Как и всегда

День начинался, как и всегда. Подъем в конце часа Тигра (1), чтобы с приходом часа Кролика (2) заняться медитацией, продолжая напитывать даньтяни светлой ци, что изобилует в округе, и тем самым развивать их. Стоит прозвенеть колоколу, башня с коим расположена у входа на полигон, как надобно подняться, прерывая медитацию, и пойти на тренировку. Чтобы снова, как изо дня в день до этого, сразиться со всеми старшими адептами пика, безрассудно бросающими ему, главному ученику Байчжаня, вызов, и победить их. Ничего нового. Обыденность. Рутина. Слабаки. Лю Цингэ уже привык к этому своеобразному ритуалу. Единственное, что выбивалось из колеи, это наступающая Ежегодная Битва. В честь сего события даже мастер Сунь Фанг (3), что является дальним потомком уважаемого Сунь Цзы (4), хозяин вершины Сотни Битв, решил спуститься к своим адептам.

***

Это утро ничем не отличалось от прошлого. Подъем за кэ (5) до конца часа Тигра, каждодневная утренняя медитация, сражения со старшими на тренировочном полигоне, пресный завтрак. Но этим днём они спустились на мечах с Байчжаня, он и пара других старших адептов (никчёмных слабаков) сопровождали господина Сунь Фанга на Ежегодную Битву. Они лишь обязаны показать силу пика Байчжань. Как и в том году. Ничего нового. На него снова все пялятся. Надоедает. Мешает. Все, почему-то, видят не его, Лю Цингэ, они видят за ним мощь и богатство клана Лю, а, обращая взгляды на него самого, видят только смазливую (черт возьми!) внешность. Они не желают замечать его прилагаемых к тренировкам стараний, его несравненной с другими адептами вершины Сотен Битв силы и мастерства владения несколькими боевыми искусствами. Как всегда. Бесит. — Но ведь, помнится мне, бессмертным фениксом становятся не из-за красоты, а благодаря силе и уму, — мягким, но крайне уверенным в своём суждении тоном произнёс кто-то недалеко от него. Лю Цингэ обернулся. Неужели в этом стаде есть кто-то здравомыслящий. Ученик с Цинцзин, верхние одеяния цвета цин чётко давали понять, кто стоит перед ним. Прислушавшись к шепоткам, как бы это не раздражало, они всегда преследуют всех, кто как-либо выделяется, можно было судить, что юноша, сказавший очевидную умную вещь, которую не хотят признавать адептки с Сяньшу, был недавно вошедшим в секту новичком, который почти сразу получил расположение главы Цинцзин и уже считался главным учеником их пика. Шэнь Цинцю. Шэнь Цзю. Будто почувствовав на себе его взгляд, Шэнь Цинцю обернулся, за мяо (6) до этого раскрыв перед своим тонким, как у девушки, лицом веер, скрывая лёгкую улыбку, расцветшую на губах при мудрых словах. Можно было заметить, как немного взлетели брови и чуть округлились зелёные, необычные глаза. Возвышенность сменилась заметным недоумением, Шэнь Цзю, не отводя от него взора, тыкнул острым, как он подозревал, локтём в бок Юэ Цинъюаня. Который, меж прочим, ни разу не отошёл от Шэнь Цинцю ни на шаг и недовольно сверкал карими глазами, стоило кому подойти к ученику пика Цинцзин ближе, чем на чжан (7). Будто дракон охранял сокровища. В Лю Цингэ вскипело негодование, когда на него грубо указали веером, тем самым, что только недавно был открыт, прикрывая растянутые в улыбке уста, а сейчас, словно меч остриём вперёд, направлен на него. Цинъюань взглянул на него, а после на Цинцю, и, склонившись к тому, что-то прошептал. Слухи от такого благородного человека. Мерзость. Это не могло быть не слухами, ведь вид Шэнь Цзю показывал непонятную эмоцию. Неприязнь? Презрение? Удивление? Неприятное удивление? Что это было? После