Как и всегда

Медленно просыпаясь под взволнованный бой гонга, Лю Цингэ нехотя открыл глаза. Как и всегда, практически неотличимые от реальности мечты наполняли его разум. Он бы отдал всё: деньги, драгоценности, даже имя своё, становясь никем, лишь бы не выплывать из грёз, таких сладких и таких горьких. Он, неслышно и устало выдохнув, встал с расстеленной на дощатом полу циновки, сразу же направляясь к низкому столику, на котором лежали аккуратно сложенные верхние одежды. Только надевая последнее ханьфу, он заметил более тёмные, чем сам воротник, жёсткие пятна, которые в нескольких местах затронули белоснежную ткань. Они блуждали не только по его груди, но и по рукавам, петляя мрачно-бордовыми дорожками. Оцепенев на пару мяо, Лю Цингэ с неким трепетом провёл пальцами всю кровавую цепь, останавливаясь ненадолго на особо больших пятнах. Шэнь Цзю, он… Цингэ охватила небывалая эйфория. Это… в кои-то веки не сон? Поднеся безвозвратно испорченную ткань к лицу, он повёл носом, вдыхая медленно, с ожиданием. На его одеждах сохранился всё ещё слышимый запах трав, спирта и, будучи почти полностью заглушёнными первыми, бамбука, чернил, краски и чая. Если бы не алкоголь, который Шэнь Цинцю вчера зачем-то испил, ткань его ханьфу бы преисполнились этими тихими, но такими изящными и уютными ароматами. Лю Цингэ хотел бы остаться у себя, весь день упиваясь смесью терпких и родных запахов, разглядывая застывшие кровавые узоры. Но время торопило, а верхнее одеяние следовало выбросить (чего он делать категорически не хотел и не будет). Аккуратно сложив снятое верхнее одеяние, он оставил его на низком столике, напоследок трепетно проводя пальцами по дорогой ткани. Стоило поторопиться к завтраку.

***

Всё казалось ему нормальным. До тех пор, пока он снова не пересёкся с будущим Богом Войны. Распластавшись на циновке, Шэнь Юань, осмыслив в то тяжелое утро своё поведение, старался думать, что всё произошедшее было страшным сном. Но рука была неровно изрезана осколками глины, подолы светло-зелёного ханьфу были покрыты грязью. Веер, отданный Лю Цингэ, лежал подле него, а не покоился, как обычно, на столе. А ещё новая вкладка на панели Системы с этими странными баллами, которых за день — за один лишь вечер, Карл! — скопилось практически две тысячи! Цинцю бы никогда и не вспоминал об этом инциденте снова (о нет, он успел в мыслях прокрутить все события раз десять, снова и снова смущаясь своей крайней тупости и безмерной наглости, ведь надо же было позволить нести себя на руках идеалу влажных мечт почти всех девушек и некоторых парней на Цанцюн!). Но ему же, чёрт возьми, по жизни (и даже не одной) несказанно везло! Стоило ему в тот злополучный день привести себя в порядок и сжечь грязное ханьфу, от которого за чжан веяло спиртом, как на пути к пику Аньдин (Цинхуа бы не спасся в любом случае) Шэнь Юань увидел знакомые, развевающиеся от потоков хладного воздуха белоснежные одеяния, так ладно сидящие на широких плечах и обвивающие тонкий стан. Ох, слава богам, он тогда не свалился с Сюя, крупно вздрогнув всем телом. Он прекрасно ощущал, как его воспылавшие вмиг щёки жёг нещадно мороз. Ему ещё никогда не было так стыдно!

***

Шан Цинхуа наслаждался безмятежным в кои-то веки утром, когда он мог, быстренько распихав все свои обязанности на младших учеников, вальяжно развалиться на, увы и ах, жёсткой циновке на не менее холодном полу. Но мог же! Как давно он толком-то не отдыхал! Райское наслаждение — просто лежать и ни черта не делать! Его никто не торопил, никто не гнал. Вот она, жизнь главного ученика! Над ним мог главенствовать только его Учитель и, изредка, шисюны, а остальные, ха-ха, должны были ему волей-неволей подчиниться! Эта месть была так сладка, что он был готов петь дифирамбы в честь себя же и танцевать. И сейчас, блаженно растянувшись, он счастливо улыбался своим мыслям, глядя в потолок. В теле всё ещё ощущалась лёгкая слабость, то ли от вчерашней попойки, то ли от его тяжкой жизни на худшей по условиям комфортного пребывания вершине из всех двенадцати. А еще, хвала всему и всем, до обеда ничего не планировалось! Посему Шан Хуа мог продолжать беззаботно валяться на циновке, лениво потягиваясь и почти что мурча. Вот оно, счастье бедного аньдиновца! Но дверь, и так хлипкая, грохочуще ударилась об стену, и Цинхуа понял, что когда-то такое уже было. И вело оно явно не к лучшим последствиям…  — Самолёт! Да будь ты проклят, скотина! — ворвавшийся бешеным ураганом в комнату, его друг грозно ревел, срываясь временами на рык, и готовь был искрить сотнями зелёных жалящих молний — настолько был зол! А чуйка Шан Цинхуа, обычно никогда его не подводящая, сегодня что, тоже в отпуске до обеда? Поздно было драпать, как и реветь над разлитым молоком (а над впустую потраченным алкоголем он вчера уже успел поплакать).  — Аха-ха… И т-тебе тоже доброго утра, братец-Огурец, — глаза Цинхуа нервно забегали из угла в угол. С приходом Шэнь Юаня его планы часто (почти всегда) накрываются не то что тазом, а настоящей медной ванной! А приход разъярённого Цинцю… Боже, он же ещё ни гроба не подготовил, ни завещания не написал! Этот жалкий горе-писака молился: «Пожалуйста, пусть наброски моих новых творений попадут в нужные руки и обретут достойное будущее, а всё, что было посвящено Мобэю (как же жаль, что он не успел ещё разок увидеть ледяного короля пред своей скорой кончиной!), до того дойдёт!», — Как спало-ось? Эм, ну…  — «Доброго утра»? «Как спалось»?! А не оборзел ли ты, сволота! Сп…  — Да помолчи ты! — Шан Хуа сорвался на сип в конце, но он больше терпеть не мог! Он всё понимал, нервы, братишка, нервы (и недостаток секса, определённо!), но не на своего же, родного и единственного, голос поднимать. — Успокойся уже наконец! Только пришёл и сразу орать, ты просто бесчувственный, бро! Шэнь Цинцю закрыл рот, но вот грозно смотреть не перестал (у-у-у, жуть, прекрати пародировать Лю Цингэ!). Да и с мрачным щелчком распахнувшийся перед тонким бледным лицом веер о хорошем не говорил.  — Э-э-э… Ну, теперь, наверно, можешь… говорить?  — Благодарю. — таким тоном можно было охладить и чей-то горячный пыл, и действующий вулкан, и даже Преисподнюю. Но разговора нормального не получилось. Шэнь Юань что-то ворчал невнятно, с такою злобой, что, казалось, в него вселился какой-то дух. А ещё Цинхуа периодически били нераскрытым веером, и тот не смел останавливать друга — нет-нет, он не мазохист, и били его очень даже ласково (а не со всей дури, как бывает!). Если приглядеться, то Цинцю выглядел смятенным и был довольно рассеян. Уже через минуту «избиение» закончилось, и рука брата-Огурца просто осталась безвольно лежать на его спине, некрепко сжимая древко тешаня. Теперь творец сия мира мог внять проблемам смертных, прислушиваясь к бормотанию побратима.  — Он… Чёрт, как мне стыдно!.. Я же… Ох… Чтоб я ещё раз!.. Это… просто… — но понять что-либо из несвязного бреда его бро было трудно, ибо тот столько корил себя, что сути Цинхуа уловить не мог.  — Бро… Давай-ка громче и медленнее, я до обеда свободен. — …Мгм.

