***
—Павел Иваныч! — громко раздалось по всей управе. —Павел Иваныч, постойте, дело есть! Ну, Павел Иваныч!
—Знали бы Вы, как давно я Павел Иванович, — усмехнулся Пестель, когда навязчивая фигура, следовавшая за ним, слегка врезалась в него. —Не до Вас сейчас, господин Муравьёв, не до Вас совершенно. Заходите лучше вечером. Я буду свободен для Вас, вот тогда и поговорим.
—Павел Иваныч, по поводу доноса и ареста Ваш… — не успел договорить Сергей.
—И слышать ничего не желаю, — мотнул головой Павел. —Я буду
в Вашем персональном распоряжении. Но вечером. Это ясно?
—Т-так точно, — непонятно для себя заикнулся Муравьёв.
—Вот и славно, Сергей Иванович, — фальшиво улыбнулся полковник. —Вот и славно. Ступайте.
Апостол невольно отдал честь, выпрямившись в спине. Павел Иванович быстрым и прихрамывающим шагом удалился к своей избе. Сергей выдохнул, лишь когда древесная дверь тяжело хлопнула под сильной рукой полковника. В какой момент весь его стержень пропал не знал никто, а в первую очередь — он сам. В нем разом пропадало всё спокойствие, хладнокровность, аккуратность, которая местами становилась надоедливым педантизмом, и причина тому была. Рядом с Павлом весь стержень свой терял Муравьёв, весь рассудок и попытки нормально мыслить. Становился мягким и таким податливым, согласным со всем. И приказы, над коими он ещё месяц назад открыто смеялся из-за сильной наивности и абсолютной неправильности, нынче казались ему самыми верными. На собраниях взгляд бежал лишь за ним. А ответный грозный взгляд серых глаз и насмешливая ухмылка отрезвляли его от этих
девичьих чувств. Но лишь сильнее разгорали его душу. Отзывы свои Сергей также лишь за его репликами оставлял.
И с каждым днём зависимость эта его пугала. Где же Ваш офицерский стержень, господин полковник? Потеряли вместе с совестью? Заодно и рассудком. И эту зависимость Сергей очень
нехотел прекратить, оборвать и просто выкинуть из головы. Но в первую очередь выяснить всё. Расставить точки над «и» и навсегда разрешить все проблемы.
***
—…Оповестить солдат о поднятии бунта, — взглянув на бумаги, произнёс Пестель. —Идите к своим офицерам. Вон, к Бестужеву
Вашему. Говорите с ними о том, что дело начато, о том, что…
—Что же Вы творите, Павел Иванович? — устало вздохнул Сергей.
—А что же творю я, господин Муравьев-Апостол? — с интересом ухмыльнулся Павел, слегка прищурившись и поддавшись вперед.
—Да на кой же чёрт Вы на этого жалкого полезли? — повернулся к нему Муравьёв. —Сдались Вам эти, тьфу ты, шесть тысяч триста на нужды свои. Денег Вам всё мало?
—А вы, господин подполковник, мне в карман не лезьте, — раздражённо произнёс Павел Иванович. —Приказ был Вам ясен?
—Приступлю, как только приказ отдадите.
—Господин Муравьев-Апостол, приказ отдан. Прошу выполнять.
—Есть приступить к исполнению, — грустно кивнул Сергей.
—Приступайте. И держите меня в курсе всех дел. Я надеюсь на ваше благоразумие, Сергей Иванович, — фальшиво улыбнулся Пестель.
—Зря надеетесь, Павел Иванович, ей богу, зря, — отчаянно улыбнулся Апостол. —Я уже совсем из ума выжил. И тому совсем не служба скорая причиной.
—А в чем причина вашей немощности, Сергей Иванович? Приказ был получен? Был. Прошу выполнять мои требования. — Павел начинал злиться. Что-то, в обычно спокойном друге, его настораживало. Будто его подменили, и дали взамен какого-то несносного мальчишку.
