Как и всегда

Лю Цингэ надеялся, что этот день не будет чем-то разительно отличаться от прошлых. Разве что за небольшими исключениями. Он был бы не против, оброни вновь Шэнь Цзю где-нибудь в окрестностях Цанцюн свой веер. Да. Определённо. Брать в руки тешань ему приносило особое удовольствие, как и раскрывать его, являя миру зеленеющую бамбуковую рощу на полотне веера и надпись, что ложилась поверх пейзажа широкими, но от того не становящимися небрежными мазками. Цингэ нравилось представлять, что недавно древко этого тешаня было зажато в длинных, тонких почти по-девичьи пальцах, что до этого он, повиснув свободно на поясе заклинателя, чуть бил кончиком его бедро, скрытое множественными слоями ханьфу, что расписная ткань на бронзовых спицах прежде неоднократно касалась края небольших лепестков губ Цинцю... Нет. Он не об этом должен сейчас думать. Находя время меж тренировок и медитаций, главный ученик Байчжаня бесшумной тенью следовал за Цинцю, не важно, куда тот идёт. Не важно, с кем идёт. С последним заявлением Цингэ, конечно, поспешил; он был согласен на любую компанию для Шэнь Цзю, кроме Цинхуа - в этом с ним солидарны и Ци Цинци, и Цинъюань. С последним не так давно состоялась его встреча. Лю не хотел решаться на такие радикальные шаги, но защиту рассеянного по своей природе Цинцю он ставил превыше. Ценил больше, чем свою гордость, которую ему пришлось затолкать подальше, чтобы лично явиться на вершину Цюндин и сообщить (скорее просто констатировать факт) мимо пробегающему адепту, что он пришёл сюда для разговора с их старшим учеником. Выслушав его предложение, Юэ Цинъюань, ненадолго погрузившись в думы, дал согласие. Ему также не нравились участившиеся встречи его Сяо Цзю с этим Шаном. (И, конечно же, он ставил во главе не только окружение А-Цзю, безопасность его дорогого шиди так же беспокоила Ци-гэ сутками). Цинъюань усердно старался не видеть в Лю Цингэ соперника. Хотя, глядя на крайне натянутые отношения между ним и Сяо Цзю, он волновался покуда меньше, чем оставляя шиди в компании этого адепта с Аньдин без чьего-либо присмотра. И, слушая с некоторой долей удивления просьбу Лю-шиди, что самолично заявился к нему, он находил в его лице никакого, но союзника. Сильного, авторитетного и даже адекватного. И Юэ Ци, высказав единственное условие и получив сухой кивок и всё такой же хмурый взгляд из-под властно изогнутых бровей, дал добро на разумную идею Цингэ. Ежедневная опека из тени Сяо Цзю не помешает, так будет чуть легче на душе, ведь ему придётся меньше (хотел бы он, да возложенные на его плечи новые обязанности будущего преемника секты не позволяли) отрываться от дел, срываясь чуть что на другой горный пик. Конвой байчжановцев вне территории школы, Цинъюань думал, тоже не повредит, так ему точно будет спокойнее спаться. Разрешив все проблемы с Цинъюанем, Лю Цингэ, пыша самодовольством, взобрался на вылетевший из ножен согласно приказу хозяина Чэнлуань и покинул Цюндин, отправляясь на вершину Безмятежности к Шэнь Цинцю, чтобы снова прятаться в тенях, блуждая за ним как неупокоенный дух, и чтобы, если то будет, вновь поднять с земли, будь он проклят, тешань (пялясь на него, как на ценнейшее из сокровищ, бездумно открывая и закрывая, разглядывая каёмку тонкую ткани, представляя и фантомно чувствуя прикосновения Шэнь Цзю к его грубым рукам к древку веера).