***

Выговориться Самолёту было хорошей идеей, даже несмотря на то, что Шэнь Юань не сказал тому ничего из того, что произошло между ним и Лю Цингэ, кроме того, что он пришёл на Байчжань искать будущего Бога Войны. Цинхуа же, не изменяя своим привычкам, посмеялся над «глупым и неразумным» братцем-Огурцом. Надо же было на пьяную голову идти за приключениями, да ещё и куда! Цинцю, пусть и продолжал злиться на себя нетрезвого, но также был благодарен Шан Хуа, в особенности его настойке, ведь проблема с байчжановцем была по большей части улажена (ну, он надеялся на это). Поэтому летел на Цинцзин он без чувства удавки на шее, рассекая промёрзший воздух на чистом, светящемся от мощи ци Сюя. С лёгкостью преодолевая километры между вершинами, главный ученик пика Безмятежности мчался к себе, чувствуя, как леденеют пальцы, сжимающие рукава в поисках мимолётного тепла. Уже после, сидя на шёлковой подушке пред тёмным низким столиком, на котором покоился дымящийся от обжигающего ароматного чая заварник и пиала, исполненная зеленоватой жидкости, на чьей поверхности плавали мелкие иссушенные временем цветы, Цинцю думал, помнит ли Лю Цингэ о его приглашении? Услышал ли он его вообще? Засыпая, он краем глаза рассматривал кисточку веера, свисавшую с края стола. Кисточка, лиственно-зелёная, на его любимом, подаренном когда-то Учителем тешане, с которым Шэнь Юань почти никогда не расставался. Который раз за разом возвращал ему лучший ученик на Байчжане. Он правда не мог понять его. Несмотря на всю внешнюю строгость, всю хладность, прекрасно вписывающуюся в окружающую их буйную морозную зиму, тот оставался, на самом деле, достаточно добр и снисходителен к нему. К нему, которого, казалось, с первой встречи невзлюбил за проявленную слабость, за чрезмерную гордость и за данные ни за что привилегии. Он путался в Лю Цингэ. В его долгом молчании и тяжёлых взглядах, в глубине его голоса и в изящных чертах лица. Он был поглощён фигурой, источающей уверенность, и агатом глаз. Шэнь Юань был бы не против ещё раз оказаться в кольце сильных и горячих рук, прижимающих крепко-крепко к груди, скрытой за слоями ханьфу, которое пахло зимним лесом.

***

Осень давно покинула их вершины, на дворе стоял сяохань*. Все начинали медленно готовиться к Чуньцзе*, заполнив всё окружающее пространство раздражающим шумом голосов, что твердили о предстоящем весеннем фестивале. Предпраздничная атмосфера не обошла суровый нравами Байчжань и тихий и спокойный Цинцзин. Всеобщая радость не минула даже Лю Цингэ. Безмерное счастье теплилось в его груди, где, несмотря на лютые морозы и леденящий ветер за окном, поселилось лето, грея своим светом. А причина была одна — Шэнь Цзю. Цинцю сначала избегал его с еще большей силой, чем прежде, что вводило главного ученика с Байчжаня в крайнее недоумение. Но спустя некоторое время Цингэ понял простую истину — Шэнь Цинцю с Цинцзина. Он жил в том месте, где превыше всего ценились владение шестью искусствами и собственная репутация. Наверняка, Шэнь Цзю полагал, что потерял лицо пред байчжановцем в тот вечер, напившись и позволив вести себя чересчур развязно. Поэтому, прекратив искать встречи слишком рьяно, Лю Цингэ решил ждать подходящего момента, пересекаясь с главным учеником пика Безмятежности лишь на совместных заданиях и сборах на Цюндин. Цингэ был счастлив уже оттого, что Цинцю не молчал, как было раньше, и не окатывал давящей волной презрения. Он ловил каждый неспрятанный взгляд глаз цвета нефрита, любое плавное, будто высчитанное движение худых рук, обыкновенно не прекращающих сжимать древко тешаня. Он следил за вольными широкими взмахами свободных зеленоватых рукавов и за волнующимся от ветров подолом верхних одеяний. Беззастенчиво разглядывал медные острия веера и, порою, улыбку, скрытую непрозрачным полотном с изображенными на нем бамбуковыми рощами. Лю Цингэ медленно собирал своё счастье по мимолётным крупицам из их не столь частых, как хотелось бы, встреч. Иногда, стоя недалеко друг от друга, они, первые ученики пика Сотни Битв и вершины Безмятежности, перебрасывались парой неловких фраз, устав преследовать чужой взгляд собственным. С каждым разом им становилось всё проще: Шэнь Цзю боле не был остр и колок с ним, спокойно преодолевая долгое молчание необщительного собеседника, а Цингэ всё легче и легче подавлял в себе желание отвернуться в смущении от слов, которые сказал Цинцю не кому-либо ещё, а конкретно ему. Байчжановец мечтал скорее преодолеть свои барьеры. Желал избавиться от опутавших его лицо цепей безэмоциональности, лишиться страха неверных слов, что могли сорваться с его уст в сторону Шэнь Цзю. Раньше он считал его слабым и безвольным. Сейчас Цингэ искренне восхищался — Цинцю сочетал в себе прекрасную уверенную выдержку и такую необходимую ему, скованному, свободу.