—Приказ получен. Прошу прощения за свою ненужную привязанность к вам. Есть приступить к исполнению, — Сергей, пошатываясь, встал с дивана и криво отдал честь.
—К чему все эти реверансы, господин подполковник? — выгнул бровь Павел Иванович. —Приказ должен быть выполнен в кротчайшие сроки, и передан мне.
—Право слово. Ни к чему, — тихо согласился Сергей, кивнув головой. —Верно, шампанское в голову дало.
—Так Вы ещё и пьяны? — Павел разозлился окончательно и дал кулаком по столу. Поведение Муравьёва ему было совершено неясно.
—Пьян? Что Вы, нет! — улыбнулся широко Апостол. —Для храбрости пригубил.
—От Вас мерзко несёт самогоном, а Вы и сам прекрасно знаете, что такое я терпеть не могу — процедил сквозь зубы Пестель. —Бестужев
Ваш Вас спаивает?
—Вовсе нет, — помотал головой Сергей.
—Что ж, — развёл руками Павел, шумно выдохнув носом. —Приступить к исполнению. Я же, в свою очередь, буду обязан исполнить свою часть приказа.
—Я вас услышал, Павел Иванович. Не старайтесь втоптать меня ещё сильнее, — отчаянно вздохнул Муравьёв.
—Так что, господин Муравьев-Апостол, — резюмировал полковник. —Оставим всё ненужное и приступим к работе. Честь имею.
—Я всегда к Вашим услугам. Вы сами знаете. Ведь Вы
мой предводитель.
Пестель вздрогнул и поднял глаза на Сережу. Тот стоял, слегка пошатываясь и криво улыбался, будто дразнится.
—Что за шутки, господин подполковник? — опешив, протараторил Павел.
—Я хочу, чтоб Вы, господин Пестель, почувствовали, какого это, — дрогнул голосом Апостол.
—Я ничего не чувствую, ибо вы, голубчик, занимаетесь непристойностями с Мишелем, — выпалил Пестель. Что-то внутри Сергея тотчас зажглось. Что-то болезненное, обжигающее душу и сердце.
—Я мог бы напомнить вам о ваших связях с Императором, — процедил сквозь зубы Муравьёв. —Но это явно не то, что Вы бы хотели слышать от меня.
—Позвольте, Сергей Иваныч, что это дело отнюдь не Ваше, — язвительно улыбнулся Павел Иванович. —У нас исключительно взаимоненависть, в то время как у вас с господином Бестужевым-Рюминым отнюдь не просто теплые партнерские отношения.
Павел сам не понимал, с чего ему так захотелось насолить Муравьеву, и стереть его мерзкую ухмылку с лица.
—Да что Вы? Взаимоненависть, — вспыхнул Апостол, передразнив. —Себе врать сколько угодно можешь, мне только не ври, Паш.
—Господин Пестель, или Павел Иванович, будьте любезны не фамильярничать, — кротко произнес Пестель, поджав губы. —Вы мне не брат, не сват. Так обращаться извольте к
своему Мишелю, но никак не со мной. Я, как никак, руководитель ваш.
—Прошу сердечно простить меня,
Павел Иванович. Ради всего святого на свете, простите меня, грешного,
господин Пестель. Только знайте, что своей ненавистью Вы лишь сильнее меня к себе привязываете. Но я справлюсь. Главное, чтобы Вы врать разучились.
—Прошу, оставьте сие признание для кого — нибудь
более чувственного, — помотал головой Павел. —Я не хочу, чтобы вы мучились из-за моего нрава и стали жертвой моих идей. Я никогда не скрывал от Вас своих помыслов, и здесь скажу — будьте осторожнее со словами. Ваша привязанность губит Вас самого, а вместе с этим топит и меня.
—Я Вас ненавижу, Павел Иванович, — едко выплюнул Муравьёв. —Ненавижу всем сердцем. И, уверяю, подобное от меня Вы не услышите. Надеюсь, и от Николя Вам такого услышать не придётся
—Наконец — то Вы стали честны с самим собой, Сергей Иванович, — развёл руками полковник. —Быть на два фронта — вещь опасная, а Вы, по всей видимости, любите с огнем играть.
