Birds of a Feather(Птицы одного полета)

      Немури замешкалась у двери, мягко сжав кулак в каком-то сантиметре от полированного дерева. Это странно, потому что она никогда не колебалась, ни разу. Особенно делая что-то подобное. И все же она… нервничала.       Как и следует из ее героического имени, Немури было не чуждо темное время суток. Во многих отношениях ночь освобождала; после 9 вечера весь мир немного дичал, и Полночь дичала вместе с ним. Вот и весь ее облик: похотливая и шумная Полночь, готовая и желающая хорошо провести время или хорошенько подраться.       Но Каяма Немури была не только Полночью, и, несмотря на привязанность к ней, сама ночь не всегда добра к девушке. Как и все божественные творения природы, ночные часы были обоюдоострым мечом как удивительных чудес, так и разрушительных страхов. Может быть, ее и звали Полночью, но это имя не давало никакой защиты от ночных кошмаров, терзавших каждого героя.       И вот она стоит — не в облегающей одежде, а в поношенной ночной рубашке и тапочках — перед дверью квартиры Айзавы Шоты в три часа ночи.       Это был ритуал, который закончился после того, как они все переехали из дома № 413 в жилом комплексе «Forest Terrace Toriizaka». Всё-таки, размышляла Немури, этот комплекс был дерьмовым местечком. Но там было то маленькое гнездышко, которое Немури, Хизаши и Шота создали сразу после окончания школы. Даже сейчас она отчетливо ощущала запах дешевого растворимого кофе и видела отвратительные обои, украшавшие его тесные стены. Это было безопасное место, где они могли отдохнуть, зализать раны и напиться до чертиков. И именно там они узнали, что это нормально — забираться друг к другу в постель по ночам, когда они не могут выдержать ещё хоть одну минуту одиночества.       Несмотря на то, что Немури снова переехала в общежитие для учителей, она не могла припомнить, чтобы кто-то из этих двоих искал ее или друг друга. Это, размышляла она, было, вероятно, не потому, что кошмаров стало меньше, поскольку они определенно со временем увеличились, а потому, что они все боялись очень реальной опасности быть названными ужасными извращенцами. Не то чтобы это было не так, но у них была репутация, которую нужно беречь, и невинность студентов, которую нужно защищать. Насколько это было скучно?       Но все же сегодня вечером она чувствовала себя странно хорошо; что-то внутри нее немного расслабилось и аккуратно прорезалось в том месте, где всегда должно было быть. Она просто следовала интуиции.       И все же она не могла заставить себя постучать в эту дурацкую дверь.       На счет три, пообещала она себе. Раз, два.       Она двинулась, чтобы постучать, но едва не ударила в лицо Айзаве, когда дверь резко распахнулась. Вздрогнув, он дернул головой назад, и Немури, потеряв равновесие, уткнулась лицом ему в плечо. Шота пришел в себя быстрее, чем девушка, помогая ей встать на ноги. Немури вдруг поняла, что футболка на нем вывернута наизнанку.       — Твоя футболка вывернута наизнанку, — тупо сказала Немури. Она мысленно дала себе пощечину.       Шота уставился на нее, в равной степени раздраженный и усталый. Вобщем, как обычно. Он закатил глаза: — Было жарко, — объяснил он хриплым от сна голосом.       Лицо Немури просияло, когда ее извращенное чувство юмора взлетело до небес: — Ого! — она засмеялась, — Спишь без футболки? Какой скандал, Шота. Ты ведь знаешь, что здесь есть женщины.       — И мужчины.       — И мужчины, — согласилась она, улыбаясь все более искренне.       В полумраке, падавшем из окон, Немури наблюдала, как Шота изучает ее затуманенными глазами, и ее снова охватила непреодолимая тревога. Ничего страшного, что она здесь в такой час? Правда ведь?..       Кошмар, который ненадолго прекратился с появлением Шоты, снова погрузил свои холодные когти в тихие карманы ее разума. Его холод пробежал от сердца вниз, к животу, ногам, голове, прежде чем остановился на запястье, где Шота нежно схватил ее. Он тихо вздохнул и притянул девушку чуть ближе. Стеснение в груди немного ослабло, когда она встретилась с ним взглядом, прежде чем медленно последовала за героем внутрь теплой уютной комнаты.

