была такова, что бедный Ходж пишет десять листов ботаники для Валентина, а Валентин уступает ему во время спаррингов. Валентин был совсем не прилежным учеником. Однажды он забыл о своей курсовой работе, и, вероятно, даже не вспомнил, если бы сам Люциан не напомнил ему о ней. Тем не менее, несмотря ни на что, Валентин Моргенштерн считался одним из лучших студентов, и преподаватели его любили. Люциан думал, что это какая-то швейцарская магия. Все любили Валентина. Все. Кроме Рагнора Фелла. Он преподавал историю Нижнего мира и Сумеречных охотников. Если Валентин доходил до уроков Фелла, то редко молчал. Очень часто он вступал в спор с магом. Его вопросы выводили из себя сдержанного учителя. «Зачем ты это делаешь?» — спросил однажды Люциан. «Зачем спрашивать мага, почему Конклав позволяет Нижнему миру находиться в Идрисе и участвовать в политике Конклава? Он же из Нижнего мира, в конце концов». «Он такой смешной, когда злится!» — смеялся Валентин. Когда Валентин не явился на занятия Фелла, Люциан мог поклясться, что слышал вздох облегчения учителя, когда на имя Моргенштерна ответом была тишина. «Сегодня будет скучно», — пробормотал один из студентов. Люциан привык, что его друг время от времени пропускал лекции. Но он никогда не пропускал тренировки. Когда на следующий день Валентин не явился на занятие по рукопашному бою, Люциан очень занервничал. Он отправил ему несколько писем и не получил ответа. Это было не похоже на его парабатая. После всех занятий он отправился в дом Моргенштернов, молясь Разиэлю, чтобы Оскара там не было. Он не знал, что он сделал, но этот человек ненавидел его, особенно после того, как он и Валентин стали парабатай. Он все еще помнил, как был разочарован мистер Моргенштерн, когда Валентин сказал ему, что они решили стать братьями по оружию, и попросил его быть свидетелем. Но Оскар не пришел на ритуал, а после этого объявил войну Люциану. Однако ему потребовалось много времени, чтобы добраться до долины, и он чуть не покалечился, спускаясь по склону к дому, и если Моргенштерн-старший не впустит его, он залезет через окно. Его трудное путешествие не будет напрасным. Он умылся холодной водой из реки, отдышался и направился к дому, спрятавшемуся среди деревьев. Люциан постучал и заглянул в окно, но не увидел ничего, кроме пустого темного коридора. Над головой пролетела птица, и с недовольным карканьем на его плечо сел ворон. «О, Мунин, привет. Тебя тоже не пускают?» "Да!" Птицы Валентина умели говорить, они были очень умными. Валентин определенно с ними постарался. Люциан всегда пугался человеческой речи, которую он слышал от птицы. Другой ворон умел смеяться, и этот смех был невероятно похож на смех Валентина, что заставляло Люциана чувствовать себя неуютно. «Твой хозяин дома?» Ворон громко каркнул и схватил его за волосы. «Ой, что ты делаешь? Я просто спросил, дома ли Валентин?!» «Он дома!» — ответил глубокий голос с ноткой высокомерия. Люциан вздрогнул, взглянув на человека перед собой. Разиэль не услышал его молитв. Оскар Моргенштерн был дома. «Добрый день, мистер Моргенштерн», — начал он, осмеливаясь посмотреть в глаза Оскара. Такие же черные глаза, как у Валентина. Оскар был высок, выше своего сына и гораздо шире в плечах. Он был непроницаемой горой мускулов, и Люциан задавался вопросом, будет ли Валентин выглядеть так же, когда станет старше. Оскар Моргенштерн ничего не сказал, только вопросительно выгнул бровь. Похоже, это была их общая семейная черта — делать это так выразительно. «Валентин не ходил на занятия уже несколько дней», — сказал Люциан, тяжело сглотнув. «Правда? Я не заметил, что он был дома». "Я имел в виду... что..." Грэймарк вздохнул, чувствуя, что ему не хватает воздуха, хотя он стоял снаружи. Он слышал, как мистер Моргенштерн нетерпеливо барабанил пальцами по двери, и на его лице появилось выражение недовольства. А до этого тонкие губы были похожи на две тонкие бледные нити. Он уже ждал, что отец Валентина со зловещим смехом столкнут его с крыльца. «Давай так, парень. Сначала сформулируй свою речь, а потом приходи. Хотя лучше бы ты не приходил. Эту отвратительную птицу можешь забрать с собой», — сказал Оскар, закрывая дверь. «Подождите!» — Люциану удалось просунуть ногу между дверью. Мужчина посмотрел на него с такой злобой, что ему захотелось убежать. «Можно войти? Он пропустил важные лекции, а у меня с собой все мои тетради». «Я не думаю, что он способен что-либо делать». «Что?!» — казалось, воскликнул он так громко, что даже Оскар удивился, и его крик напугал ворона. Птица взлетела и пролетела над головой мистера Моргенштерна прямо в темный коридор. Люциан последовал за ней. Не дожидаясь разрешения хозяина, он проскочил мимо него и побежал к лестнице. «Молодой человек, немедленно покиньте мой дом! Вас никто не приглашал, и вам здесь не рады!» — прогремел грозный голос Оскара. Люциан даже не хотел видеть его лица. Похоже, он довел отца Валентина до ярости. Греймарк поднялся по лестнице и направился в комнату Валентина. Он постучал, но никто не ответил. Хотя он определенно услышал какой-то шум за дверью. Он дернул дверь... Вот только она была заперта. А Оскар уже стоял рядом с ним, готовый убить его. «Он мой парабатай! Мне нужно знать, что с ним не так!» — воскликнул Люциан. «Парабатай», — Оскар произнес это слово так, словно это было что-то склизкое, — «Парабатай моего сына», — он недобро усмехнулся, его черные глаза сверкнули гневом. «Убирайся из моего дома. Или мне тебя выпроводить?!» Он уже грубо схватил его за шею, толкая к лестнице, и сопротивляться Оскару было невозможно. Он был намного сильнее, и хватка его была железной. Люциан чувствовал себя щенком, который порвал любимые ботинки хозяина, а потом пробежал грязными лапами по чистому полу. «Как вы смеете? Отпустите меня!» «Я отпущу тебя, как только выгоню из дома, приятель!» Оскар держал его так крепко, словно хотел свернуть ему шею. Сжать ее не только сзади, но