***

Шэнь Юань был измотан. Его мучили свалившиеся на него градом новые обязанности из-за подготовки к Празднику Весны. Непрестанно ныл над ухом Самолёт, и прежде нагруженный сверх меры, а теперь же и вовсе являющийся живым трупом. Система периодически (ну хоть кто-то не мотает его нервы безостановочно!) начисляла (и снимала, как без этого) ему баллы, как обычные, так и те, новые и странные, количество которых за время немногим больше месяца превысило четыре тысячи (вздыхая, Цинцю мысленно жаловался на такую несправедливость, почему простые баллы не могли копиться с такой же скоростью?!) Также он успел заметить, что баллы «Неловкости» начислялись ему только когда поблизости был будущий Бог Войны. Хотя, исходя из названия, это было и вовсе неудивительно — его общение с Лю Цингэ было преисполнено смущения. Но, всё же, всё было существенно лучше, чем до этого! Цинцю успел сто раз восславить в памяти тот, как оказалось, не злосчастный день. А ещё он (что было удивительным настолько, что Шан Хуа уже думал, не свихнулся ли его бро, в Древнем Китае ещё не придумали психбольниц, куда ж ему обращаться придётся?!) поблагодарил Цинхуа, тихо, скомкано, невнятно, но поблагодарил! Лю Цингэ был не таким грозным, как он думал, и точно не имел желания покрошить его на салатик. Сейчас лучший на Байчжане ученик казался ему… милым? Он был очарователен в своих робких, несвойственных этому невероятному, смелому, пробивному человеку попытках заговорить с ним (Система, определённо смеясь над ним, напоминала хосту, что «бедный Лю-гэгэ» здесь не один с никудышными коммуникативными навыками). Шиди всё ещё был напряжён рядом с ним, но из прелестных агатовых глаз ушла вся былая мрачность, темнившая и так практически чёрную радужку. А Цинцю продолжал прятать новые, вызванные этим человеком улыбки за распахнутым тешанем. Они никогда не упоминали его свершенное по пьяни приключение, и оттого Шэнь Юаню становилось легче (он просто не хотел признавать, что слова байчжановца, насмешливые, презрительные, злые, могли бы глубоко задеть его). Всё-таки Лю Цингэ всё прекрасно понимал и знал границы. Но, чем ближе подбирался китайский Новый год, тем меньше времени оставалось на разговоры с его милым шиди, тем больше его занимали дела и подготовка к празднику. Шэнь Юань, чья рука, сжимающая кисть, замерла над чужим гордым портретом, с великим нетерпением ждал Чуньцзе, когда он сможет, не гонимый обязанностями, спокойно пообщаться с шиди, стоя под безграничным тёмным небом, освещённым тёплым златом фонарей.

***

Солнце залило Байчжань, усыпанный сияющим снегом, хладным жёлтым светом, слепя и радуя глаз. Морозный рассвет вселял неясное воодушевление в Лю Цингэ. Дахань* обжигал обнажённую после омовения в источнике грудь. Запахивая сильнее ханьфу, байчжановец готовился к новому дню. До Чуньцзе оставалось совсем немного времени. Казалось, сколько бы лет ни прошло, главный ученик с Байчжаня никогда не привыкнет к зимним праздникам. Войдя в столовую, где медленно начинали собираться ещё не полностью проснувшиеся адепты, его взгляд прошёлся по висящему на восточной стене портрету Цзаована в кругу его семьи и остановился на бамбуковом подносе, на котором, кроме плошки рисовой каши, лежали ещё тёплые после огня, вязкие сладости. Сяонань*. Казалось только недавно наступил сяохань, растормошив всех и заставив потихоньку готовиться к Празднику Весны, а сейчас уже заканчивался дахань, вместе с ним заканчивался и лунный год. Лю Цингэ ещё недавно не желал участвовать в праздничном параде. Он не хотел оказаться в оглушающем гомоне тысячи голосов и ощущать себя распятым множеством придирчивых взглядов. Но там будет Шэнь Цзю. Шэнь Цзю, который тоже будет выступать, как тогда, с гуцинем. Значит, он тоже должен подготовиться.

***

Стоя на вершине Безмятежности в канун Чуньцзе, Шэнь Цинцю смотрел вниз, туда, где, в низине меж вершин, всё медленно разгоралось красным от принесённых алых фонариков. Скоро он, одетый в праздничное ханьфу, должен будет спуститься с пика и начать праздник. Шэнь Юань слишком волновался. За наряд, за причёску, за цисяньцинь* и за саму игру. Он, непривыкший вообще участвовать в каких-либо общественных мероприятиях, боялся. От нервов Цинцю несколько раз порвал струны, которые за грубое обращение не преминули хлестнуть его по рукам. Успокаивал его по большей части вусмерть уставший Самолёт (который был готов реветь, мало что ли на него навалилось, так ещё и братан решил испытать его терпение, волнуясь за то, что его идеальная, и-де-аль-на-я игра его подведёт!), и изредка Юэ Цинъюань, на чьих плечах висела весомая ответственность за проведение праздника. Шэнь Юань, возможно, хотел бы молчаливой поддержки Лю Цингэ, который бы не стал ныть, как Шан Цинхуа, или слащаво говорить, как Юэ Ци. Но того нигде не было последние две недели. Даже потерявшийся тешань был найден младшим адептом его пика, а не байчжановцем. Цинцю почти почувствовал себя преданным, пока не услышал в восторженной речи Цинхуа, что Лю Цингэ вместе с (Самолёт почти визжал, когда произносил это) Лю Минъянь и другими учениками их пиков будет участвовать в танце мечей. Шэнь Юань сам ненадолго выпал из реальности, узнав это. Цингэ… что? Поэтому, уже ступая к середине освобождённой от всего прочего площади, по краям которой теснились группками адепты в ярких ханьфу, Шэнь Цинцю обещал себе, он переживёт эту пытку, он просто обязан увидеть «танец» своего шиди.