—С Вами честным быть — себе дороже, — дрогнул голосом Сергей. —Надеюсь, Вы будете счастливы. Могу сказать:
прощайте, господин Пестель. Как жаль, что мне придётся видеть Вас, пока я не умру, чему причиной снова Вы и будете.
—Неужели Вы в самом деле говорите то, что думаете? Или просто мстите? — Пестель наклонил голову и чуть прищурился. —Я не буду врать Вам, господин подполковник — Вы один из самых светлых умов в моем окружении. И стало быть, даже умнее меня, — Павел вдруг замялся. —Однако здесь вы ведете себя как глупый и наивный мальчишка. Я же погублю вас, и Вы сами это прекрасно знаете… Но если Вам так будет спокойнее — я без вас дышать не могу, Сергей Иванович. И раз вы прощаетесь со мной, то стало быть, мне тоже надо.
Прощайте, господин подполковник.
—Да и чёрт с ним! — воскликнул вдруг во всё горло Апостол. —Чёрт с ним! Губите, терзайте и источите меня всего! Я весь Вам отдан. Сплетите нитки из моих чувств и всецело истраченных нервов! Не Вы ли авантюрист, Павел Иванович? Не Вы ли
огонь? Так зажгите меня! Боитесь убить меня? Могу сказать, что бояться надо было раньше…
А мщу Вам лишь за то, что ненавижу Вас, как люблю. И делайте с этим, что вздумается! Да хоть пристрелите меня тотчас! — Сергей резко достал из-за пазухи офицерского шарфа блестящий револьвер и тут же перерядил. —Ваш нрав во мне огонь разжигает, так дайте мне в ответ Вас раскрепостить.
Вы же другой.
—Что ж вы делаете, господин подполковник? — нервно усмехнулся Пестель, дергая нитку на рукаве мундира. —Неужели вы готовы бросить всю жизнь на алтарь чувств и мечты? Я авантюрист, и авантюрист ярый. Я своими идеями живу, и отступать от них не намерен, однако Вы заставляете меня мыслить иначе. Мой огонь сожжет вас от одного лишь прикосновения, не оставив и капли наслаждения. Вы будете сгорать в муках и терзаниях собственных чувств ко мне, а я не хочу этот грех на душу брать. Я всегда боялся, что вы привяжетесь ко мне, и, видимо, боялся я не зря…
Вы губите себя, Сергей Иванович, и губите себя безжалостно. За Вами бегают все и в ноги кланяются, потому что видят в вас предводителя, за которым они хоть на край света пойдут. А вы бросаете их, ибо без остатка отданы мне. Вы слишком зависимы от меня, господин подполковник,
слишком. Я не хочу, чтобы вы от собственных деяний погибли
—Спорить я с Вами не в силах, — поднял руки,
сдаваясь, Сергей. —При любом раскладе я окажусь в глазах Ваших глупым и влюблённым мальчиком, что бросил всё из-за… чёртовой привязанности. Не Ваше, позвольте заметить, дело, гублю ли себя я от чувств, али целенаправленно убиваю. Но раз Вы в праве моею судьбой распоряжаться, уж простите, молчать я не мог. Как дурак к Вам под крыло прибежал и доверился. Посмотрите на меня. Взгляните. И что Вы видите? Нравственного калеку, что хотел чего-то, кроме чёртовой холодности. Я был уверен, что найду это
чего-то в Вас, ведь Вы идентичны. Холодны, грубы и просто отвратительны. Но Вы решили, что я не достоин чувств Ваших, умру. Помилуйте, мёртв я давно. Но именно за это я Вас и люблю. Оттого и прощаю все Ваши… дурости каждый раз, Вашу импульсивность. Извините меня за мои же чувства. Об одном прошу: либо скажите, что я такой дурак влюблённый не один среди нас, либо убейте тотчас!