***

      Простыни были еще теплыми и сильно пахли шампунем Шоты; он, вероятно, принял душ прямо перед сном, судя по слегка влажной подушке. Окно было приоткрыто, и легкий прохладный ветерок ворвался в комнату, заставив Немури зарыться поглубже в одеяло и прижаться к телу рядом. Шота снова тихо вздохнул, но подвинулся, чтобы ей было удобнее.       Вот почему она искала Шоту, а не Хизаши; Хизаши был оживленной частью жизни, яркими блестящими частицами, которые отвлекали и заставляли мрачные мысли становиться радостными. Его болтовня и свет были очень ценны в по-настоящему темные дни, когда ее сердцу требовалось немного идеализма. С другой стороны, Шота был той частью жизни, которая просто существовала; той частью, которая тихо заполняла пробелы в жизни. Он не всегда был суровым реалистом, скорее, он прочно обосновался в реальности, как якорь в море хаоса. Сегодня вечером ей нужен был этот якорь.       Со своего места в кровати она замечала различные силуэты в комнате: стайку разбросанных карандашей на полу, разложенные разноцветные бумаги на кофейном столике, стопку книг и папок на письменном столе и одну куклу, распростертую на стуле. Для кого-то другого комната показалась бы обычной, такой, как будто здесь кто-то живёт; для Немури, которая видела плачевное состояние жилища Шоты из первых рук, комната была в беспорядке.       — Ты действительно запустил это место. Разбросанные карандаши? Это точно ты?       Он глубоко выдохнул через нос: — Не ходи вокруг да около. Ты же знаешь, что я этим не пользуюсь, — удар, а потом… — и не читай мне лекций о чистоте. Я видел твою ванную.       На этих словах Немури подавила смешок.       В комнате опустилась уютная тишина, которую могут достичь только самые близкие люди, но она была нарушена навязчивыми образами, которые всю ночь преследовали Немури. Она боролась с ними, отчаянно пытаясь удержаться за «здесь и сейчас», удержаться за Шоту, но сегодня она была слишком хрупкой. Ошибки прошлого смешались с новыми, невидимыми страхами, и она обнаружила, что снова замерзает, накрываясь волной паники. «Я должна была…» и «что, если…» стучали в ее голове в такт бешено колотящемуся сердцу. Тугая боль распространилась по ее груди. В ушах зазвенело. Дыхание стало затрудненным, и желание убежать переросло из желания в потребность.       Под одеялом чья-то рука нашла ее руку и сжала. Словно под водой, Немури услышала, как Шота что-то пробормотал. Она покачала головой, твердо уставившись в потолок, стараясь не потонуть в себе. Мантра «все в порядке, я в порядке» была введена в схватку, но это мало успокаивало; скорее, это, казалось, подкидывало дров в ее запутанное сознание.       Рука Шоты была единственным якорем в ее стремительно тонущей реальности. Он сжал ее ладонь, и она осмелилась взглянуть на мужчину, и реальность, казалось, немного прорисовалась. В полутьме она заметила, что его темные глаза смотрят на нее с редкой мягкой заботой. Немури проиграла бой.       Быстро повернувшись, она схватила его за футболку и плечо и уткнулась лицом в изгиб его шеи. Гордость была выброшена на ветер. Немури ощутила прилив эмоций — от чувства вины до страха и изнеможения, — и вцепилась в него, как утопающий за соломинку. Она смутно заметила его пальцы в своих волосах и медленное круговое движение ладони по спине, когда он крепко прижал ее к себе.       Немури беззвучно плакала, стараясь, чтобы ее прерывистое дыхание было тихим, но не ради Шоты, а скорее из-за ее собственной отброшенной гордости. Но в том-то и была прелесть Шоты: Немури могла плакать, вздыхать, реветь и выкрикивать все, что ей не нравилось или огорчало, и он никогда не осуждал ее. Поэтому она плакала о будущем, о прошлом и о своей неспособности крепко ухватиться за настоящее.       