***

Новое ханьфу было непривычным. Пусть подол первой накидки, как обычно, достигал колен и не скрывал бордовых (вместо обыденно белых) штанов, заправленных в такого же цвета сапоги с металлическими вставками. Но присутствовал ещё один слой одеяний, полупрозрачный, который выглядывал из-под широких рукавов, и потому оставлял после себя развевающийся светлый шлейф. В глаза ярко бросалась красная окантовка одежд вместо привычной темно-серой. Взгляд цеплялся также за узоры, вышитые золотыми нитями на гладком шёлке, который был слишком скользким, как считал Лю Цингэ. Но он перестал обращать на это внимание, заметив Шэнь Цзю, остановившегося посреди площади и опустившегося на колени, чтобы разместить на них гуцинь. Не только он, взгляды многих сузились в тот момент до фигуры с цисяньцинем, как только в воздухе, напряжённом и гудящем, повисли первые гулкие ноты гармоничных переливов. Тонкие изящные руки в золотых наручах легко двигались над струнами, удивительно не задевая те практически белоснежными рукавами, имеющими совершенно слабый оттенок зелёного, теряющийся в оранжевых огнях фонарей. Облачённый в белые и золотые одеяния, Цинцю был неотличим от небожителя; лицо его в тёплом свете приобретало более мягкие черты, а бледно-персиковые губы приоткрывались, давая прекрасному, несравненному пению вырваться изнутри, открывая всё своенравие и свободу души. Зачарованный, Лю Цингэ не разбирал слов песни, только улавливал несущуюся вперёд неутомимо мелодию и бегущий с ней спокойной рекою ясный голос. Все великолепие нескольких фэнь выступления затмевали его раздражение от суетности праздника и совершенно лишних здесь людей. Песня неуловимо закончилась, утопив последний аккорд в восторженной тишине. Шэнь Цзю поднялся бесшумно и перевёл взор малахитовых глаз вперёд, к Лордам, и, сложив руки, чуть поклонился, пока толпа сначала зашелестела, а после беспорядочно загремела аплодисментами. Всё ещё бездвижно стоя в поглотившем его восхищении, Лю Цингэ неотрывно смотрел на прямую, с гордо расправленными плечами спину в необычно белом ханьфу. Для него звук буйно колотящегося сердца был куда громче, чем гомон адептов. Положив руку себе на грудь, он глубоко размеренно дышал, пытаясь унять царящий внутри шторм. Но взгляд агатовых глаз, продолжающий следовать за чужим тонким станом, пересёкся с нефритовым взглядом Шэнь Цинцю, что сопровождался появившейся на устах того лёгкой улыбкой, заставляя вновь пылать ярким костром, искриться жарким вулканом. С горячей решимостью в крови, Лю Цингэ шагнул вперёд, сдерживая свою улыбку. За ним потянулись бодрые, вдохновлённые его настроем байчжановцы, пока с противоположной стороны площади девушки во главе с Минъянь шли им навстречу. О, он сделает всё, чтобы поразить Шэнь Цзю.