слов этого Юэ, Цингэ, конечно, уважает его силу, но сплетни… Он был более высокого мнения об этом человеке. После слов Юэ-шисюна, Амитабха, ему даже, в некоторой степени, отвратно теперь называть этого человека своим «шисюном», Шэнь Цзю стал более открыто на него пялиться. Снова. Как и все они. Шэнь Цинцю отвёл от него взгляд, как только горные лорды объявили о начале Ежегодной Битвы. Лю Цингэ же продолжал из-под ресниц поглядывать на Шэнь Цзю. Юэ ушёл до начала самого действа, ведь, традиционно, первыми выступают ученики с Цюндин. Ушёл и унёс с собой всё безраздельное внимание ученика вершины Безмятежности. Взор Цинцю, долгое время остававшийся бесстрастным, вспыхнул, стоило тому заметить Юэ-шисюна. Весь лик того наполнился некой нежностью, тёплой радостью и гордостью за товарища, близкого. Мельком посмотрев, что творится на площади, Цингэ захотелось невежливо рассмеяться. Ладно, он признаёт, что Цинъюань силён. Но смотреть, как тот красуется перед Шэнь Цзю, будто перед девой, с которой хочет обручиться… Амитабха, о чём он думает?! Стоило мастеру Цянь Сюаню назвать следующих, что будут участвовать в поединке, как всё его внимание вновь занял Шэнь Цинцю, которого поставили ему в соперники. О чём думали лорды, выбирая ему противника? Ему оставалось лишь пренебрежительно фыркнуть, видя, как его партнёр решительно направился на поле, вставая перед ним. Храбрится. — Видя, кто мой противник, я не стану вынимать Чэнлуань, — сказал прямолинейно Лю Цингэ. Они же не считают, что он будет драться с безоружным? Он ещё имел собственное достоинство. Он сразу понёсся на замершего в думах Цинцю. Нашёл время думать. А потом, с видом оскорблённой девушки (видя такое лицо, Цингэ не мог воспринимать его по-другому), неумело отразил его удар. И так снова, и снова. Лю Цингэ чувствовал себя так, будто избивает младшего адепта их пика, который, ещё не зная всех порядков, в чём-то успел провиниться. Разница лишь в том, что Шэнь Цзю, ко всему прочему, не виновен в том, что выбрали его, а не кого-то другого. Не прошла и треть кэ, как Цингэ перекрыл духовные меридианы открывшегося Цинцю. Он просто не мог позволять этому продолжаться. Слишком уж похоже на избиение подневольного раба бамбуковыми палками (8). Жестоко со стороны бессмертных мастеров. Бесчестно со стороны Цингэ. Несправедливо к Шэнь Цзю. Цинцю выглядел слишком униженно, его совесть просто не могла позволить ему мучить слабого. Цинъюань подбежал к ученику вершины Цинцзин, протягивая руку, чтобы не то ухватить за длинные зелёно-голубые рукава, не то похлопать утешающе по плечу. И Цинцю, в который раз он удивляет Лю Цингэ, оттолкнул Юэ-шисюна, выпрямляясь и расправляя гордо плечи, несмотря на всё ещё видно душивший груз поражения. Истинное лицо безмятежности. Даже брошенный им, Цингэ, камень ненадолго тронул поверхность умиротворённых вод в глазах Цинцю. Как феникс, сгоревший под невыносимым жаром солнца, чтобы восстать из пепла и быть вторым солнцем, не в небе, на земле. Лю Цингэ было, да прости же его Амитабха, плевать на что-то говорившего сейчас мастера. Весь его взор, казалось, выделял одну точку во всей Поднебесной. Шэнь Цзю. Побеждённый, но не полностью. Согнувшийся под его напором, но не сломанный. Великолепный. Вокруг того кружил, как пчела у благоухающего цветка, Цинъюань и только подошедший Цинфан, который взял того за запястье, умудрившись не обжечься редкой красотой, пылающей зелёным огнём во всём его существе. Шэнь Цинцю поклонился Му Цинфану, а его, такого же, как и тот, главного ученика своего