—Я не способен чувствовать, и не способен дать Вам того, чего вы желаете. Я живу лишь собственными идеями и помыслами, но никак не чувствами. Вы аристократ по натуре, а я же… Я же просто человек, идущий по головам ради собственной выгоды, и неужели вы желаете, чтобы я и по вашей голове прошелся? Это я вас не достоин, господин подполковник. Это я не достоин всех чувств, что вы во мне испытываете. Я боюсь сжечь вас своим же душевным пламенем. И я не буду врать Вам — вы не один такой влюбленный мальчишка. Пред вами стоит практически ваше отражение. Но это отражение в любой момент готово уйти, оставив Вас одного с разбитой душой. Неужто вы настолько себя не цените, что готовы бросить всех, ради… меня? — дрогнул голосом теперь и Павел.
—А похоже, что не готов? — раздражённо выдал Сергей. —Не стоял бы я тут перед Вами пьяный, не говорил бы таких речей пламенных. А Вы, Вы всё шлёте меня и шлёте. Я ради Вас готов хоть вдребезги разбиться, а Вы. Эх, Павел Иванович. Вы ведь, и правда, не представляете, насколько я Вас… желаю. Желаю так, что больно мне. Так больно, что хоть тут стреляйся. Врать не буду, желаю. Не думайте на меня извращенцем. Я готов на всё, что прикажете. Хоть застрелиться тотчас. Хотите? Я же… выстрелю. Я ни разу с Вами не шутил. Скажете — выстрелю. А всё потому, что я к Вам в любви, Павел Иванович!
—Оставьте эти вольности, господин подполковник, — оборвал его грозно Пестель. —Я лишь не хочу, чтобы вы в пьяном угаре натворили глупостей. Но раз пока мы с вами настолько откровенны, и завтра, скорее всего, сие откровения забудутся, и я вам признаюсь — вы надобны мне. Надобны больше, чем вся эта революция. И как бы я желал прикоснуться к Вам, хоть на секунду почувствовать силу ваших намерений, но вы пьян, и пользоваться я вами не буду. Не в моих полномочиях решать всю Вашу жизнь.
—Я бы сейчас поцеловал Вас, — с жаром выдал Апостол, склонив голову набок. —Сначала нежно, а потом…и намного жарче. Я, может, и хотел бы прижаться к Вам, обняв за широкую и Вашу вечно сгорбленную спину. Но Вы мне ни пьяному, ни трезвому это не простите.
—В ночи правды нет, — произнёс вдруг полковник. —Ночь пройдёт, наступит утро ясное…
—Тогда и поговорим, — кротко кивнул Сергей. —Простите меня за этот сумбур. Мне стоит… проветриться. Доброй ночи Вам, Павел Иванович. — Дверь тихонько скрипнула, и Сергей удалился.
—Знаю, счастье нас с тобой ждёт, — прошептал тихо Павел и устало потёр переносицу.
Он и думать не смел, что когда-нибудь ему придется изъяснятся на такую тему… И не с кем-то там, а с Муравьевым-Апостолом. Он всегда думал, что у того какие-то связи с Бестужевым. И то было ясно: тот молод, чувствителен, даже, в какой-то степени, достаточно наивный. Мишель пока не обременен грузом ответственности и возраста, из-за чего может любить и не боятся этого. А он… А он староват, чуть прихрамывает, с вечными головными болями из-за контузии, всецело отданный идее революции и переворота. С резкими чертами лица, иногда жестокий и грубый, он не понимал, как можно его
полюбить. Видеть в нем предводителя, и быть готовым идти за ним хоть на край света. Это было настолько неожиданным, что Павел Иванович до сих пор не мог прийти в себя, однако одна навязчивая мысль крутилась в его голове, не желая забыться.