***

С каждым следующим случаем желание разодрать Шан Цинхуа на клочья, вонзив пред этим меч в его бренное тело около десятка, а то и сотен раз, росло в Лю Цингэ. (В Юэ Цинъюане, он полагал, то же самое, накрывающее с головой, топящее в себе чувство мучительно расправиться с адептом с Аньдин). Всё началось с того, что на учеников вершины Постоянства напал демон, никчёмные слабаки, из-за чего пришлось собрать Совет глав пиков. Мастер Сунь Фань был раздражён не меньше Цингэ – набеги демонических отродий, конечно, являлись делом, не терпящим отлагательств, в особенности для его пика, главной боевой мощи секты, но он не считал, что обязательно звать именно его. Одиннадцать лордов пиков никак без его молчаливого согласия не справятся? В итоге всё равно ведь отправят прочёсывать окрестности не его, а группы из старших внутренних адептов. И к чему суматоха? Лю Цингэ летел с ним, как главный ученик Байчжаня. Ещё возможность увидеть Шэнь Цинцю. Открыто. Без пряток. Спрыгнув с Чэнлуаня и загнав его обратно в ножны, он успел найти взглядом два ханьфу цвета цин. Учитель и ученик. Два учёных. Элегантные, тонкие, как ветки скрытных от множества глаз орхидей, возвышенные, будто ступившие на чуждую землю небожители, они шли, словно плыли, сквозь толпу. Пока Юэ Ци не разрушил всё: этот посмел тронуть широкий рукав зелёных ханьфу Шэня, привлекая внимание и уводя прочь. Главный ученик с Цюндин начал сбивчиво объяснять обстановку, будто Цинцю без него не знает, говорил, говорил бесконечно долго, занимая всего ученика с пика Безмятежности, нервного, что, кажись, каждый мимолётный шорох, скользнув по чуткому слуху, ударил бы по всему его существу. Он почти не слушал Цинъюаня, обратившись во внимание только при упоминании бестолочи с Аньдин. Он ещё и не вернуться сумел! (Лю Цингэ вмиг подумалось, что лучше бы и не возвращался; но, видя измученное переживаниями лицо Шэнь Цзю, ему оставалось только отправиться на поиски сей бесполезной туши). Старший ученик вершины Сотен Битв хмыкнул погромче, пытаясь хоть как-либо обратить на себя взгляд Цинцю, и, становясь на тонкое блестящее в ярком солнечном свету лезвие Чэнлуаня, поднялся в воздух, рассекая десятки ли* до ближайшего населённого пункта.