и обхватить обеими руками и задушить. В комнате Валентина что-то загрохотало. Оскар замер. Громко выдохнул. Люциан его не видел, но он мог бы поклясться, что тот раздражённо закатил глаза. Наконец, Оскар отпустил его и вернулся к двери Валентина. Потирая шею, Люциан упрямо следовал за ним, всем своим видом показывая, что он его не боится. Оскар открыл дверь своим ключом, распахнул ее и возмущенно воскликнул. Только теперь это не было адресовано Люциану. "Ты издеваешься надо мной?!" Люциан вошёл в комнату, но решил держаться подальше от мистера Моргенштерна. Он перевел взгляд с лица отца Валентина, покрасневшего от гнева, на самого Валентина, который пытался... выпрыгнуть из разбитого окна. В пижаме. «Что ты делаешь!? Спускайся немедленно!» — закричал Оскар. Валентин, казалось, не обращал на него никакого внимания. Он упрямо пытался пролезть через разбитое окно и был крайне удивлен, когда рука отца схватила его за воротник и швырнула на середину комнаты. «Мне жарко! Эта комната горит!» — взвыл Валентин, закрыв лицо руками. «Твой мозг горит, безумец!» — рявкнул его отец. Оскар оглядел то, что осталось от окна, бормоча что-то по-немецки. Люциан не знал немецкого языка и был рад этому в данный момент. Он растерянно потер руки, осторожно приближаясь к Валентину, который выглядел совсем не так, как он привык его видеть. Он был болезненно бледен, со взъерошенными волосами и несчастным выражением лица. Он даже не соизволил встать, а сидел там, где его бросил отец, покачиваясь из стороны в сторону. Люциан положил руку ему на плечо, наклонился ближе. Даже через рубашку он чувствовал исходящий от него жар. «Привет, это я, Люциан. Тебе плохо?» — прошептал он. «Я задыхаюсь и горю», — пробормотал Валентин, отбрасывая руку Люциана. «Эй, парень, тебе не следует подходить к нему близко. Бешенство заразно», — сказал Оскар. «Что? Бешенство?» — недоверчиво спросил Люциан, уставившись на Оскара. «Вам следовало бы призвать Безмолвных Братьев, а не запирать его в комнате! «Успокойся. Это шутка. Обычная сумеречная болезнь». «Ей болеют в детстве». «Есть исключения. Я полагаю, ты переболел? Потому что это на самом деле заразно. Не то, чтобы я о тебе беспокоился....» «Переболел». Оскар внимательно оглядел комнату и кивнул сам себе: «Мне нужно здесь все убрать и починить. И раз уж ты пришел, присматривай за ним. Он уже куда-то пополз! Остановись, Валентин!» В два шага Оскар сократил расстояние между собой и сыном, рывком поднял его на ноги и, схватив за руку, потащил в соседнюю комнату. «Иди сюда, парабатай моего сына», — позвал его Оскар. Люциан поспешил за ними. Другая комната оказалась небольшой библиотекой. Аромат книжных страниц в воздухе был приятен Люциану. Огонь уютно потрескивал в камине. Он никогда раньше здесь не был. Оскар небрежно подтолкнул Валентина на диван и повернулся к Люциану. «Он мне уже все нервы измотал! У него просто небольшая температура — всего тридцать девять», — объяснил Оскар. Люциан ахнул. «Господин Моргенштерн. Это высокая температура. Это очень высокая температура». «Это сумеречная болезнь. От нее еще никто не умирал». «Дети легко переносят болезнь! Чем старше становишься, тем тяжелее. Так делать нельзя. Ему нужна хотя бы руна. Я могу...» «Ни за что! Он должен пережить это сам. Никаких рун и лекарств. Все, что от тебя требуется, это не дать ему ничего сломать или куда-то пойти. Ночью он залез в ванну в одежде и чуть не затопил весь дом. Присмотри за ним, пока я чиню окно. Хорошо?» «Да» «Ты справишься, парень?» Люциан кивнул и хотел спросить, где Серафина, но Оскар уже вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь. Странно, что Серафина оставила Валентина отцу в таком состоянии. «Люциан», — хрипло позвал Валентин, слабо коснувшись его руки, привлекая к себе внимание. Несмотря на температуру, его пальцы были холодными. «Что ты здесь делаешь? С тобой что-то случилось?» Люциан встретился с затуманенным взглядом своего друга. «Я скучала по тебе несколько дней. Я волновался. Тебя не было на тренировке, и ты не отвечал на мои письма». «Как прошла твоя тренировка?» — спросил Валентин, облизывая бледные, потрескавшиеся губы. «Я воспользовался всеми твоими советами и уроками, и выиграл спарринг». «Это хорошо, ты молодец», — прошептал Валентин. «А в академии было что-нибудь интересное?» «Это действительно то, о чем ты сейчас беспокоишься?» — спросил Люциан, вглядываясь в измученное лицо своего лучшего друга. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. «Ну, там было очень скучно. В основном одни лекции». «Я не упустил ничего важного», — подытожил Валентин, проводя рукой по лицу. «У вас очень хорошая библиотека. Здесь очень уютно», — сказал Люциан, разглядывая множество книг. В дальнем углу он заметил старинное пианино, над которым висела фотография семьи Моргенштернов в позолоченной раме. Люциан подошел ближе, с нескрываемым любопытством разглядывая людей. Он не смотрел на изображение мистера Моргенштерна, не желая видеть его суровое лицо. Мужчина обнимал женщину, в которой он сразу узнал Серафину. «Удивительно, что кто-то смог ужиться с Оскаром», — подумал Люциан, пораженный тем, что Серафина, которая всегда была такой вежливой, заботливой и любящей, могла влюбиться в такого жестокого мужчину. Ее утонченное, аристократичное лицо не сочеталось с грубой униформой Сумеречных охотников, которую она носила, с многочисленными кинжалами и клинками на поясе. Серафина Моргенштерн была одной из немногих активных сумеречных охотников. Большинство женщин были хранительницами дома и заботились о детях и их воспитании. Аматис рассказывала, что их отец настоял, чтобы Клеофас занималась домашними делами и забыла об охоте. Аматис говорила, что несмотря на то, что мать согласилась, она была глубоко несчастна из-за того, что не выполняла свой основной долг перед Небесами. Дом и дети были тюрьмой для Клеофас. Должно быть, она была рада сбежать от них в Цитадель после