пика, удостоил лишь прямым взглядом и боевым веером, направленным в его сторону. Раздражение бурлило кипятком в нутре (отвергнутого, почти как Юэ Цинъюань?) Цингэ, шпаря обжигающей волной по внутренностям, по всем доселе спокойным даньтяням, и доходя куда-то до горла, заставляя задыхаться жаром. Слова, произнесённые в горячности, вылетели изо рта, стремясь отвлечь зачарованного изяществом Шэнь Цзю Цинфана от самого Цинцю и пекущегося о том, как наседка носится с яйцом, Цинъюаня. А также задеть гордого, как позже выяснилось, ученика пика Безмятежности, лишь бы не забыли о нём. — Результат боя был предрешён с самого начала. Прости. Этому слову хотелось сорваться с языка, выпрашивая прощения за резкость. Но он никогда и ни перед кем не извинялся. Но Цинцю перед ним, казалось, поперхнулся воздухом, застыв нефритовым изваянием, и уязвлённо смотрел на него. Его скулы и уши немедля покраснели, чуть приоткрывшиеся губы задрожали, а на дне малахитовых глаз полыхнул ядовито-зелёный огонёк, что разросся пожаром негодования, питаемый внутренними демонами, которые, Цингэ не сомневался, жили в изумрудных омутах. «Па!» Боль отрезвила заглядевшегося Лю Цингэ, пульсируя ровно в центре лба. Его… ударили? Взгляд метнулся к красному от ярости Цинцю, что больше не сжимал в руках свой тешань(9). Они застыли вдвоём в оглушающей тишине, Цингэ казалось, что он может прекрасно услышать чуть свистящее дыхание Шэнь Цзю. Вот он какой. Гордый. Стоило развернуть карту, как обнаружился кинжал (10), да? Горделивый. Подлый. Он нахмурился, а из плотно сжатых в полоску губ, что сейчас приподнялись немного в оскале, приглушённо вылетало нутряное рычание. Взор застилала красная пелена, и в поле зрения остался лишь благородный Цинцю, в глазах которого, верно, промелькнуло осознание того, что он сделал. Правильно. Пусть знает. Рука рефлекторно легла на рукоять Чэнлуаня, что на протяжении боя скрывал свой яростный блеск наточенной стали в ножнах. Но внезапно перед Шэнь Цзю встал Юэ Цинъюань, своей массивной фигурою загораживая тонкого, как бамбук, Цинцю, и так же, как и Цингэ, обхватил ладонью эфес (11) необнажённого Сюаньсу. Казалось, что перед глазами краснее стать не может. Он ошибся. Хотелось броситься на Цинъюаня, даже зная об его ужасающей силе, прорваться и вонзить клинок в Цинцю. Прервал двух главных учеников грудной раскатистый смех, от которого все вокруг вздрогнули, будто это всё же мечи столкнулись. — Вот уж, правильно говорят — синее рождается от голубого, но гораздо гуще последнего (12)! — всё ещё сотрясаясь от заливистого хохота, проговорил мастер Сунь Фанг, насмешливо оглядывая юношей, — Помнится, Цянь Сюань после своего первого проигрыша, не удержавшись, пнул меня по голени. — Этот учитель никогда не вёл себя подобным образом. А что до моего ученика… — Цянь Сюань со щелчком раскрыл веер, расписанный покрытыми снегом горами, спрятав нижнюю половину лица за ним. Мастер вершины Цинцзин окинул своего ученика взором, в котором не читалось презрения, только что-то, вроде насмешки родителя над несведущем ничего ребёнком, — Я сам займусь его наказанием за столь недостойное поведение. Сунь Фанг подозвал Цингэ к себе, махнув широкой ладонью. Встав немногим сзади лорда Байчжань, Лю Цингэ принялся обдумывать своё поведение, как и поведение Шэнь Цзю, совсем не внимая тому, что говорил мастер. За что он взбеленился? Шэнь Цинцю — подлец, змея, пригретая на груди, тот, на чьих устах мёд, а за пазухой — нож. Но у того же даже нет собственного оружия, разве можно считать веер, — пусть и