***

В кои-то веки Лю Цингэ проклинал своё нежелание слушать окружающих – знай он, где был городок, где ученики с пика Постоянства выполняли свои бесполезные дела и где на них, Амитабха, как такие неумёхи, что меча в руках нормально не держат, попали на Цанцюн, напал демон, ему было бы легче найти труп Шан Цинхуа. Цингэ пятый день до плывущей перед глазами реальности слонялся по улочкам разных поселений, выискивая в разномастной, чертовски шумной толпе клочки светло-голубых одеяний адептов Аньдин. Он даже не брезговал быстрым шагом пройтись там, куда ранее бы шагу не сделал, по подворотням: вдруг эта псина сидит там, где ей положено? Вскоре же выйдя из этого богомерзкого места, он продолжал широким шагом бороздить мощённый крупными камнями тротуар оживлённого в дневные часы города. Байчжановец потерял столько времени, чтобы найти этого поганого ублюдка, лишь бы не видеть тоски в прекрасных малахитовых глазах Цинцю. Зубы Цингэ еле слышно скрежетали от плохо сдерживаемых раздражения и гнева. Орлиные глаза, сверкающие мрачными молниями из-под хмурых сводов бровей, стреляли то туда, то сюда, цепко осматривая прохожих. Нет, он вернёт его. Ради Цинцю. Больше смотря по разным концам тянущегося на пару ли вперёд рынка, Цингэ умудрился остановиться перед тем, как врезался в худосочную спину какого-то низкорослого юноши. На чьей бескрайне тупой головёшке, неопрятно съехав в сторону, красовался знакомый пучок тёмно-каштановых волос, а на плечах помято сидело светло-голубое ханьфу, отвратительно знакомое по ручным* швам на длинных рукавах и узнаваемому недешёвому материалу и красителю для ткани. Замечательно. Отменно владея цигуном*, догнать спешащее куда-то убожество труда не составило. Положив руку на тощее плечо Шан Цинхуа, Лю Цингэ сжал пальцы, чуть побелевшие от приложенной силы, так, будто страстно желал сломать ему кость. Жгуче сверля тяжёлым взглядом затылок адепта Аньдин, Цингэ, немного усилив хватку, потянул никчёмыша, заставляя повернуться. Дрожа, как кленовый лист от касаний хладного осеннего ветра, Шан Цинхуа медленно развернулся, жалко смотря на него своими распахнутыми карими глазами. Как мышь, представ перед орлом. Бедный автор думал, что у него ядро под одним лишь взором Лю Цингэ раскололось на миллиарды золотистых частиц, а душа без помощи Системы-матушки отправилась обратно в дохлое тельце в его мире. Зачем он прописал такого грозного нелюдя?! (Про то, что вместо родного братца-Огурца должен был быть ещё один мизантроп с характером позаковыристее этой, пока что, прямолинейной валькирии, он упрямо предпочёл забыть). Не особо-то и думая, Самолёт решил сделать то, что точно умеет хорошо и качественно делать, и притворился, что упал в обморок. Всегда спасало, авось, ещё разок прокатит. Глядя, как замеревший истуканом Шан Цинхуа, закатив глаза, начал оседать мешком с картофелем прямо посреди улицы, Лю Цингэ начал чувствовать ещё больше отвращения к этому тщедушному адепту. Этот презренный, ни на что негодный вознамерился упасть без чувств, испугавшись, видно, своей участи. Пока Цинцю с ума сходил от волнений, эта крыса разгуливала по рынку, и не думая о возвращении. Держась за своё самообладание, как за последнюю соломинку перед тем, как заколоть свалившееся ему в ноги бессознательное тело согласно гудящим в ножнах Чэнлуанем, Цингэ, грубо схватив этого Шана за ворот ханьфу, понёс того, как провинившуюся псину. Стремительным шагом вылетев с протяжённой улицы рынка на менее людные проулки, Лю Цингэ достиг заурядных ворот городка и минул в страхе попятившуюся от него, как от демона, стражу. Выйдя за стены города, главный ученик с Байчжаня ловко вскочил на меч, для удобства перекинув безвольное тело Цинхуа через плечо. Не особо волнуясь об адепте с вершины Постоянства (главное было то, что тот живой и не при смерти, но за то, в каком состоянии он приволочёт этого мерзавца, беспокоился Шэнь Цзю, а за побитого Шан Цинхуа его по голове не погладят), Лю Цингэ в пару кэ пересёк сотни ли до горного хребта Цанцюн, чтобы ступить на чуть пожухшую со временем траву пика Безмятежности, вновь неся Цинхуа на вытянутой руке перед собой. Опешившие от появления Лю Цингэ адепты замерли на своих местах, чтобы через несколько мяо встрепенуться и побежать за главным учеником Цинцзин. Спустя долгие мгновения из бамбукового леса летящей походкой вышел бледный, как призрачная душа, Шэнь Цинцю, своими прекрасными лисьими глазами, под которыми явственно залегли тени бесконечных тревог, смотря лишь на обморочного Цинхуа, бессильно повисшего в его цепкой, как у гончих Преисподней, хватке. Побелевшие, плотно сжатые губы немного дрожали, выдавая