Сергей Иванович Муравьев-Апостол влюблен в него…
Муравьёв же плёлся по пыльной утренней дороге, срывая попутно колышущуюся траву. Шёл на повинную. Самолично на казнь. В голове его царил беспорядок. Где же так суждено, чтобы Павел Иванович с кем-нибудь откровенничал, а тем более в чувствах сознавался. А вдруг это шутка была, проверка какая? И теперь, помимо безразличия и холода, добавится и ненависть вперемешку с презрением. «Не видано, Сергей Иваныч, чтобы друг друга мужчины любили. Офицеры к тому же! Стыд Вам и позор на всю жизнь! Смеются над Вами, а Вы и рады? Дурак. Наивный и глупый, похуже Бестужева всякого
Вашего»
Так продолжаться не могло. Раз начал, дело довести до конца надо было. Да и тем более, обещался он прийти утром, да переговорить. Выяснить всё. И было до ужаса страшно. Так, что в венах кровь стыла лишь от одного осознания его презрительного и надменного взгляда.
—А Вы, вижу, бодрствуете, Сергей Иваныч? — раздалось вдруг за спиной. По ней тут же пробежал дикий холод, вперемешку с липким потом, напоминающим декабрьский мелкий снежок.
—А я и не ложился, — пожал плечами Муравьёв, криво улыбнувшись, и осторожно развернулся. —Не шёл сон как-то. Вовсе не шёл. Я и решил к речке пройтись. Умыться, искупаться может.
Он замолчал, и исподлобья глянул на полковника, поджав губы. Пестель тоже не пылал уверенностью. Они оба стояли, разглядывая окружающие их предметы, усердно стараясь не смотреть друг другу в глаза.
—Вода пьяных не любит, — с некой злостью и отвращением произнёс полковник. —Ну что ж, господин подполковник, — Павел Иванович замялся, думая, что говорить дальше. —Не хотите ко мне заглянуть? На улице прохладно, так и простудится недалеко…
—Да, действительно. — В подтверждение своих слов, Муравьев поежился и натянул рукава льняной рубахи на оледеневшие кисти.
До избы они шли в тишине, по разные стороны узкой, скользкой от росы, тропинке, стараясь не соприкасаться друг с другом. Пестель изредка поглядывал на задумчивое и смущенное лицо Муравьева, а потом отворачивался, будто ничего и не было. Он хотел завести хоть какой-то диалог, чтобы избавиться от гнетущей тишины, но слова никак не хотели подбираться и строиться в цельное предложение. И спустя пару таких попыток он забросил эту идею, решив, что пусть лучше они будут идти в тишине, нежели выдавливать из себя слова, и после замолкать, в незнании, что говорить далее.
Они оба резко замерли, когда пред ними показалась массивная темная дверь с резной ручкой. Она словно стала знаком того, что разговор неизбежен, и нужно что-то делать. Пестель резко мотнул головой, словно опомнился, и открыл дверь, пропуская Муравьева в натопленную избу, после чего аккуратно закрыл дверь и облокотился на косяк.
—Чаю не желаете? — Он прошел к начищенному золотистому самовару. —Или изволите чего покрепче? Хотя, возможно, после Вашего вчерашнего опыта и от запаха воротит.
Эта фраза была произнесена с усмешкой, и будь это сказано при других обстоятельствах, то можно было и посмеяться. Однако Павел Иванович лишь поджал губы, и отвернулся к окну, Муравьев — Апостол вдруг занялся разглядыванием собственных сапогов.
—Как-то, знаете ли, — тихо произнес Сергей. —Ничего особо и не хочется.
—В самом деле? — Пестель удивленно вскинул брови и посмотрел на него. —Однако вчера вы были другого мнения…
Сережа потер переносицу и шумно выдохнул.
—А вы «вчера» не вспоминайте, господин полковник. Что было, то прошло, и не в нашей с Вами воле что-то менять.
—Так и знал, что все речи Ваши окажутся пустыми и никчемными, как только алкоголь в Вас выветрится. — Павел Иванович грустно ухмыльнулся, пригрозив пальцем. —И верить Вам смысла никакого не имеет.