***

Чёрт, он даже не опозорился! Сейчас его руки мелко дрожали от всего успевшего скопиться за пару минут напряжения. Но чего стоило прекрасное выражение лица его шиди, где собрались и, кажется, восторг, и шок. Выкуси! Этот Шэнь и не такое может (умалчивая про пьяные приключения, конечно).  — Сяо Цзю был невероятен! — сказал только подошедший к нему Юэ Цинъюань, с широких плеч которого струилось вниз неясного тёмного цвета ханьфу, на подолах которого летели светлые золотые журавли. — Любая песнь Сяо Цзю вызывает у всех трепет. Этот Ци-гэ бы с удовольствием послушал ещё несколько в более тихой и уединённой обстановке, всё это чрезмерное внимание и окружающий шум наверняка сильно сбивают шиди!  — Хм… Возможно, Юэ-шисюн, всё возможно. — бесстрастно ответил Шэнь Юань, правда надеялся он, что играть на гуцине перед Цинъюанем, оставшись с тем вдвоем, ему не придётся — тот из-за своей великой заботы навряд ли вообще выпустит его с Цюндин. [Поздравляю, хост, Ваше выступление смотрелось хорошо, эта милая Система бы даже сказала, что великолепно! Вам начислено 300 баллов за прекрасное исполнение! Привязанность персонажа Юэ Цинъюань: +150! Привязанность персонажа Лю Цингэ: +100! Общее количество баллов: 550!] [А также мои личные искренние поздравления, хост! Вам начислено 500 баллов «Неловкости»! Хотите проверить счёт?] «Как это, баллы «Неловкости»? Я же не говорил с Цингэ!» — Шэнь Юань вмиг забыл об оставшемся рядом Юэ Цинъюане, который, заметив, что всё внимание его Сяо Цзю «обратилось» к площади, которую заполняли девушки с вершины Небесных Красавиц и юноши с пика Сотен Битв, мог лишь обречённо вздохнуть, безмолвно злясь на тех в глубине души. [Хост, не заморачивайтесь над этим! Лучше внимательно посмотрите на площадь, не пожалеете!] Стоило Системе замолчать, как заиграли слаженно флейты и цини под гулко раздающийся бой барабанов. Замершие великолепно выточенными мраморными статуи адепты с Байчжаня и Сяньшу будто ожили, закружились пред ними, выполняя и простые, и мудрёные выпады, контрастируя яростной резкостью и чёткостью движений с плавными, тянущимися взмахами. Ученики и ученицы были словно одним целым и, казалось, чувствовали каждого как себя, исполняя свой воинственный танец настолько синхронно, что одно лишь это заслуживало невероятного восхищения. Но главный ученик вершины Сотен Битв был тем, кто захватил безвозвратно внимание Шэнь Юаня. Сильное стройное тело изгибалось от направлений ударов, так легко и текуче, что, казалось, тот был рождён, чтобы держать в руках холод и мощь тонкого острого меча. Белоснежно-красные одеяния, сверкающие золотом узоров, метались без покоя в воздухе, взмахи свободных, будто горящих от алых вставок рукавов можно было сравнить с полётом феникса, величественного и гордого. Тёмные глаза на бледном идеальном лице светились уверенностью и царственностью, когда Шэнь Цинцю встретился с ними. В этот миг на губах Лю Цингэ, чуть обнажив зубы, заиграла улыбка, небольшая, но так заметно изменившая его. Тот, казалось, искрится изнутри, опаляя своей сильной отдачей, заражая своим лёгким безумством, покоряя читающимся во всем, в выражении лица, в движениях тела, удовольствием. Он был центром страстного жгучего водоворота, кружась в паре с Минъянь, почти неотличимой в своём пылающем азарте от брата. Они вдвоём продолжали танцевать вокруг, чуть отворачивая высоко поднятые головы друг от друга. Шея шиди, почти не скрытая низким, расшитым золотом воротником, ловила на себе отсветы фонарей, что красиво очерчивали острый кадык. В сильной осанке читались упрямство, непоколебимость и воля. Тонкий, легко изгибающийся в стремительный такт музыки и взмахов клинка стан делал байчжановца похожим на пантеру, наделяя его чуть игривыми, хищными чертами. Шиди всё продолжал смотреть на него, всё также искренне улыбаясь, и Шэнь Юань думал, что такого Лю Цингэ не следовало бы видеть никому. Сейчас на лучшем на Байчжане ученике было сосредоточено почти что всё внимание. Все они видели его непредсказуемую кошачью грацию, воздушную поступь вкупе с неудержимой, выплёскивающейся в движениях мощью. Все они могли смотреть на его освещённое огнями и пылкостью совершенное лицо с приподнятыми в абсолютно наглой и лукавой улыбке уголками тонких розоватых губ. В Цинцю перевернулось всё. Направленный на него тёмный взор заставлял его кожу покрываться мурашками, вызывал дрожь в почти переставших трястись от напряжения руках. Хитрая усмешка приковывала взгляд, и Шэнь Юань трепетал перед нею. Он хотел бы беспрерывно любоваться Лю Цингэ, который исполнял смертоносный для чужих сердец танец, но ученики всех двенадцати пиков ему, откровенно, мешали. Перенеся на своем хребте тяжёлое детство оригинального Шэнь Цзю, Цинцю обрел качества, которые ему точно свойственны не были. Раньше он относился к людям с куда большим дружелюбием и терпимостью и никак бы не стал беспокоиться, что у него украдут человека, как, например, сейчас. Сейчас все, все, смотрели на его, Лю Цингэ, улыбку. Восхищались ею. Влюблялись в неё, выкидывали из мыслей, и, раскрыв глаза, влюблялись снова. Они все были готовы стать её рабами, лишь бы ещё раз повторить этот порочный круг: восхититься-влюбиться-покориться с ещё большей силой. (Он уже и сам не мог (не хотел) вырваться из этого круга.) Лю Цингэ должен был так танцевать не пред жадной до красоты толпой. Шэнь Юань с неимоверной лёгкостью представлял своего шиди, обнажившего чувства улыбкой, который бы стремительно кружился меж красных, «горящих» кленов или тягуче двигался средь худых стволов бамбука, сопровождаемый только свистом клинка и вздохами ветра. Это совершенство, упоительно наслаждающееся азартом боевых искусств, должно было быть увиденным либо кем-то одним, либо никем. Шэнь Цинцю знал, что байчжановец не любил излишнего внимания, и потому искренне не понимал, как тот умудрился раскрыться, воспарить счастливым непокорным фениксом перед другими. Он с превеликой радостью увёл бы Цингэ с праздничного парада, со сладким мстительным удовольствием разрушил бы всю картину танца, забрав с собою центр белоснежно-красного смерча. (И наслаждался бы им, стоя неподалёку, улыбаясь также счастливо, как шиди сейчас, и даже не посмел бы потянуться за тешанем, чтобы скрыть свои эмоции.) И когда пришло осознание, что выступление адептов с Байчжаня и учениц с Сяньшу подходило к концу, Шэнь Юань был и огорчён, и рад. Сначала затихли цини и флейты, и ученики остановились, держа мечи перед собой, и с последним ударом барабана загнали клинки в ножны и поклонились, и на площадь оглушительным ревом спустились аплодисменты и восторженные крики. (Цинцю, пусть и тоже был поддан воодушевлению толпы, но с трудом сдержался от того, чтобы скривить лицо — эти люди жутко его раздражали.) Как только юноши и девушки покинули площадь, Шэнь Юань тут же перестал обращать на последующие выступления внимание, краем глаза следя за главным учеником с Байчжаня, чьи уголки губ были всё ещё чуть приподняты. [Эта милая Система хочет поздравить хоста! Количество баллов «Неловкости» на Вашем счету: 5060! Хотите использовать функцию «малый двигатель сюжета»?] Шэнь Цинцю искренне испугался появившейся нежданно-негаданно Системы (вот когда надо — не вылезет, как ни моли, а забудешь — как кулак в лицо прилетит). Подумав, стоит ли активировать «двигатель» сейчас, он решился, пристально глядя на надпись «Да», что расположилась на полупрозрачном голубом окошке, плавающем перед его глазами. Система, когда он подробнее расспрашивал ее про баллы «Неловкости» и награды за них, дала ему (в кои-то веки!) чёткий ответ — баллы «Неловкости» накапливаются от взаимодействия пользователя с другими персонажами, а награды, приобретённые на эти баллы, могут быть потрачены только на отношения между пользователем и каким-либо персонажем. Он, ловящий себя на мысли, что вновь представляет тёплую улыбку Лю Цингэ и его искрящиеся фениксовые глаза, не думал, что день сможет преподнести ещё что-нибудь эдакое.