смерти Калеба. Люциан улыбнулся, тут же забыв все неприятные мысли о матери, заметив на снимке маленького мальчика лет четырех с копной белых волос, одетого в защитную форму нефилима. Он крепко держал меч в своих маленьких ручках. «О, это ты? А ты был славным ребенком! Совсем маленький, а уже с мечом в руках! В таком юном возрасте я строил замки из песка с Джослин». На фотографии рядом с маленьким Валентином стоял мужчина, похожий на Оскара. Люциан его не знал. Но, кажется, этот человек был близок к их семье. Его рука лежала на плече маленького Валентина. Но его глаза не были черными. Они были удивительного светло-серого цвета. «А кто этот мужчина рядом с тобой и твоей мамой?» — спросил Люциан. «Брат моего отца». «По крови?» Он не знал, что в мире есть и другие Моргенштерны. Они были небольшой семьей. «Да, Кристофер», — хрипло ответила Валентайн. «Он такой же, как твой отец? «Какой?» «Ну... жуткий, строгий, жестокий». «Мой отец не такой». «Возможно...» — пробормотал Люциан. «Кристофер часто вас навещает?» «Он больше не приходит. Он мертв». «Мои соболезнования». Он хотел узнать как можно больше о дяде Валентина. Были ли они близки? Когда и как он умер? Где все бабушки и дедушки? Они знакомы с семи лет, а особенно сблизились с одиннадцати, но за все это время Валентин упомянул о своей семье всего пару фраз. Всего год назад он пригласил его к себе домой. Люциан хотел узнать как можно больше. Но Валентину, видимо, наскучил этот разговор, и он собрался куда-то пойти. «Ты не можешь усидеть на месте даже при такой ужасной температуре? Куда ты идёшь, Вэл?» «Мне жарко. Я хочу пить. Мне нужна вода и свежий воздух». «Тебе нужно лечь. Возвращайся в постель. Я принесу». Взяв друга за плечи, как беспомощного ребенка, он осторожно повел его к дивану. Люциан усадил его обратно, обхватил его лицо руками и посмотрел ему в глаза. «Я принесу тебе воды, ладно? Ты ведь никуда не пойдешь в мое отсутствие, правда? Тебе лучше лечь, так ты быстрее поправишься», - тихо сказал Люциан. «Вал...» - пробормотал он, заметив, как лицо его друга исказилось от отвращения. «Что случилось?» «Зачем ты так со мной? Я не умираю! Я все могу сделать сам». На долю секунды Люциан подумал, что его парабатай начал бредить и видеть в этом бреду что-то нехорошее, иначе он не мог объяснить такую ​​вспышку гнева. «Конечно, можешь. Ты сильный человек, но сейчас ты болен. И я хочу тебе помочь. Я хочу, чтобы ты поправился как можно скорее. Это называется заботой», — медленно сказал Греймарк. «Не разговаривай со мной, как с идиотом», — пробормотал Валентин с досадой. Люциан вздохнул. Он и не подозревал, что Валентин, который был болен, может быть таким трудным. «Вал... Я люблю тебя, идиот», — не дожидаясь ответа, он нежно поцеловал его в макушку. «Я сейчас вернусь, оставайся в постели». Он налил воды в чашку, а когда вернулся в библиотеку, к своему облегчению, обнаружил Валентина на диване. «Выпей воды, Вэл». Валентин сел, дрожащей рукой взял воду, и жадными глотками выпил почти половину. Люциан забрал чашку, наблюдая, как его друг снова рухнул на кровать, облизывая сухие, потрескавшиеся губы, тяжело дыша. «Мне накрыть тебя одеялом?» «Если оно изо льда, то накрой меня». «У меня нет такого одеяла. Я могу сделать тебе компресс». Он намочил свой чистый носовой платок холодной водой и приложил его к горячему лбу Валентина, протер лицо, чувствуя через ткань невероятный жар. Ему не нравилось его тяжелое дыхание. Его друг не мог задремать или просто лежать неподвижно, его словно кололи раскалёнными иглами. Скорее всего, температура тела только повысилась. «Твой отец против руны. Но он был и против меня, только я все еще здесь...» — усмехнулся он, наклоняясь ближе к Валентину, расстёгивая его ночную рубашку. «Мне не нравится, как ты выглядишь. У меня даже голова болит, когда я смотрю на тебя. Ты выглядишь ужасно, Моргенштерн». «Спасибо, Грэймарк», — прошептал Валентайн. «Открыл бы ты лучше окно». «Здесь оно не открывается. Если я его разобью, твой отец точно сойдет с ума от ярости». Валентин вздохнул. «Убери руку. Мне и без того жарко», — недовольно пробормотал Моргенштерн. «Я не могу открыть окно. Но я могу сделать иратце», — успокаивающе сказал Люциан. «Так ты думаешь, я сам об этом не подумал и не сделал этого, умник?» «Вы слишком много ворчите для человека с высокой температурой». Люциан взглянул в сторону двери, прислушиваясь к посторонним звукам. Похоже, Оскар все еще был занят окном. Валентин поднялся с дивана, явно намереваясь предпринять еще одну попытку побега. Но на этот раз его остановила острая боль в голове, и, закрыв глаза, он снова нырнул в свой постельный огонь. «Даже твое собственное тело уже кричит тебе: отдохни, парень. В случае болезни тело истощается. Например, когда я болею, я не двигаюсь, а ты не можешь усидеть на одном месте. Я не понимаю, что с тобой не так». «Мне нужно всего лишь лечь в сугроб или утопиться в реке. Это что, какое-то странное желание? Дай мне выбраться из дома». Люциан посмотрел на него с чувством беспокойства. «Утопиться? Ты хотел сказать «окунуться»? Если ты выйдешь на холод, тебе станет только хуже. У тебя сумеречная болезнь, которая пройдет через несколько дней. Но если переохладиться, может развиться серьезное заболевание легких». «С каких это пор ты стал таким занудой? Тебя покусал Ходжа?» «Очень смешно», — буркнул Люциан. «Подуй на меня». Люциан с жалостью посмотрел на друга, встретившись с ним взглядом. Валентин всегда завораживал его своими горящими жизненной энергией глазами, казалось, в этих черных глазах был целый космос. Теперь космос погас. Люциан достал из кармана стилус и приложил кончик к бледной коже Валентина, а левую руку положил на грудь друга для устойчивости, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Оскар - безумец раз запретил использовать руну исцеления. Это опасное состояние. Люциан решил, что ему нечего терять. Оскар уже его ненавидел. Если он