Он прошел к невысокой деревянной табуретке, сел на нее, закинув одну ногу на другую, и пристально уставился на Сережу. Тот сидел на стуле в противоположном углу избы и уныло кивал головой. Вся уверенность разом улетучилась, и разговор сходил на «нет». Все заготовки забылись, да и надежда на то, что они спокойно всё обсудят исчезала, как утренний туман.
—А Вы, господин Пестель, видимо уже совсем веру в народ
свой же потеряли на юге своём? В сущего якобинца превратились, всех под одну гребенку распределяете, — Муравьёв гордо поднял голову и с жаром посмотрел на полковника.
—Я лишь являюсь реалистом, и ложных надежд, по отношению к другим, не испытываю, — Павел Иванович тоже поднял взгляд и продолжил. —И некоторым стоило бы этому поучиться, а не разыгрывать в пьяном угаре спектакль.
Он презрительно дернул верхней губой и слегка прищурился, сверля взглядом Сережу и пытаясь вывести того на честный разговор. В нем играла не столько уверенность, сколько тотальное недоверие к окружающим. К их словам, действиям,
чувствам. В любой момент он был готов принять предательство, и эта готовность, в скором времени, сделала его грубым и черствым, истинным революционером, не боявшегося пройтись «по головам», если ему что-либо потребуется. И он боялся… Боялся разочаровать Муравьева и сделать того таким же, как он сам. Разбить его, сломать, тем самым подвергнуть и других людей такой участи. Того же Бестужева-Рюмина, что искренне верил Сергею и был готов исполнять любое его поручение.
—Я никогда не врал Вам, и врать не буду. — Сергей слегка освободил тугой ворот рубахи и потер вспотевшую шею. —То, что Вы вчера смели слышать — чистая правда, от которой я отрекаться не намерен. Хотите услышать снова? Так я повторю.
Он замолчал, встал со стула и хотел было подойти к Павлу Ивановичу, но резко замер, будто просил разрешения. Пестель вздрогнул и шумно вздохнул, инстинктивно двигаясь на табуретке назад, словно отгораживаясь от…опасности?
—В самом деле, господин Пестель, что же вы молчите? — развёл руками Муравьев, наигранно улыбнувшись. —А я и сам, без Вашего дозволения скажу! — Апостол сделал шаг вперед и вновь поправил воротник почти прозрачной рубахи, шумно сглотнув. —
Я люблю Вас, Павел Иванович.
Пестель нервно проследил за острым дёрнувшимся кадыком, и устало выдохнул, до боли стиснув зубы.
Люблю. Павел осторожно привстал с табуретки и поднял на Сергея свой взгляд, облокотившись на стол.
—Что, Павел Иваныч, страшно? — усмехнулся Сергей, разведя вновь руками. —Вижу, что боитесь Вы этих чувств. Боитесь, как огня, хотя сами кого угодно разожжете. Давайте, скажите, что не так.
—Не мелите, что зря, Сергей, — помотал головой Пестель. —Ерунду говорите, тошно.
—Ах, ерунду? — вспыхнул Муравьёв снова. —Ну, я Вам ручаюсь доказать, что не ерунда это вовсе.
—Довольно аргументов, — отмахнулся полковник. —Как же докажете то? — и тут же усмехнулся.
—Лично, — качнул головой Апостол и в мгновение примкнул к чужим губам, в два шага преодолев всё расстояние.
Пестель опешил. Замявшись и обомлев, полковник ошарашенно взмахнул руками, стараясь не то Муравьёва оттолкнуть, не то лишь сильнее прижать к себе. Эта неопределённость мелькала даже здесь. И Сергей это видел. Чувствовал, как страшно товарищу, как непривычно и боязно ему довериться. Не было такого, чтобы любил кто Павла, чтобы заботились о нём и делали для него что-то хорошее. Видели на лице его лишь дурные свойства. Их предполагали – они родились. И сам себе выдумал Пестель, что не любит и не умеет. Любит. Как ещё любит и умеет! Боязно только. Не поймут, не захотят понять и даже не постараются. Значит, не умеет? Видимо, так. И все эти дурные мысли, что зря, Сергей и старался развеять.