***

 — Лю-шиди умеет удивлять. — как можно более мягко сказал Юэ Цинъюань, вспоминая, каким был его шок, стоило губам шиди растянуться в улыбке. Жаль, что в улыбке, направленной его Сяо Цзю, из-за чего внутри главного ученика с Цюндин закипела ядовитая ревность. Цинцю, его маленький милый Цинцю, почему ты так привлекателен, почему так замечателен? (Почему тебя нельзя оставить рядом с собою, запереть и не выпускать, чтобы никто больше не мог разглядеть за холодной маской всё твоё великолепие?)  — Этот не понимает, о чём говорит Юэ-шисюн. — кратко ответил байчжановец, и его лицо больше не выражало той лукавости, что ушла вместе с усмешкой.  — Шиди точно знает, о чем говорит этот шисюн. Лю-шиди очень редко улыбается, этот не помнит ни одного подобного случая доселе. — а также этот бы хотел, чтобы шиди никогда не улыбался его Сяо Цзю, но Цинъюань не мог упрекать в этом Лю Цингэ — это выглядело бы чрезвычайно глупо. Главные ученики первой и шестой вершин были схожи — они оба таили в себе яркую безответную любовь к Шэнь Цзю, который (не желал) не видел их чувств. Хмыкнув, Лю Цингэ оглянулся, бросив очередной взгляд на его Сяо Цзю, что лениво обмахивался расписанным горными долинами тешанем, которого Юэ Ци ранее не видел (ах, как жаль, что этот может уделить столь мало времени для прекрасного А-Цзю, этот Ци-гэ с удовольствием составил бы компанию Цинцю замест Шан Цинхуа или Ци Цинци, чтобы пройтись средь торговых рядов, выбирая необычный веер для своего милого шиди!)  — Этот хочет поговорить о другом. Пошли. Не удивляясь прямоте Лю-шиди, Юэ Цинъюань последовал за байчжановцем, упрямо прорезающим себе дорогу через толпу адептов, не замечая пристального сверлящего спину взгляда нефритовых глаз. Меньше, чем через один фэнь, они остановились у красных колонн, шелестящих от ветра символами счастья, начертанными чёрным по алой бумаге. Площадь всё ещё находилась в нескольких чжанах от них, но здесь, где заканчивалось особо плотное кольцо из учеников, было существенно тише, чем в эпицентре парада, где звуки — трели флейт, бой барабанов, переливы циней, оглушающие хлопки и звенящие крики — окружали со всех сторон. Прислонившись спиной к колонне, Лю Цингэ смотрел на то, как снег лениво бегал спиралями по выложенной камнем дорожке, начиная вместе с этим говорить:  — Надо провести проверку имущества на Аньдин. У Шан Цинхуа где-то спрятан алкоголь. Имя дорогого шиди прозвучало для Юэ Ци пронзительным свистом — Лю-шиди никогда не упоминал главного ученика вершины Постоянства, если это не связано с…  — Что он сделал с Сяо Цзю? — добродушного настроя Цинъюаня как не бывало, низкий голос был переполнен холодом, а суровый взгляд карих глаз вперился в статную фигуру байчжановца, оставшегося непоколебимо стоять.  — Ничего. — отойдя от колонны, Лю Цингэ приблизился к Юэ Ци, чуть склоняясь к тому и произнося следующее немногим тише, опасаясь, что находящиеся неподалёку адепты могли их услышать. — Почти что. Он споил Цинцю. Надо поручить Шан Цинхуа ещё несколько дел, чтобы у него не было времени на Цинцю. Тёмные брови поражённо взлетели. В услышанное Цинъюань верил слабо. Но, увы, шиди лгать не умел (и не стал бы, раз дело касается Сяо Цзю). Уголок его губ нервно поднялся, а прямые брови сошлись на переносице. Лучший на Цюндин ученик казался слишком серьёзным, подавляющим, властным.  — Так и знал, этот не должен был позволять Сяо Цзю находиться в компании этого бесстыдника. — мрачно проговорил Юэ Ци сквозь зубы, тяжело выдыхая. Ему пришлось нарушить все границы и подойти к байчжановцу почти вплотную, чтобы они могли неслышимо для посторонних обсудить, что делать дальше с отношениями Шэнь Цзю и Цинхуа, чтобы уберечь невинного Цинцю от негативного влияния последнего.

***

Незаметно отделившись от толпы, Шэнь Цинцю внимательно следил за Юэ Цинъюанем и Лю Цингэ. Те, не соблюдая должного расстояния (что было неправильно, крайне неправильно), что-то обсуждали. Шэнь Юань боялся того, о чём те могли разговаривать. Складывалось ощущение, что Лю Цингэ недолюбливает главного ученика пика Цюндин, а тот в свою очередь старается не связываться с будущим Богом Войны. Мрачность, витавшая вокруг двух главных учеников, настораживала Цинцю. Шэнь Юаню не нравилось чувствовать себя Алисой — Древний Китай, пусть и какой-то левой вселенной (увы, а может и к счастью, вышедшей из-под шальной руки Самолета), на страну из книги Кэрролла походил мало, как и он — на маленькую девочку. Но вечер был все чудесатее и чудесатее — Юэ Цинъюань умел, как оказалось, хмуриться, а Лю Цингэ — обворожительно улыбаться. Цинцю охватывали странные чувства. Он не понимал, почему страстно хотелось разломить пополам сжатый в руке тешань, стоило им сблизиться сильнее, шепча что-то друг другу, пока другие не видели этого безобразия. Не понимал, почему под кожей всколыхнулась ци и по пальцам пробежались мелкие зелёные молнии, как только шисюн улыбнулся Цингэ. Не понимал, почему захотелось спалить всё к чертям, унося пепел с выжженной дотла пустоши кричащими от безысходности ветрами, когда уголки губ шиди в ответ чуть дёрнулись вверх. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее Шэнь Цинцю закипал внутри, тем больше скапливалась энергия на кончиках пальцев, завихряясь небольшими ураганами и шипя ядовито-зелёными молниями. Он даже не заметил, как напряглись практически до дрожи его плечи, не заметил и то, как в упрямо сжатых пальцах обуглилось древко тешаня. Шэнь Юань больше не желал этого видеть. Не мог. Сейчас он сам себе напоминал сломанную, но уже активированную бомбу. Взрыв абсолютно точно будет, но когда — предвидеть сложно. Поэтому, резко развернувшись, он стремительно удалялся от места проведения празднества, от неясной кипучей злости впиваясь ногтями в ладонь. (Заметив мелькнувшие сбоку уже знакомые светлые ханьфу, что от быстрого шага развевались позади тревожными волнами, Лю Цингэ оставалось лишь растерянно смотреть на худую спину Шэнь Цзю, пытаясь отвязаться от Юэ-шисюна, что был единственной цепью для байчжановца, без которой он бы немедля сорвался за главным учеником с Цинцзин.)