Прошло добрых полторы минуты прерывистого дыхания и грязных слез, прежде чем Немури сумела почувствовать себя полноценным человеком. Над ней Шота издала шипящий звук, когда он выплюнул ее волосы изо рта.       — Прости, — пробормотала она, что на самом деле ничего не значило. Она, однако, повернула голову теми остатками сил, которые у нее остались; все ее тело ощущалось как усталое желе.       — Все в порядке, — пробормотал Шота.       Тревога все еще гудела у нее под кожей, и Немури боролся с желанием запихнуть ее куда подальше. Это все равно не поможет. Голосом, все еще полным слез, Немури прошептала: — Шота?       Он хмыкнул, и гулкие вибрации в его груди так успокоили ее, что она снова чуть не заплакала.       — Ты когда-нибудь задумывался, стоит ли оно того? — ее щеки горели от подразумеваемого признания; хотя она знала, что он на самом деле думает, ей все же хотелось услышать это вслух. Нужно было знать, одинока ли она в своем страхе, что путь Героя был ошибкой, которую она больше не может исправить. Она знала, что он никогда не будет обманывать ее или потакать ее чувствам. Немури понимала, что она сравнивает себя с ним, как бы глупо это ни звучало; но если бы Шота смог бы убедить, что даже после всей боли и ужасов, которые мучили его в этом учебном году, они сделали правильно, став Героями, тогда Немури смогла бы спать немного более крепко.       Слава Богу, у него ушло очень мало времени, чтобы подумать: — Да, — вздохнул он, — конечно, оно того стоит, — она снова почувствовала на себе взгляд друга и поймала себя на том, что улыбается, уткнувшись ему в рубашку, — Я не буду тратить свое время на глупые вещи.       Во второй раз за эту ночь Немури почувствовала, как внутри нее что-то высвободилось и проскользнуло туда, где и должно было быть. Сомнения медленно поползли по своим углам в ожидании следующей ночи. Но та ночь уже не будет этой ночью. Над ними снова воцарилась тишина.       — Я видела, как ты делал много глупостей.       Шота фыркнул: — Я никогда в жизни не делал ничего глупого.       — Я, кажется, помню случай с трамваем, плохое понимание физики—       — Немури, хватит болтать—       — …и сильно вывихнутое плечо, которое—       — Тсс! — прошипел он, отталкивая ее от себя и садясь. Встревоженная Немури тоже села, но не услышала ничего, что могло бы потревожить ее друга. Напрягшись, Немури услышала только шелест деревьев снаружи, слабый скрип здания и свое собственное дыхание. Рядом с ней Шота соскользнул с кровати, но, как ни странно, не сделал ничего, чтобы заглушить звук его шагов. На самом деле, она могла поклясться, что он пытался заставить себя шагать громче, чем обычно. Он быстро пересек комнату, подошел к двери напротив кровати и постучал в нее достаточно громко прежде чем медленно открыть дверь и войти. Именно тогда Немури услышала то, чего не слышала ранее: учащенное дыхание, как будто в панике, и слабые всхлипывания, как плач.       Эри.       Когда дверь была открыта, Немури отчетливо услышал, как Шота тихо спросил: — Все в порядке? — воцарило молчание. Эри, должно быть, как-то отреагировала, потому что Шота продолжил: — Тебе приснился плохой сон? — на этот раз ответ был невнятным, едва слышным. Его тихий голос снова донесся из-за двери, — Это нормально — быть расстроенной, даже из-за сна.       