узнает, что он ослушался и нанес руну... Он все равно ничего не сможет сделать. Даже он не может помешать им быть друзьями. Они уже парабатай. Пусть Оскар ненавидит его еще больше. Для Люциана здоровье парабатая было важнее. «Это не поможет», — сказал Валентин. «Это твоя не помогла. А моя поможет. Спорим?». Он проводит пальцем по нарисованной руне. «Ненавижу», — пробормотал Валентин, невидящим взглядом уставившись в потолок. «Меня?» — спросил Люциан. «Болеть. Чувствую, что разваливаюсь на части». «Да, я впервые вижу тебя таким. Но это не продлится долго. Жар и боль скоро пройдут. Скоро тебе станет лучше». Валентин медленно поднялся, спустив ноги с дивана. «Если хочешь побыстрее выздороветь, тебе лучше вернуться в постель, Вэл». «Меня тошнит», — тихо ответил Валентин, и землистый цвет лица был тому доказательством. Он поспешно вышел из комнаты. Люциан хотел помочь ему дойти до ванной, но тот лишь покачал головой, не принимая его руки. Люциан знал Валентина с детства. Он знал, что Валентин ничего не боится. Ничего, кроме проявления слабости. Люциан знал, что такое уязвимое состояние было для него настоящим кошмаром. Он не привык быть слабым, и последнее, чего он хотел, — чтобы кто-то, даже его самый близкий друг, видел его таким. Луциан искренне не понимал этого страха или стыда от проявления вполне человеческой реакции. Он не пошел за ним, остался ждать его в библиотеке, рассматривая старые книги. Моргенштерн вернулся через какое-то время, осторожно неся поднос с двумя чашками крепкого чая и блюдцем с печеньем. «Валентин... Ты мог бы попросить меня». Его друг поставил поднос на стол, взял чашку чая от которой исходил терпкий травяной запах, и сел на диван. «Я не инвалид». «Ты болен», — укоризненно напомнил ему Люциан, переводя взгляд с изможденного лица Валентина на тарелку с печеньем, и бодро улыбнулся. «Но появление аппетита — хороший знак». Валентин пожал плечами, опираясь на спинку дивана. «Я не буду, это для тебя. Это все, что осталось от еды». «Холодильник Моргенштернов пуст. Что случилось?» «Маму вызвали на задание в Конклав. Ее не было целых три дня». Люциан взял печенье, откусил, почувствовал, как оно тает во рту. Он даже не подозревал, что был голоден. «Откуда печенье? Оно слишком вкусное, чтобы быть купленным в магазине, и я не уверен, что твой отец способен на такое кулинарное чудо». Валентин хрипло рассмеялся. «Его кулинарное чудо в раковине, похоже, он сжег овсянку». «Разве настоящий воин не должен уметь все?» — сказал Люциан, подражая высокомерному голосу Оскара. «Ну... он делает отличные угли из овсянки». В середине печенья он нашел сложенный листок бумаги. «Здесь что-то есть». «Они с предсказаниями. Что там написано?» «Будешь много есть, не влезешь в свой любимый костюм». Люциан усмехнулся и откусил второе печенье. «Слушайся отца своего, и ты преуспеешь». Он открыл третье: «Начните утро с уборки конюшни, и день пройдет хорошо». Валентин небрежно хлопнул себя по лбу. «Конюшня! Вот что я забыл — убраться в конюшне!» «Да? Ты думаешь, ты поэтому заболел? Что это за волшебное печенье?» «Это сделала мама. Я обещал ей, что уберусь», — расстроенно сказал Валентин. «У тебя есть причина. Ты болен». Люциан взял еще одно печенье, скорее из любопытства, чем из голода. Они были очень сытными. Прочитав предсказание, Люциан помахал листком. «Кажется, это печенье было сделано для Оскара. Здесь сказано, что если он поссорится с сыном, то останется без ужина. Вы часто ругаетесь?» «Бывает». Валентин допил чай и лег на диван. «Тебе хоть становится легче? Или, может, еще одну руну?» — спросил Люциан, положив руку на его лоб. «Жар спадает». «Да, спасибо, Люциан». Некоторое время он просто смотрел на него, словно Люциан был тем долгожданным открытым окном, свежим воздухом. Люциан улыбнулся, нежно погладив друга по щеке. «Попробуй уснуть». «Ты не уйдешь? Не уходи», — в голосе Валентина послышались нотки волнения. «Уже поздно. Я не хочу, чтобы ты уходил». «Я останусь на ночь». «Ты можешь переночевать в моей комнате». Люциан кивнул, но он точно знал, что Оскар никогда не позволит ему остаться на ночь, а тем более спать в комнате сына. Он не сказал этого Валентину, видя, как тот устал, и теперь, когда температура падала, он начинал засыпать. Люциан продолжал сидеть рядом с ним, поглаживая его мягкие волосы, пока тот окончательно не уснул. Он не знал, сколько времени прошло, но на улице уже стемнело. Лучше не ходить ночью по лесу Брослинд, особенно в одиночку. Оскар давно должен был закончить чинить окно, но так и не появился, чтобы проводить его. Он даже не пришел проверить Валентина. Можно ли это считать разрешением остаться? Люциан не решился покинуть библиотеку и показаться на глаза хозяину дома. Валентин, похоже, какими-то образом почувствовал, что он устал и хочет прилечь, и сквозь сон подвинулся, предоставляя ему достаточно места, чтобы лечь. «Спасибо», — прошептал Люциан, ложась рядом с ним и укрывая их обоих одеялом, которое нашел на кресле. Он повернулся на бок, глядя на своего друга, чувствуя, как приятное тепло окутывает его сердце и душу, как ему было уютно и хорошо, когда он просто лежал рядом с братом, понимая, что теперь его не мучает лихорадка и он в безопасности. Так себя чувствуют все пары парабатай? Или это чувствуют все, кто любит? Он не отрицал того, что любил Валентина. Он любил его всем сердцем. Моргенштерн стал для него всем миром. Чувствовал ли Валентин то же самое по отношению к нему? Люциан не был уверен, что он достоин такой любви. Хотя Валентин говорил ему об этом, и, конечно, он дорожил их дружбой и связью. Но Люциан знал, что он никогда не был и никогда не будет всем миром Валентина. Кто угодно, кроме него. Валентин слегка наклонился, и их головы соприкоснулись. Люциан мог только наслаждаться этим легким прикосновением. Он хотел обнять его, прижать к себе, коснуться пальцами руны парабатай. Он просто боялся потревожить и без того хрупкий сон друга.