Развеять лаской и любовью. С жадностью целуя сухие и обветренные губы, подрагивающие от горячего дыхания. Поглаживая большим пальцем напряжённые скулы, изредка останавливаясь, чтобы заглянуть в глаза цвета утреннего серого Васильковского неба. Всё это время Павел неумело и абсолютно
не в такт двигал губами, всё ещё не понимая, что творится с ним и его телом, откликнувшимся такой странной реакцией. Таить свои чувства больше было невозможно. Да и ни к чему. Пестель поддался вперед. Так безжалостно и горячо целуя родные теперь губы, изредка покусывая их, Павел боялся, что это вот-вот закончится, оттого, отстраняясь, прижимался к Сергею разгорячённым лбом и дышал в приоткрытые губы, переводя сбивающееся рваное дыхание.
Руки свободно теперь взлетали от поясницы до вспотевшей шеи, проводя пальцами по линии выпирающего позвоночника. Руки свободно теперь блуждали по телам друг друга, исследуя и наслаждаясь обретенной возможностью
чувствовать. Чувствовать свободу и истину без наигранной ненависти.
С одной стороны, все их действия казались совершенно наивными, хрупкими и неумелыми. И, казалось, любой лишний звук мог нарушить образовавшуюся атмосферу свободы и полного отсутствия боязни.
Однако, на самом деле, это было таким жарким и долгожданным, что даже если бы где-то прогремел взрыв, это было бы абсолютно незначительным в сравнении с тихими стонами, срывавшимися с их алых губ.
Муравьев-Апостол вдруг резко отстранился и легко повалил Павла на разложенную ко сну тахту. Деревянные доски днища вдруг тяжело заскрипели под крепкими телами, и оба нелепо, как-то по-мальчишески и детски расплылись в улыбках.
Вся мужественность и стержень полковника куда-то пропали. Настойчивым и
смелым должен теперь быть Сергей. Даже не так. Тем, кому Павел мог бы довериться. Тем, кому снаружи грубый и отважный полковник покажет свою мальчишескую, детскую боязнь и глупые страхи. Тем, кто лишь усилит его любовное убийственное пламя, а не постарается затоптать. И это казалось ему невероятным и невозможным. Ему ведь страшно не меньше. Вся эта спонтанность, податливость и нервные вздохи, тихие стоны и ледяные руки под рубашкой, рваное дыхание на шее и губах, сами губы, которых он так желал – всё это напрочь выбивало из колеи и переворачивало внутри верх дном.
Дрожащими руками снимал полковник с Муравьёва рубаху, внутри проклиная себя за внезапную робость. Он затуманено посмотрел на Муравьёва. Тот на миг вдруг остановился, а после чего тепло улыбнулся и крепко сжал руку Пестеля в своей ладони.
—Я люблю тебя, — прошептал Апостол, сдувая прядь волос со вспотевшего лба. —Ты мне веришь?
Павел на секунду перестал дышать. Казалось бы, что тут думать, какие вопросы. Вот он, Муравьёв персоной собственной, перед ним в распахнутой, почти снятой рубахе стоит. За руки его держит. Губы его красные от поцелуев. Глаза нервно мечутся по лицу его, словно сами ответ ищут. Не говори, мол. Не надо. Не смогу я это услышать. А теперь было всё равно. Что подумают и кем на них? Что уважаемый полковник Муравьёв-старший об этом скажет? Что и как они будут чувствовать? Нынешним днём жил Павел Иванович. Не думал о последствиях. Может быть и зря, но точно не в этой истории и точно не сейчас.
—Верю, — прошептал Пестель в ответ и крепко сжал ладонь Муравьёва в своей кисти.
Он правда верил. Искренне. По-настоящему верил.
И может всё, что они делают сейчас, кажется не более, чем порывом страсти. Все эти неспешные и неожиданные касания, легкие поцелуи и юношеские лукавые улыбки. Но именно это делало их счастливыми. И они верили в свое счастье.
Искренне.
По - настоящему. 