Это был самый нежный голос, который она когда-либо от него слышала. Внезапно ей пришло в голову, что она невольно вторгается в то, что многие сочли бы глубоко личным моментом. Он ни с кем больше так не разговаривал, кроме одной маленькой девочки, и все же здесь была Немури, открытая этой неожиданно мягкой стороне его характера. Острый всплеск тревоги внезапно пронзил Немури; должна ли она уйти? Но так же быстро она рассеяла его. Если бы Шота собирался выгнать ее, он бы уже это сделал.       Шквал тихих шепчущих слов и глубокий рокот баса Шоты длился примерно минуту, пока темный призрак, который был ее другом, не появился в дверном проеме. Эри, изо всех сил цепляясь за его пальцы, тащилась за ним со слегка встревоженным выражением лица. Немури слегка помахала ей рукой, и девочка подняла глаза на Шоту, словно ждала объяснения той ситуации, в которую она не была посвящена. Он слегка улыбнулся ей, кивнув в сторону кровати. Ну и ну, подумала Немури, и ее улыбка стала еще шире.       Отодвинувшись к дальней стороне кровати, Немури освободила место, и Шота откинул покрывало для Эри, ее крошечная фигурка забралась в теплые одеяла. Вдвоем они подогнули одеяла так, как Эри было удобно, а маленькая девочка легла на спину, твердо уставившись в потолок. Немури хорошо знала этот взгляд; на самом деле она ходила с тем же выражением лица примерно полчаса назад. Это был взгляд человека, висящего на волоске; взгляд, который не должен быть на таком молодом лице. Сочувствие пробежало по девушке ручейками, а решимость затвердела в ее костях. Она предвидела, что Эри, скорее всего, не захочет говорить о своих снах. Необходим иной подход.       Когда Шота направился в ванную за стаканом воды, Немури перекатилась на бок и легонько убрала выбившуюся прядь волос Эри за ухо. Эри не отрывала взгляда от потолка, ее нижняя губа дрожала.       Положив голову на руку, Немури начала заговорчиским тоном: — Ты знаешь, почему я здесь?       Глаза Эри скользнули к ней, блеск тревоги мерцал прямо под поверхностью. В целом это хороший знак.       — Мне приснился плохой сон. Мне все время снятся плохие сны, — Немури чертила узоры на одеялах, пока говорила. Она случайно взглянула вверх и заметила, что Эри пристально наблюдает за ней, прежде чем глаза девочки вернулись к потолку. Так не пойдет, размышляла Немури. Вернувшись к своим привычкам, она продолжила: — Поэтому я пришла повидать мистера Айзаву. Он хорошо умеет помочь мне почувствовать себя в безопасности.       Глаза Эри метнулись в сторону ванной, прежде чем девочка свернулась калачиком на боку: — Мне тоже, — прошептала она так, как могут только маленькие дети.       — И, — героиня улыбнулась Эри, которая ответила ей широко раскрытыми глазами, — он дарит самые лучшие объятия. Это потому, что он такой большой, — на ее лице появилась робкая улыбка, и девочка издала слабый смешок. Судя по тому, как она смеялась и как справлялась со своими чувствами, Эри точно была папиной дочкой.       Сходство ударило в сознание Немури подобно молнии; Эри действительно была дочерью для Шоты, во всех смыслах и значениях. Из всех ее школьных друзей он был последним человеком, от которого она бы ожидала заботы о ребенке, но жизнь имеет забавную черту меняться неожиданными способами. Щемящее чувство счастья расцвело в ее груди при этой мысли.       Несмотря на все усилия Немури, Эри, казалось, не могла полностью расслабиться, пока не появился Шота и не протянул ей стакан воды. Должно быть, он заметил выражение лица Немури, потому что тот поднял бровь.       — Я только что говорила о том, как ты хорош в постели, — поддразнила его Немури, и ее улыбка стала еще шире. Эри сосредоточилась на том, чтобы жадно глотать воду, что, по мнению Немури, было хорошо; взгляд Шоты, скорее всего, убил бы любого. Ее улыбка стала острой, как бритва, в то время как его взгляд стал глубже, — Но ты не волнуйся, я никому не скажу, что ты подушка-обнимашка, — она практически видела, как его душа покидает тело, а лицо становится плоским от облегчения и раздражения.       — Я иду спать, — вздохнул он, плюхаясь на кровать, это движение заставило Эри подпрыгнуть. Он снова вздохнул, немного более драматично, и маленькая девочка захихикала над своим нелепым опекуном. Немури обнаружила, что ее собственная улыбка стала шире.       Это было то, что ей нужно. Здесь и сейчас, маленькие мгновения жизни. Что-то вроде тихого разговора между друзьями или стакана холодной воды в жаркую ночь или нежного смеха ребенка, который когда-то разучился улыбаться. Немури расслабилась, пока Шота укладывал одеяла вокруг Эри, задавая ей тихие вопросы: не слишком ли ей жарко, не нужно ли ей сходить в туалет, лучше ли ей?       — Да, — пробормотала она, повернувшись к нему и вцепившись в его футболку. Ее глаза все еще хранили следы тревожности, но она была гораздо более приглушенной, чем тогда, — Мисс Каяма помогла мне почувствовать себя немного лучше, — глаза Шоты на мгновение остановились на Немури; это был фирменный способ друга молча сказать «спасибо». Она лишь подмигнула ему, — И ты тоже! — воскликнула девочка, и внезапный всплеск эмоций зазвучал в ее голосе, ее головка дернулась вверх при этом признании. Шота тихо прогладил ее по волосам, укладывая девочку на подушку.       — Эй, — сказал он снова тем же мягким, нежным голосом, — Обо мне не волнуйся. Это не мне приснился плохой сон, — его глаза снова встретились с Немури, ее лицо вспыхнуло, а на нем появилась глупая улыбка. Люди никогда по-настоящему не верили ей, когда она говорила, что иногда он может быть милым.       — Но, — зевнул он, забираясь под одеяло, — уже поздно, и я думаю, нам всем надо немного поспать. Ты так не думаешь? — спросил он Эри. Она энергично закивала, успокоенная его безмятежными утешениями, и придвинулась ближе к опекуну.       Зевая, Немури потянулась и одернула рукав: — Я думаю, что смогу в этом помочь, — наклонившись, она поцеловала Эри в макушку, — Спокойной ночи, Эри, — прошептала она и рассеяла мягкое облако дыма, глаза девочки закрылись. Вскоре ее дыхание выровнялось, и последние морщинки на лбу разгладились. Сегодня ночью плохих снов больше не будет.       Оставшись наедине, двое взрослых просто смотрели на спящего между ними ребенка; тишина давила на них тяжелым грузом. Шота, все еще нежно поглаживая Эри по голове, наконец пробормотал: — Спасибо тебе, Немури. Правда.       Протянув руку, она откинула в сторону его выбившуюся прядь волос, ту, что была прямо между глазами: — Что бы ты без меня делал?       — Спал, наверное.       Она рассмеялась, стараясь не шуметь. Его волосы снова упали вниз, и она снова отбросила их в сторону: — Ну, если это так… — она выпустила небольшую струю дыма, и он заморгал от внезапного сладкого запаха, — Тогда тебе нужно поспать, — он несколько раз моргнул, но, должно быть, устал больше, чем она думала, потому что мужчина заснул быстрее, чем Эри.       Она устроилась поудобнее, слушая, как два человека рядом дышат в тишине комнаты, и наконец почувствовала себя легко. Немури вспомнился свет, который горел в ней, заставляя ставить других выше себя, даже в самые темные ночи; свет, который делал ее героем.       — Спасибо, Шота, — прошептала она в темноте. Еще глубже зарывшись в одеяло, она наконец закрыла глаза.