***

Люциану в последнее время снились кошмары, и даже отвары Ходжа не помогали. Но сейчас его сон был легким и приятным. Он наконец-то мог выспаться... Пока кто-то грубо не дернул его за плечо. Он резко сел, не совсем понимая, что происходит. Перед ним маячило недовольное лицо Оскара Моргенштерна. Худший из кошмаров. Жаль, что все это было реальностью. «Ты выспался? А теперь уходи». И вот Люциан стоит у двери, натягивает обувь, смотрит в окно на метель. Днем и в безветренную погоду было трудно добраться до этого дома, но уйти в сильный ветер и гололед было бы проблемой. Он смотрит на Оскара, надеясь, что тот передумает. Как он может выгнать подростка ночью? «Валентин попросил меня остаться», — решает высказаться Люциан. «Он попросил. Я отказался», — ответил Оскар. Вероятно, он узнал о руне. И это такое наказание. Или это коварный план по его уничтожению. Полнолуние, и, несмотря на ужасную погоду, лес Брослинд полон оборотней. «Мистер Моргенштерн, я не думаю, что он будет рад, когда узнает, что вы...» «Воинам не нужна радость, — прервал его Оскар. — Тебе вообще не стоило приходить». «Могу ли я спросить? Почему вы меня так ненавидите? Только потому, что я из бедной семьи?» Оскар ухмыльнулся, оглядев его с ног до головы. «Богатство — это то, чего можно добиться, если к нему стремиться. Это не то, что мне в тебе не нравится». «Тогда почему?» — тихо спросил Люциан, боясь услышать ответ. «Знаешь, чем ты отличаешься от моего Валентина?» Люциан не знал, что сказать. Он отличался от него во всем. Они были невероятно разными, но именно это делало их сильной парой парабатай. «Ты слаб, а он нет. Ты игрушечный солдатик, а он воин. Я надеялся, что все закончится детской дружбой, но нет, теперь вы братья по оружию! Это было одно из его самых глупых решений». «Вы ошибаетесь. Я рациональный. Я хороший стрелок. Вместе мы лучше, чем по отдельности». Оскар сухо рассмеялся. «Я лично тренировал его и продолжаю тренировать. Я сделал его идеальным солдатом. Ему не нужны никакой парабатай. Ты отвлекающий маневр, бельмо на глазу, ошибка. Ты тот, кто делает его слабее. Я говорил ему об этом, но он упрям. Я уверен, что он сделал тебя своим парабатаем, чтобы насолить мне. Он пожалеет, что не послушал меня и привязал тебя к себе». Люциан вспомнил все советы Валентина о том, как сдерживать себя. Как скрывать свои истинные эмоции и чувства. Оскар был отцом Валентина, человеком, которого, по какой-то непонятной Люциану причине, Валентин очень любил. Если Валентин был всем миром для Люциана, то, очевидно, именно Оскар был всем миром для Валентина. Люциан хотел, чтобы Оскар одобрил их дружбу и связь парабатай. Он не будет с ним бороться. Это только ухудшит ситуацию. Он проглотит всю обиду и гнев и просто скажет: «Мы уже парабатай, мы прошли все испытания и ритуал. Может быть, этого хотят Небеса?» Не дожидаясь дальнейших оскорблений от Оскара, он отпирает входную дверь, чувствуя, как ледяной ветер и колючий снег летят ему в глаза. Кто-то встает у него на пути. Высокая фигура, закутанная в черное пальто. Шарф скрывает его лицо. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на человека, и тут же узнает эти глаза. «Серафина?» — Оскар стоит за ним, шире открывая дверь. Он отталкивает Люциана и подает ей руку. «Входи скорее, дорогая». Женщина входит в дом и оборачивается у двери, вопросительно глядя на Люциана. «Куда ты идёшь?» Что происходит?» — спрашивает она. «Он идет к себе домой», — отвечает Оскар. «В такую ​​погоду? Ночью? Под полной луной?» «Ради Ангела, Серафина! Он Сумеречный Охотник, воин. Он может это преодолеть». «Он же ребенок! Он друг Валентина! Разве ты не позволил ему остаться?» Она легонько ударила Оскара в грудь. «Я поговорю с тобой позже!» — прошептала женщина. Повернувшись к Люциану, она окликнула его: «Извини моего мужа. И заходи скорее в дом, детка. Я налью нам с тобой горячего чаю». Похоже, Серафина была единственным голосом разума в голове Оскара Моргенштерна. Люциан едва помнил свою мать. Она бросила его и Аматис. Должно быть, она была ужасной матерью. Не то что Серафина. Он чувствовал от нее то же самое чувство тепла и комфорта, что и от Валентина. Видимо, это он перенял от матери. Способность по-настоящему заботиться о тех, кого он любил.