***

Все глубже и глубже погружаясь в мысли, Шэнь Цинцю не разбирал дороги и не замечал начавшегося снегопада, который слепил его взор. В тот момент у него было лишь два желания — уйти подальше от слишком счастливых людей и никогда больше не видеть будущего Бога Войны. Лю-мать-его-Цингэ! Что ты творишь? Сначала улыбался ему, Шэнь Юаню, при всех, а потом? Цинцю так долго пытался расположить его к себе. Пытался стать близким ему человеком. Но сейчас задавался вопросом. Все эти встречи, разговоры, совместные охоты — всё это значило так много только для него? Цинцю был для него лишь ступенью, чтобы раскрыться перед другими? Фоном, чтобы сильнее выделиться на его образе мерзавца? (Мостом, чтобы сблизиться с Юэ Цинъюанем?) [Эта Система всё больше и больше разочаровывается в умственных способностях пользователя.] «А я все больше разочаровываюсь в… В…» В чем? В Лю Цингэ? Или всё же в себе? «В твоих услугах. «Двигатель» вообще сработал? Или он и должен был сделать все еще хуже?» [Функция «малый двигатель сюжета» сработала правильным образом и уже дала необходимые результаты. А хосту лучше прекратить самобичевание и взглянуть на происходящее здраво, без преувеличений.] «В каком месте я преувеличиваю?!» [В любом, что касается взаимоотношений персонажей «Юэ Цинъюань» и «Лю Цингэ», и, конечно, Вас самих. Эта милая и полезная Система крайне не рекомендует пользователю делать поспешные выводы.]  — Цинцю! Заслышав этот голос, шаг Шэнь Юаня стал медленнее, пока главный на Цинцзин ученик и вовсе не замер. Вот что, что ему нужно? Резко развернувшись, он остро посмотрел на Лю Цингэ, который быстро приближался к нему. На изящном лице — в сведённых напряжённо бровях, в сияющих тёмных глазах, в поджатых бледных губах — читалось беспокойство (а не наигранное ли?). Прежде чем тот, остановившись, успел что-либо сказать, Цинцю, лишь сильнее впиваясь короткими ногтями в ладонь, ядовито спросил:  — Что тебе нужно от этого шисюна, шиди Лю? — намеренно возвращаясь к старому обращению, заговорил Шэнь Юань. Он будто бы и не заметил, как надломленно прозвучал собственный голос (и как поражённо распахнулись агатовые глаза напротив). — …Цинцю.  — Не смей! Не смей называть меня так! — вспылил Шэнь Цинцю, не слыша, как треснул в руке веер, не чувствуя, как дерево впилось в кожу, не замечая, как по пальцам вновь течет кровь. Разве не всё кончено, шиди Лю? Разве ты не добился, чего хотел? Не показал Юэ-шисюну, насколько хорош, насколько прекрасен и правилен, в отличие от ублюдка-Цинцю? Шэнь Юань всего лишь ждал объяснений. Он желал понять, он ли здесь третий и лишний. Он не хотел, чтобы им пользовались, чтобы с его чувствами игрались. Чувства. О, он определённо что-то чувствовал к Лю Цингэ, и раньше бы без сомнений заявил, что тот, вероятно, тоже. Между ними мелькала взаимная симпатия, что читалась в ярких эмоциональных взглядах друг на друга, в жестах. Но сейчас… он не был так в этом уверен. Это точно было ему (или для вида)? Искренне ли (или то была чистая фальшь)? (Больно, Лю-шиди, ты делаешь чрезвычайно больно.) Мнение Лю Цингэ, его поддержка — всё это за то короткое, проведённое вместе время стало важным для Шэнь Юаня. Будет ли неправильно сказать, что шиди… Что шиди был дорог ему? Да, необычайно дорог, ответил бы Цинцю, если бы был задан такой вопрос.  — Зачем? Зачем притворяться и лгать? Не стоит играть с чужими чувствами, шиди. — шипел рассерженной змеёй главный ученик на Цинцзин. Можно ли было сказать, что Шэнь Юань влюблён в Лю Цингэ, и сейчас вся его злость была лишь ревностью?.. Да, вполне возможно. Смотря только в тёмные глаза байчжановца, Цинцю позволил сломанному пополам вееру пасть на занесённую снегом землю, не сомневаясь уже ни в чём.  — Этому Шэню нравится Лю Цингэ.