с металлическими спицами внутри, — полноценным оружием? Знал бы он, как ошибается, назвав тешань в музыкальных пальцах Цинцю неполноценным оружием. Не будь у Цингэ меча, он бы, наверно, бросился на противника с кулаками… А что может сделать белоручка с вершины Безмятежности, чьи руки сжимают в основном не эфес меча, а тонкое древко кисти, под чьими пальцами поёт не железо — струны циня? Аристократ, пусть, как и он, что никогда не дрался с мальчишками в подворотнях, а лишь учил в поместье шесть основных искусств. Кто бы мог ему сказать, что Шэнь Цзю не только дрался в подворотнях, ему приходилось воровать и убивать, лишь бы пробиться и выжить. Но в шести искусствах есть мастерство владения мечом. Что-то не складывалось, мысли клеились, как переваренный рис. Аристократ не может не знать важность культивирования с раннего возраста. Цинцю же шестнадцать, и он только начал восходить вверх по дороге пути самосовершенствования (Цингэ не мог не заметить недоразвитые меридианы юноши, когда блокировал их). Почему он так поздно начал? Проблемы со здоровьем? Он не выглядел больным, и светлая энергия в его теле циркулировала нормально. Деньги на учителей или материалы? У аристократов или, хотя бы, купцов не должно быть проблем с этим. Этим. Мысленный поток прервала мелодия гуциня, лёгкая, как движение ветра вокруг. Мелодичный голос Шэнь Цзю трепетно протягивал слова, что разносились над тренировочным полем, в миг ставшем сценой для музыканта. Длинные пальцы прижимали струны к деке (13) и задевали их, вытягивая из цисяньциня (14) музыку, что терялась под звучанием мужского уверенного голоса, который пел, заставляя неспокойное сегодня сердце стучать также быстро, как это было после нескольких сяоши (15) тренировки с мечом. — И сердце бьётся едва-едва, И гулок стук его в тишине — Твои зелёные рукава Мне грезятся в полусне. Точно — великолепный. Единственная связная мысль, оставшаяся в голове, удивительно пустой, как в бою. Ему казалось, что он уже простил ему и тешань, запущенный в лоб со злости, и неусмиримо колотящееся сейчас сердце, и спутанные в клубок мысли. Как не простить? Небесная Императрица, Феникс, не сравнится сейчас с его великолепием. Навряд ли и портрет передаст всю его красоту и возвышенность через бумагу, штрихи кисти и краску. Лю Цингэ, пусть и являлся потомком высокого рода, он уделял куда больше внимания боевому искусству, чем мастерству слова, каллиграфии и живописи, посему стольких ярких слов, способных описать несравненность Шэнь Цзю, у него не было. Но песня закончилась, как песок утёк сквозь его пальцы. Буквально за мяо поднялся гомон, все принялись резко нахваливать навыки Шэнь Цинцю, те, кто посмелее, подходили и говорили это ему в лицо, получая чуть смущённую реакцию, если можно было судить по глазам, что не были закрыты боевым веером. Остальные лишь шептались за спиной. Трусы. Хотя о нём можно было сказать то же самое. Поразительно. Старший ученик Байчжань, и боится сказать кому-то два-три слова. Уму непостижимо. Он видел удаляющуюся спину Шэнь Цзю, развевающееся светло-зелёное верхнее одеяние в море белоснежных с разноцветными вставками ханьфу других адептов. Ему безумно хотелось подбежать и дёрнуть за рукав, заставив обернуться и обратить внимание… И, вероятно, замяться, вымолвив очередную грубость. Он не мастер своего языка, подвешен он явно не той стороной. И, он же не тряпка, собрав всю волю, он упрямым шагом направился к Цинцю, который уже готов был встать на меч своего учителя и улететь в тот же миг на вершину Цинцзин. — Несравненный