***

Люциан проснулся от хлопка двери. Он не знал, который час. В гостиной не было часов. Но за окном уже светило ясное зимнее солнце. «Привет», — раздался тихий голос Валентина. Люциан обернулся, чтобы посмотреть на фигуру в дверях. На нем был нелепый серый свитер, который он стянул, а под ним была широкая белая футболка на два размера больше, бесформенно висевшая на его теле. Но даже это делало его особенно привлекательным. «Привет. Как твое здоровье?» «Уже лучше». Люциан прищурился, внимательно глядя на своего друга. Он слишком долго знал Валентина, он полностью его изучил. Теперь он мог точно сказать, что с ним что-то не так. Начиная с глупой одежды и заканчивая непроницаемым выражением лица. Одна из его масок, которую он носил, чтобы скрыть свои истинные эмоции. «Ты не пошел на занятия. Ты никогда не пропускал Академию», — заметил Валентин. «Я учусь у лучших», — шутливо сказал Люциан. «К тому же сегодня только лекции. Аматис, конечно, взбесится, но я не думаю, что это проблема». «Аматис уже думает, что я подаю тебе плохой пример», — сказал Валентин. «Правда? Она сама тебе это сказала?» «Она также сказала, что я безрассуден и что однажды я стану причиной твоей гибели». Люциан побледнел от этих слов. Сколько еще людей против их связи? «Тогда мы квиты». «Почему это?» «Я разговаривал с твоим отцом». «Ого. Он тебе отвечал? Это уже прогресс!» «Да. Только он сказал, что я твоя слабость. Бельмо на глазу, вот что он сказал», — горько ответил Люциан. «Он прав?» «Боже, конечно, нет. Он хотел задеть твои чувства, и, похоже, ему это удалось». «Он меня ненавидит. Это факт. Должна быть причина для этого». «У моего отца особое видение этого мира. Неважно, кто мой парабатай. Даже если бы это был один из Эрондейлов, отец был бы недоволен. Он презирает не тебя, а саму связь. Он уверен, что воин силен, когда он ни к чему не привязан. Без чувств». «Но он привязан к твоей маме. Он определенно любит ее и...» он запнулся на словах, что Оскар тоже любил Валентина, но Люциану было трудно в это поверить. Он видел, как Оскар Моргенштерн переживал за свою жену, и видел, как ужасно жесток он был к своему сыну. Это не было похоже на любовь. Хотя... Что он знает об отцовской любви? «Да, она для него целый мир», — сказал Валентин с легкой улыбкой. «Вот почему он неправ». «Наша связь — не ошибка. Мы — не ошибка... Я не разочарую тебя?» — прошептал Люциан. «О, Люциан, ты лучшее, что есть в моей жизни. Ты для меня все», — искренне сказал Валентин, прикладывая руку к сердцу. «Перестань сомневаться в себе. Ты замечательный друг и парабатай». Люциан наклонил голову, глядя на свои исцарапанные руки, желая скрыть лицо от глаз Валентина, чувствуя, как он краснеет от смущения из-за таких добрых слов, полных любви к нему. Никто никогда не говорил ему этого раньше. Валентин сел рядом с ним, накрыл его руку своей, переплел пальцы. А потом, нахмурившись, перевернул ладонь, проведя пальцем по ссадинам и ранам. «Ты упал на стекло?» «Мой путь к твоему дому был трудным. Я чуть не покалечился, спускаясь с горы к дому! Почему ты живешь здесь? В таком месте? Здесь нет троп, только склоны и горы», — пожаловался Люциан. «Мы ходим по туннелям», — ответил Валентин. «Разве я тебе не показывал?» «Нет. Это все равно жутко». «Но какая тренировка для тела и ума!» — бодро воскликнул Валентин. «Да, но у меня чешутся руки. Я сделаю иратце». «Подождите минутку. Ты их обрабатывал?» «Нет. Когда бы я...» «Сначала нужно продезинфицировать, а потом наносить руну». Валентин вернулся с аптечкой, полной стеклянных бутыльков, бинтов и разных таблеток. Люциан не ожидал увидеть в доме Моргенштернов столько примитивных аптечных средств. Смочив ватку прозрачной жидкостью, он тщательно обработал каждую ссадину и царапину на его двух руках. Люциан снова почувствовал себя маленьким мальчиком. Только Аматис просто промывала его раны мылом. «Вот теперь можно руну», — говорит Валентин, закрывая аптечку. Люциан вспоминает слова Оскара о своей слабости и смотрит на свои расцарапанные ладони. «Хм, знаешь, я подумал, что смогу это преодолеть». «Преодолеть?» — повторяет Валентин. «Ты сомневаешься во мне?» «Я никогда в тебе не сомневался. Просто не чеши их». «Что с тобой случилось? Куда делось твое чувство стиля?» Он поспешно меняет тему, еще больше смущаясь заботы со стороны Валентина о нем. «Я расчищал снег и чистил конюшню. Чувство стиля тут не нужно». «Ты определенно безрассуден», — выдохнул Люциан. «У тебя вчера была высокая температура». «Температуры нет. Все почти прошло». «Почти — вот главное слово. Тебе нужно больше отдыхать». «Это все ерунда». «Нет, это твое здоровье. Это важно». Люциан смотрит в глаза брата и не может удержаться, чтобы не придвинуться поближе и не обнять своего самого близкого друга. Он даже мечтать не мог о таком человеке рядом с собой. Он был невероятно благодарен ему за все и не знал, как отблагодарить, кроме как отдать всю свою любовь и преданность парабатаю. «Тебе нужно заботиться о себе. Я очень люблю тебя», — тихо говорит он, проводя рукой по спине Валентина. «Я тоже тебя люблю», — слышит он в ответ. «Ну, какие сентиментальности! Долго ли вы собираетесь обниматься, девочки?» — раздался голос Оскара. Валентин резко встал, приняв военную стойку. «Отец», — сказал он, склонив голову в почтении. «Я сделал все, что ты сказал». «Оружие очистил?» «Да». «Очень хорошо. Ты пропустил лекции, и твой друг любезно предложил свой материал». Мужчина кивнул в сторону Люциана, даже не взглянув на него. «Я больше не хочу слышать от преподавателей, что ты пропускаешь лекции и не изучаешь теорию. Запиши все, что ты