переживания хозяина. Разжав прелестные лепестки, что сразу наполнились прилившей кровью, придавая им трогательно розовеющий цвет, Шэнь Цзю, не говоря ни слова, мог лишь тревожно выдохнуть, всё ещё не сводя пристального взора раскосых глаз, с покрасневшими от преследуемого страха уголками, с адепта Аньдин. - Нашёл его у рынка, - сухо произнёс Лю Цингэ, продолжая ждать какой-либо реакции. Но Цинцю упрямо его не замечал, лишь дёрнувшись в порыве подойти к этому Шану, так же оставаясь обеспокоенно вглядываться в черты бессознательного лица. Передав это ничтожество в руки какого-то адепта Цинцзин, Цингэ молчаливо отошёл в сторону, скрывшись за спинами неких безымянных учеников, что окружили парочку плотным кольцом. Главный ученик вершины Безмятежности таким же облачно лёгким шагом подошёл к Шан Цинхуа, бережно удерживая того за плечи, аккуратно прощупывая пульс и потоки ци на худощавом запястье, а после, убедившись, что с адептом с Аньдин всё в порядке, приподнял доселе опущенные уголки губ в очаровательной мимолётной улыбке и повёл послушное тело Цинхуа вглубь пика, чтобы привести того в сознание. Ни взгляда в его сторону. Ни слова благодарности. Ничего. Ни-че-го. Ярость, что при одном лишь виде Цинхуа собралась у него где-то под рёбрами, разгорелась, как от подброшенных в костёр сухих веток, и теперь пылала ядовитым, будто демонически зелёным пламенем, облизывая жаром его внутренности и обгладывая жадно его кости, что резко заломило беспричинно. Всё перед глазами раньше было подёрнуто лишь дымкой его бессонных поисков, а ныне было видно словно через красный шёлк. От плеч до кистей прокатилась волна зуда, побуждая взять в руки верный Чэнлуань и покромсать что-либо на мелкие кусочки. Горячо. Обжигающе. Почему-то горько, с ощутимой кислинкой, прокатывающейся на языке. Взобравшись на Чэнлуань и в рекордные сроки долетев до Байчжаня, Лю Цингэ поспешил скрыться в широких, таких просторных и понимающих тенях клёнов, что с приближением осени начинали загораться всеми оттенками пёстрого оранжевого и багряно-красного. Прислонившись к одному из прохладных крепких стволов спиной, он обессиленно выдохнул. Его колотило крупной дрожью от распространяющегося в крови раздражения, от текущей в венах и артериях злости, от гнева, забравшегося под кожу вместе с разъедающей горечью, что обжигала его даньтяни и застревала где-то в глотке сотней невысказанных трудных слов. Пять длившихся маленькой вечностью дней он без сна мотался по приближённым к секте городам и посёлкам, лишь бы найти этого треклятого Шан Цинхуа. Пять дней, что тянулись сладостной до горечи патокой, он, напрягая тело, которое могло забыть об усталости на некоторое время, искал не самого Цинхуа, а одобрение в глазах Цинцю. Он, как мучимый жаждой путник в центре мёртвой пустыни, ждал хотя бы одного взгляда в свою сторону, одного простого «спасибо» или «благодарю», хоть что-либо, способное унять внезапно берущуюся сухость в горле, способное ненадолго затушить неспокойный огонь золотого ядра. Хоть что-либо, что расшевелит тлеющие угли в его сердце, что постепенно покрывается льдом, не видя ответа. Хотя бы что-нибудь, что позволит перестать задыхаться от недостатка чего-то, или хотя бы крошку или каплю того, что могло отвратить его, чтобы перестать мучать себя разрушающими мыслями наедине. Глаза неумолимо жгло, опаляло огнём рвущейся изнутри едкой кислоты ненависти к Шан Цинхуа. Он уложил под ноги Шэнь Цзю свою гордость, на которую, наступив, тот всё равно продолжил идти к адепту с пика Постоянства. Что он должен ещё отдать, чтобы его заметили? Положи он в ноги Цинцю своё вырванное из клетки рёбер сердце, рядом с которым сейчас опаляюще пульсировал даньтянь, он заметит? Или наступит, окропив покрасневшую от крови траву ещё сильнее? В голову лезли дурные мысли, Лю Цингэ оставалось только закрыть тёмные глаза, перед которыми лес расплывался, становясь одним кроваво-желчным месивом, таким же, что было сейчас и в нём самом. Спустя множество настороженных, пренебрежительно-презрительных взглядов в его сторону, сквозь поток ядовитых, злых и неприязненных слов от него. Разве это так сложно, удостоить его, ставшего вмиг таким же ничтожным, как чёртов Шан Цинхуа (или таким же зависимым, как Юэ Цинъюань), простой благодарностью или молчаливым, тёплым взглядом? (Сложно, поскольку Лю Цингэ сам не мог вымолвить ни «спасибо», ни «прости», ни «пожалуйста». Да, его можно было с полной совестью назвать эгоистом, но глаза... Тот самый символ, «зеркало» человеческой души, почему хотя бы в его манящих малахитовых омутах не отражается капля добра, благодарности и ласки?). Как и всегда. Почему-то больно.