Огурец! — над площадью прокатился звонкий крик, настолько звонкий, что у Цингэ, стоящего довольно далеко, заложило уши. Лю Цингэ, не сдержавшись, скривил лицо в отвращении. По толпе снова пронеслись шепотки, шорохом, будто по траве разом проползли тысячи змей. Амитабха, как раздражает. Лю Цингэ хотел отвернуться и продолжить путь к замершей, видно, в шоке, фигуре Шэнь Цинцю, как тот бросился к источнику голоса, к какому-то безымянному адепту с Аньдин, и, наплевав на все приличия, набросился на того с объятьями, крепко прижимая к себе невысокое тельце в голубых одеяниях. Сбоку было прекрасно видно, как губы Шэнь Цзю приоткрывались, почти касаясь уха заклинателя, нашёптывая что-то. Те, наконец, отлипнув друг от друга и видя потрясённую толпу, принялись нелепо оправдываться, пока Цингэ напряжённо скользил взглядом по щекастому пареньку с вершины Стабильности, немногим позже заметив, что Цинъюань так же пожирал его горящими праведным негодованием глазами, полыхая ощутимой жаждой убийства. Кажется, он тоже преуспел в этом, ведь все разумные постарались освободить пространство на чжан вокруг них. Поэтому, выслушав все те оправдания, что грязью лились на их бедные уши ушатами, Лю Цингэ захотел снова попытать удачу и подойти к ученику пика Безмятежности, но, как и сяоши назад, Юэ Цинъюань загородил Шэнь Цинцю своей спиной и, дождавшись, пока тот улетит с лордом Цинцзин, пошёл «провожать» мышь с Аньдина, при всём этом имея довольно угрожающий вид. Ну и кто поверил в твои «добрые» намерения? Вернувшись на пик Сотен Битв ближе к часу Собаки (16), Лю Цингэ поспешил омыться в холодном пруду. Чувствовать, как с плеч сползают грязные от пыли ханьфу, а кожа, страдая от нескольких слоёв одежд, потная и липкая, очищалась, было удовлетворяюще, из-за чего водные процедуры были второй отрадой Лю Цингэ на пике Байчжань (17) — первой были тренировки с мечом. Сейчас, когда он проводил с нажимом рукой, сжимающей мыльный корень, по телу, отчего-то представлялись длинные пальцы, терзающие струны и выуживающие незамысловатую музыку из цисяньциня. Час Свиньи (18). Недавно прогремел на округу колокол, извещая о начавшемся отбое. Как и всегда. Лю Цингэ, лёжа на циновке в своей комнате, выделенной ему, как главному ученику, смотрел в потолок за неспособностью заснуть. Странно, обычно в это время он уже находился в Царстве Снов. Мысль, незаконченная тогда, на Ежегодной Битве, не хотела возвращаться, сколько он не пытался вспомнить, о чём тогда думал. Пытаясь хоть как-то прогнать события ушедшего дня, в голове стоял лишь образ в ханьфу цвета цин. Возвышенный и внеземной, будто Небожитель. Неловкий и неумелый в бою. Ослабленный без тока светлой ци в теле и униженный поражением. Яростный и невероятно гордый, как орёл, пролетающий в Небесах над Цанцюн. Эфемерный, как призрак, и ничем не тревожимый при игре на гуцине. Тёплый, как дневное солнце, и ласковый с тем… Бр-р, адептом с Аньдина, вот уж о ком вспоминать не хотелось, но сознание, издеваясь над ним, подкидывало моменты, где Цинцю трепетно прижимал к себе пухлощёкого юношу. Он пытался выкинуть его из мыслей. Он жмурил глаза до чёрных мушек перед собой. Но на обратной стороне век, словно выжженный там, видел мягкий лик Шэнь Цзю, который улыбался, скрывая расписным тешанем улыбку, которую было видно сбоку, где и стоял Цингэ. Подло, как шпион, он всматривался неосознанно весь день в черты лица его, стараясь всё запомнить, чтобы с безупречной точностью воспроизвести в памяти ночью, лёжа на, как никогда раньше, жёсткой циновке.