пропустил. Завтра ты пойдешь в академию». «Я понял, отец». «Начинай прямо сейчас. Вечером тренировка». Оскар бросил на Люциана острый взгляд и, покачав головой, вышел из гостиной. «Надеюсь, твои тетради у тебя с собой?» — медленно произнес Валентин, поворачиваясь к Люциану. «Да. Я ведь пришел тебе прямо из Академии. Возьми их в моем рюкзаке. Он в коридоре». «Спасибо». «Валентин? Эм... Можно я приму душ?» «Конечно! Ещё спрашиваешь...» — Валентин поспешно достал из шкафа пару белоснежных мягких полотенец. «Вот, держи. Могу одолжить тебе свою чистую одежду». «Это было бы здорово». «Ты помнишь, где у нас ванная? Я сейчас принесу одежду». «Да, спасибо, Вэл». Валентин сбежал по лестнице в свою комнату. Люциан посмотрел ему вслед, заметив красные пятна на его белой футболке, а затем опустил взгляд на свою руку. Его пальцы были в крови. И эта кровь не принадлежала ему. Он всегда подозревал Оскара Моргенштерна в отвратительных тренировках и наказаниях. Он видел парабатая без рубашки, видел все его уродливые шрамы. Валентин сказал, что однажды он упал с дерева. Конечно, это была ложь. Люциан все понял. Единственное, чего он не понимал, так это того, как Оскар Моргенштерн заслужил безусловную любовь Валентина. Он ведь.... Издевался над ним! Как он мог ударить собственного сына, особенно после того, как тот несколько дней пролежал с лихорадкой? За что? В чем была вина Валентина? Из-за разбитого окна? Люциан даже не заметил, как крепко он сжал кулаки, как его ногти впились в раздраженную кожу ладоней. Он ненавидел Оскара Моргенштерна. И он ничего не мог с этим поделать. Лучшим решением было принять душ. Он пошел в ванную, взяв с собой полотенца. На маленьком столике уже лежали вещи для него.

***

Он постоял некоторое время под душем, подставив лицо прохладной воде. Теперь стало легче. Ему было неудобно брать вещи Валентина, он так и не вернул ему рубашки и пару носков, и он уверял себя, что это был последний раз. Он нашел Валентина в его комнате, склонившимся над тетрадями. Вчерашнее разбитое окно было как новое. Две молодых ворона гордо сидели на изголовье кровати. Мунин заметил его и сказал: «Привет, друг». Люциан не мог не улыбнуться. «Привет, как дела?» «Покорми меня», — вместо ответа сказал ворон, взлетев и усевшись на голову Валентина. «Уйди! Ты мешаешь», — недовольно сказал его хозяин, отмахиваясь рукой от птицы. Мунин обиженно каркнул и улетел под зловещий смех Хугина. Люциан рассмеялся вместе с птицей, садясь рядом с Валентином. «Иногда они бывают забавными», — заметил Грэймарк, взглянув на сосредоточенное лицо своего друга, который с почти паническим ужасом поглядывал на часы. «Еще только одиннадцать часов, ты успеешь к вечеру», — сказал Люциан, зная все, о чем думает Валентин. «Я не был в академии несколько дней. А здесь столько исписанных страниц, как будто меня не было там полгода», — провел он пальцем по корешкам многочисленных тетрадей. «Я могу помочь тебе переписать. Никто из учителей не заметит». «Мой отец заметит», — пробормотал Валентин. «О, кстати, об этом!» — Люциан поднял палец. «Ты можешь мне все рассказать. Мы можем пойти в Конклав и пожаловаться на домашнее насилие». Валентин перестал писать, глядя на Люциана так, словно тот внезапно превратился в редкую разновидность демона. «Что? Я не понимаю». «Я говорю о твоей спине. Она вся в крови. Ты снова упал с дерева?» Валентин провел рукой по спине и выругался. Вставая, он достал из ящика еще красную рубашку, такую ​​же большую, как и та, которую он снял и бросил на стул. Люциан едва мог заставить себя взглянуть на окровавленную, изрезанную плетью спину. Однако это было недолгое зрелище, Валентин быстро натянул новую рубашку и вернулся к лекциям. «Тебе нужна повязка или иратце?» — спросил Люциан. «Ничего не нужно. Все нормально». «Это ненормально. Ты должен хотя бы рассказать об этом директору Академии». Валентин тяжело вздохнул, глядя на него. «Я не буду жаловаться на своего отца. Он делает то, что считает нужным». Люциан недоверчиво посмотрел на своего друга. Может быть, его лихорадка не спала и он бредит? «Валентин, он тебя бьет». Греймарк не мог не заметить, как крепко он сжал ручку. Еще немного, и она треснет. «Он меня не бьет». «Тогда что, по-твоему, он делает?» «Это урок по преодолению боли». «Какая глупость. Ты просто ищешь ему оправдания. Он чудовище». «Довольно, Люциан! Он мой отец, и я не позволю, чтобы кто-то, даже ты, так о нем говорил. Ты ничего не понимаешь, так что помолчи», - впервые за всю их дружбу Валентин рассердился на него. Люциан поджал губы. «Извини», — только и сказал он, больше не осмеливаясь поднимать тему отца. Через пару часов все лекции были переписаны. Они даже успели провести совместную лабораторную работу. Люциан упаковал тетради и учебники в рюкзак, понимая, что пора вежливо попрощаться, заметив, что Валентин не настроен на общение. Возможно, это просто усталость после болезни, а может, Люциан неосознанно открыл ящик Пандоры, когда заговорил об Оскаре Моргенштерне. «Ты сегодня ужасно тихий», — не выдержал Люциан. Он ненавидел ссориться с лучшими друзьями. Для него это было равносильно пытке. «Ты не злишься на меня?» «Все хорошо. От этих лекций у меня разболелась голова». «Или из-за уборки в конюшне... Тебе нужно отдохнуть. Надеюсь, мы встретимся завтра в Академии», — Люциан закинул рюкзак на плечо, поймав удивленный взгляд друга. «Что такое?» «Ты уже уходишь? Я подумал, что мы перекусим, и я провожу тебя, покажу тебе правильный путь через туннели». «О, отличная идея!» — воскликнул Люциан, с облегчением поняв, что тот не злится на него. Или же тщательно скрывал злость.