***

Каждая новая фраза, ядом срывающаяся с губ Шэнь Цзю, разила его раскалённым от холода клинком. Слова его были пропитаны сильнейшим разочарованием, заставляя поражённо им внимать. Он протягивал вперёд дрожащую руку, стараясь дотронуться пальцами до блекло-зелёного рукава. Он мог бы с лёгкостью схватить Цинцю за худое предплечье, сжимая крепко, до тёмных отметин на коже. Мог бы вцепиться в светлую ткань с такой силой, что та бы, затрещав, разорвалась. Мог бы. И не смел.  — Этому Шэню нравится Лю Цингэ. Цингэ ясно чувствовал где-то в горле удары собственного, заполошно бьющегося сердца. Он на несколько мгновений перестал дышать, чтобы резким вдохом наполнить лёгкие обжигающе морозным воздухом. В ушах звенело громкое, брошенное едким от боли голосом «нравится». Лю Цингэ казалось, что в этот момент что-то оборвалось. Немного запоздало заметив, что Шэнь Цзю, яростный и огорчённый, всё ещё держащий плечи упрямо расправленными, собрался уйти, байчжановец, объятый решимостью, мягко удержал того за запястье, не давая полностью от него отвернуться.  — Этот Лю давно без памяти влюблён в Шэнь Цинцю и готов быть преданным ему до скончания веков! Цинцю замер, совсем обескураженный, смотря на Лю Цингэ распахнутыми глазами цвета листвы. Главный на Цинцзин ученик застыл, даже не пытаясь вырвать руку из хватки шиди. — …Повтори. — произнёс Шэнь Цзю голосом, слабым, немного хриплым, из которого ушла вся былая неудержимая ярость.  — Этот Лю давно влюблён в Шэнь Цинцю и готов быть преданным лишь ему. Возможно, это могло прозвучать слишком уверенно со стороны, но у Лю Цингэ (как и у Шэнь Юаня) не было сомнений. Он точно не сможет разлюбить эти сияющие глаза, что вмиг могут стать озёрами, полными яду, не сможет разлюбить эти губы, которые мягко изгибаются в улыбке и которые усердно прячут за веером. Цингэ уже не может представить себе и дня без Шэнь Цзю, без того, чтобы хоть раз не вспомнить о нём, чтобы хоть раз не увидеть его. Во взгляде Цинцю всё ещё читалось неверие. Лю Цингэ одним шагом пересёк последние границы, взяв обе руки, изящные и тонкие, в свои тёплые мозолистые ладони, лаская большими пальцами прохладную светлую кожу, местами залитую кровью. Между ним и Шэнь Цзю было крохотное расстояние, в которое уместились только их переплетённые руки, прижатые к груди байчжановца. Их взгляды вновь встретились. Необычайно близко. Не во сне, реально. Ему пришлось немного склонить голову, чтобы их глаза оказались на одном уровне, а носы самыми кончиками чуть соприкоснулись. Чужое тёплое дыхание опаляло кожу, которую исколол мороз. Цинцю не двигался. Не хотел отстраняться. Позволял Лю Цингэ делать всё, что вздумается. Где-то на периферии, казалось, что за стеной из ваты, Шэнь Юань слышал механический голос Системы, которая что-то там безостановочно говорила, даже, вроде, вкладывая в свою речь некоторые эмоции (если эта адская машина и вправду была способна такое сделать). Но сейчас она была для него лишь докучливым насекомым, не мешая увязнуть в болоте под названием «Лю Цингэ». Мрачно-серые, практически чёрные глаза напротив были почти что полностью затоплены более тёмным по цвету зрачком. Такое невозможно было бы различить с расстояния в чжан. Такой искренний, такой прямолинейный. Открытость и расслабленность Шэнь Цзю манила. На байчжановца смотрели прямо, уверенно, не отрываясь. На потрескавшихся от холодного ветра губах заиграла совсем небольшая, немного неуверенная, но такая мягкая улыбка. Хотелось улыбаться в ответ. И Лю Цингэ улыбался. Хотелось ощущать эту улыбку на своих губах. И Лю Цингэ ощущал, придвинувшись ещё ближе, касаясь сначала робко, но после всё смелее. Шэнь Юань замер, когда Цингэ поцеловал его. Хотелось кричать. От понимания. От восторга. От очередного окатившего его с ног до головы прилива волнительных чувств. Он не увяз, он уже утонул в этом болоте. Да и к чёрту! Цинцю прижимался к шиди, позволяя тому собрать с губ всю фруктовую кисловатую сладость недавно съеденного танхулу*. Он не отрывал от него взгляда. Цингэ тоже. Небо над городом гремело. Шэнь Юань немного, меньше, чем на цунь, отстранился от губ Лю Цингэ. Мелькая среди вершин ярким блеском, дракон, созданный, видно, из ци глав пиков, летел всё выше, сгорая в тёмном, усеянном звёздами небе. Сейчас они, всё ещё заключённые в объятиях друг друга, смотрели на взрывающегося снопом быстро тлеющих золотистых искр дракона. Цинцю, сдув снег с верхних одежд Лю Цингэ, доверчиво положил голову тому на плечо, прищурив довольно глаза. Несмотря на смягчившийся мороз, не обращая внимания на ложащиеся медленно на них снежинки, Шэнь Юаню было невероятно тепло. …Будто бы так всегда и было. Лю Цингэ без памяти любил Шэнь Юаня, а тот, глядя то на уголки губ, поднятые в нежнейшей улыбке, то в счастливые агатовые глаза, ощущал безграничное спокойствие и тепло, думая, что глупый роман Самолёта, всё же, чего-то да стоил. Лю Цингэ смотрел на такого расслабленного и ласкового Цинцю в объятиях, слушая его чуть учащённый пульс, чувствуя под кожей поток его мягкой ци, которую тот передавал, сжимая грубые от тренировок руки в своих, аккуратных, более ухоженных. Цингэ, невесомо касаясь губами щеки Шэнь Юаня, смотрел на их переплетённые пальцы. Будто бы так всегда и было. Отныне так и будет всегда. --- Сяохань (小寒, малые холода) — 23-й месяц китайского сельскохозяйственного (солнечного) календаря, приходится приблизительно на 5–7 января. Чуньцзе (кит. трад. 春節, упр. 春节) — китайский Новый год, Праздник Весны, праздник выпадает на второй день новой луны после зимнего солнцестояния (21-22 декабря), поэтому даты его проведения колеблются от 21 января до 21 февраля. Дахань (大寒, большие холода) — последний, 24-й месяц китайского сельскохозяйственного (солнечного) календаря, приходится приблизительно на 20–21 января; конец даханя (~4-5 февраля) порой совпадает с концом лунного года в Китае. Сяонань (小年) — малый Новый год, выпадает на 23 число последнего лунного месяца, почти что за неделю до китайского Нового года. В этот день проводят жертвоприношения Богу кухни и очага. Праздник «Сяонянь» считается первым в череде новогодних праздников и поэтому особенно важен для китайских семей. Цинсяньцинь — то же самое, что гуцинь. Танхулу — засахаренные фрукты или ягоды на шпажке.