***

Он встал, как и всегда, за кэ до часу Кролика. Цингэ не выспался, проспав от силы три, если не два сяоши. Незнакомо. Сегодня ему, в первый раз за пребывание в секте Цанцюн, приснился сон. К утру он ничего не помнил, но в мыслях — приятная пустота, как и вчера, когда Шэнь Цзю играл на цине, как и всегда, когда он сражался в своё удовольствие, а в теле поселилась почти незаметная приятная истома, которую он списал на недостаток сна. Странно. Непривычно. Сев в позу лотоса, Цингэ пытался отрешиться от мирского и помедитировать. Но у него не получилось. Думы не желали покидать его, из раза в раз напоминая о вчерашнем, сердце заходилось заполошно, стоило прикрыть глаза и увидеть, будто наяву, образ Цинцю в светло-зелёном ханьфу. Лю Цингэ знал, что такое состояние может привести к отклонению ци, которое, в свою очередь, приведёт к повреждению золотого ядра, что на время приостановит совершенствование любого. Юноша просто продолжал сидеть в позе лотоса, глядя на рассвет, что виден был из открытых ставней. Впервые Цингэ не медитировал утром, как всегда. Ново. Отчего-то пугает. Прозвенел колокол, что находится у входа на полигон. Лю Цингэ поднялся, надевая на нижнее нательное бельё наплечное одеяние, запахивая его на правую сторону (19). Взяв ножны с Чэнлуанем с подставки, он направился к тренировочному полю. Поразительно. Во время боёв он снова тонул в мыслях, порой ему чудилось, что он бросается с обнажённым клинком не на старшего адепта, а на Цинцю, беззащитного, с одним лишь веером, что сжимают тонкие пальцы. Из его рук почти пару раз выбили меч. Дикость. Уже по-настоящему пугает. Лю Цингэ скоро привыкнет к этому своеобразному ритуалу — просыпаться с мыслями о Шэнь Цзю, вспоминать о юноше с Цинцзин в любое время и засыпать с мыслями о нём же. Но даже так дни не кажутся больше рутинными. Как и всегда… Но всё равно необычно. Волнующе. Удивительно. И больше не пугает.

---

Сорри, у этого автора примечания никогда не влезают в комментарий к части人(_ _*). Час Тигра (1) — время с 3 до 5 часов утра (автор: *вспоминает Ланей, которые встают в 5 (ノ_<。)ヾ(´ ▽ `)*). Час Кролика (2) — время с 5 до 7 утра. Сунь Фанг (3) — прописывал это в «Вечере на Сяньшу», совесть не позволяет мне делать второстепенных персов из разных эпох, поэтому Сунь Фанг — пра (не знаю, сколько ещё пра)-внук Сунь Цзы. Сунь Цзы (4) — китайский стратег и мыслитель, живший в VI веке до н. э. Автор знаменитого трактата о военной стратегии «Искусство войны». Следовательно, семья Сунь в моём фанфике — семья, непосредственно связанная с военным делом. Кэ (5) — 15 минут. Мяо (6) — секунда. Чжан (7) — мера длины, в современном исчислении 3,2 м (в древности 1,9-3,4 м). Избиение бамбуковыми палками (8) — вид наказания в Древнем Китае (на самом деле, это почти самое лёгкое в степени тяжести наказание, способы пыток же лучше не видеть…). Тешань (9) — боевой веер, подаренный Шэнь Цинцю Цянь Сюанем в 8 главе. Когда карту развернули, обнаружился кинжал (10) — китайская идиома, в наши дни она используется для описания того, как выясняются настоящие намерения человека. Эфес (11) — часть клинкового холодного оружия, за которую держат оружие рукой. Синее рождается от голубого, но гораздо гуще последнего (12) — китайская пословица, обозначающая, что ученик превзошёл учителя. Дека (13) — если говорить простым языком, то подобие ладов на грифе гитары, струны прижимают к деке таки же образом, только в другом положении. Цисяньцинь (14) — ещё одно название гуциня. Сяоши (15) — час. Час Собаки (16) — время с 7 до 9 вечера. (17) — простите, у автора хэд на чистоплотного Цингэ (*´▽`*). Час Свиньи (18) — время с 9 до 11 часов вечера. (19) — я не стал расписывать все слои одеяний, мне нравится считать, что их 3-4, когда на самом деле их количество может достигать 8. Верхние одежды запахиваются исключительно на правую сторону; считалось, что на левую запахивают варвары.