***

Валентин, как и обещал, указал ему более легкий путь, безошибочно выбрав нужный поворот, и вскоре они вышли из пещеры на главную тропу, ведущую в Аликанте. «Мне нужна карта. Я никогда этого не запомню», — пробормотал Люциан, чувствуя себя самым глупым человеком на свете. Это был первый раз, когда он ходил по пещерам. «Все в порядке. В следующий раз ты пойдешь впереди меня и запомнишь. Когда мне было пять лет, я заблудился в пещерах, и после этого случая я запомнил, куда ведет каждый туннель. По этим пещерам можно дойти даже до озера Лин», — сказал Валентин, пристально вглядываясь сквозь деревья. Люциан проследил за его взглядом. «Что там?» — спросил он. «Что-то очень интересное», — в предвкушении сказал Моргенштерн, вбегая в чащу леса. «Зачем тебе это?» — растерянно спросил Люциан, разглядывая белесые кости некогда живого и могучего лося. Однако Валентина интересовали не сами кости, а его огромные рога. «Для интерьера?» — с сомнением предположил Грэймарк. Валентин был любителем минимализма. В его комнате не было ни одного плаката, все вещи были спрятаны по полкам. Идеальная чистота и пустота. Он бы ничего не вешал на стены, тем более такое... Но тогда зачем ему рога? В черных глазах его друга снова сверкнул космос. «Удивительно! Ты только посмотри на них, какие они огромные!» «Да, я вижу», — пробормотал он. «Ты хочешь забрать их?» «Конечно! Это хороший материал!» «Я думал, что знаю тебя полностью. Только теперь я ничего не понимаю», — Люциану даже стало обидно за такую ​​скрытность со стороны лучшего друга. Ведь у него не было секретов от Валентина! «Так... Зачем тебе рога лося?» «Я...», — Валентин замялся, что было не очень на него похоже. «У меня есть небольшой интерес. Художественная резьба. Только не смей никому рассказывать!» «Это ведь замечательно! Почему ты это скрываешь? Зачем? Это очень интересное занятие». «Ты такой милый. Ты действительно отличный друг», — внезапно сказал Валентин. «Я знаю. Но у тебя есть один большой раздражающий недостаток. Ты постоянно уходишь от ответов, меняя тему. Я спрошу тебя еще раз. Почему ты это скрываешь?» «Потому что это глупо. Что может быть хуже человеческого хобби! Если отец узнает, он будет разочарован», — покачал головой Валентин, подбирая свою находку. «Хорошо. Я никому ничего не скажу», — сказал Люциан понимающе, — «только при одном условии. Ты покажешь мне свои творения». «Ты прирожденный шантажист!» — в шутку сказал друг. «Конечно, мне есть у кого учиться». Пришло время прощаться, как бы сильно этого ни хотел Люциан. Аматис уже написала ему несколько гневных писем, недовольная тем, что он не ночевал ни кампусе, ни дома, что пропустил занятия и ничего ей не рассказал. Он ждал серьезного разговора с сестрой. Валентин пожелал ему удачи, сочувственно похлопал по плечу, и, попрощавшись, они разошлись. Люциан обернулся в последний раз, наблюдая, как парабатай исчезает во тьме туннелей, увлекая за собой огромные рога, задумавшись как Валентину удастся провести такую громадину незаметно от Оскара. Ведь этот мужчина замечал все! Как же сильно он не хотел оставлять его наедине с отцом. С чувством беспокойства он в который раз задался вопросом, действительно ли Валентин считает оскорбительное отношение Оскара к нему чем-то нормальным. Побои — это ненормально. Это знал каждый ребенок. Но, похоже, его друг верил в правильность действий отца. А может, это был самообман, и за слепой любовью скрывался страх? Что бы сделал Оскар, если бы узнал о его страсти к резьбе? Разве заботливый и любящий отец запретил бы заниматься любимым делом в свободное время? Но Оскар не был отцом. Он был генералом. Люциан не понимал его и его методы, испытывая к нему дикий ужас и отвращение, ненавидя, что этот человек, который должен был заботиться, причинял боль его другу. Вот только сам Валентин не разделял этой ненависти, и это пугало Люциана больше всего. Валентин был вполне счастлив проводить время с отцом и воодушевился, когда, войдя на кухню и застав их за столом, Оскар сказал, что после тренировки они пойдут на охоту. Люциан хотел пойти с ними. Ему не нравилось оставлять Валентина в опасности. Он начал беспокоиться, не находя себе места. Конечно, Валентин хороший воин, гораздо лучше его самого, и он не будет один. Хотя... Можно ли положиться на Оскара? Он хотел пойти с ними, быть с братом. Потому что только рядом с ним он чувствовал себя на своем месте. Но не мог. Дома его ждала разгневанная сестра. Поэтому, взяв с Валентина обещание, что он напишет ему, когда вернется с охоты, ему оставалось только ждать. «Люциан Калеб Грэймарк!» — раздался угрожающий крик Аматис. «Джоселин сказала, что ты не был ни на одной лекции! Где ты был, Люциан?» О, дом, милый дом. Он был рад видеть свою сестру, даже несмотря на гнев, но его мысли все еще были с Валентином. О, Ангел, он так его любил.