***

В тот день из-за дрянного настроения Лю Цингэ почти все ученики, способные ему противостоять, отправились на своих двоих с серьёзными травмами на Цяньцао. Цингэ, так и не сумев перевести дух и направить желчь и злость в другое русло, не решился медитировать. Снова. В последнее время он слишком пренебрегает медитациями из-за того, что ци в теле неспокойна. Может, ему тоже следует наведаться к Му Цинфану.

***

Лю Цингэ снова лежал на циновке в своей комнате, не в силах заснуть. Поразительно. Шестая бессонная ночь. Когда он пытался напасть на след этого Шана, он имел причину не погружаться в сон, как все это обычно делают, когда стемнеет. Тогда он занимал себя бессмысленными поисками, не замечая усталости тела. Что уже довольно привычно. Поступив в Цанцюн и попав на пик Сотни Битв, ему следовало бы полностью забыть о понятии «усталость», позволяя себе расслабиться за бесконечной чередой медитаций и тренировок лишь в комнате перед сном. Сейчас же он пытался отказаться ещё и от блаженного сна. Несмотря на то, что тело его ныло, мышцы гудели от непрерывного напряжения, голова звенела от незаканчивающихся мыслей и бессонных дней без продыху, он упрямо не желал засыпать, зная, что как только он окажется в Царстве Снов, он заново начнёт корить себя за то, чего не было и то, что упустил. За то, что будет видеть сладкие грёзы, забываясь и растворяясь в них, без остатка и без возврата, чтобы с зарёй встать разбитым и опустошённым, желая никогда не просыпаться. Цингэ свернулся на циновке, настолько тонкой, что он отбил себе чуть торчащие из-за худобы рёбра, не прекращая ворочаться из ночи в ночь. Юноша поджал колени ближе к груди, стараясь согреться в неуклонно наступающих на горные хребты осенних днях. Но холодящий кожу ветер всё равно умудрялся проникать в дома, как искусный вор, забирая себе тепло и принося лишь прохладу своим приходом. Обняв себя за плечи, он почти сразу же отдёрнул руки. Он не может позволить себе ещё больше слабости. Шорох. Лю Цингэ вскочил с циновки и потянулся к лежащему на подставке Чэнлуаню, а после цепким взглядом осмотрел всю комнату. Шорохи, невероятно громкие в тишине, неоднократно повторялись, и лишь почти спустя фэнь до Цингэ дошло, что это было кленовое дерево, чьи листья сейчас плотно жались к стенкам его домика, издавая так много шума. О, Амитабха, каким же нервным он стал за пять дней. Дни без сна вызвали у молодого человека паранойю, которая была не особо заметна при лучах солнца. Но стоило тому покинуть небосвод и дать место взойти яркой на тёмном ночном полотне луне, как она догоняла его снова и снова. Ему срочно надо поспать. Смешно, ведь там он вновь увидит его. Шэнь Цзю. Его личный ночной кошмар. Улёгшись на циновку повторно, Лю Цингэ лениво разглядывал освещённые проникающими внутрь серебристыми лучами стены, на которых неспешно ползали тонкие тени, извиваясь, подобно змеям. Он так страстно желал уснуть и не засыпать никогда одновременно. Тяжёлые веки, словно придавленные сверху грузом в несколько десятков дань*, неуклонно тянуло вниз. И Цингэ всё же поддался, закрывая покрасневшие от долгого бодрствования тёмные глаза. Ничего страшного не будет в том, то он встретится лицом к лицу с Шэнь Цинцю. Пусть и во сне. Пусть снова жалея о чём-то несвершенном, делая что-то абсурдное и необдуманное. Сон на то и сон. Да, ярко, прелестно и почти по-настоящему. Да, с налётом лёгкой печали, что станет заметнее утром. Сладостно и горько, как мёд. Как и всегда, с того момента, как Шэнь Цзю вошёл в его жизнь прохладным ветром и живительной водой и забрался дурманящим туманом в его мысли и губительным ядом под кожу.