Как и всегда

Дома были наглухо закрыты, но надрывный вой морозных ноябрьских ветров был слышен сквозь нетонкие стены. Через узкие щели окна проливался хладный голубовато-белый свет луны, длинными порезами искромсав темноту, в которую в ночи погрузилась комната без зажжённых свечей. Лёжа спиной на циновке, Шэнь Цинцю никак не мог уснуть, рассматривая тревожно потолок. Ох, как же его угораздило чем-то не угодить будущему Богу Войны? Раньше Шэнь Юань предпочитал думать, что вечно пропадающий веер и из раза в раз находящий его Лю Цингэ были просто удачным стечением обстоятельств. Только уж больно быстро тешань находился (буквально на следующий же день, если не раньше, он снова оказывался в его руках, вручённый хмурым байчжановцем!) А если он и вовсе с пика свой нос не совал? Каким же образом потерянный в зелени бамбука веер вновь возвращался к нему? Не будет же Лю Цингэ, что занят лишь усердными тренировками и медитациями, праздно слоняться по ненавистной ему вершине? Спустя некоторое время после череды неслучайностей, ставших почти будничными, Шэнь Цинцю заметил за собой слежку (и нет, это не была его паранойя!) И, кажется, велась она довольно-таки давно. Ещё-не-Бог-войны, даже отстав ненадолго (что было крайней редкостью, к неудовольствию Шэнь Юаня), чтобы поднять тешань, «нечаянно» уроненный в заросли невысокой травы меж крепких бамбуковых стволов, быстро и, главное, бесшумно догонял Цинцю, искусно петляющего в дотошно знакомых зелёных рощах. Да и сами байчжановцы чего только стоили! Стоило им ненадолго спуститься в город попить чаю с Ци Цинци или изредка покружить средь чем только не нагромождённых лавок с уставшим от работы Шан Цинхуа, как адепты с Байчжаня, такие заметные в своих белоснежных одеждах среди простого люда, тут же начинали встречаться с завидной частотой по две, а если не повезёт, то и три группки на одну улочку, что обычно тянулись не боле ли. Система помощницей в этом деле не была от слова «совсем» — либо отмалчивалась, за неимением новых заданий, а если уж и соизволила выйти из спящего режима, так измывалась своим как обычно безэмоциональным голосом, бросая ехидные комментарии, сопровождающие каждую новую мысль в гудящей от недосыпа голове. И, после нескольких ночей, когда время сна значительно уступало времени тяжких раздумий, Шэнь Юань, второпях выполнив свои обязанности главного ученика, сорвался на Аньдин, как услышал краем чуткого слуха, что Лю Цингэ отправился за несколько десятков ли от секты охотиться на нечисть.

***

Купающийся в предзакатных лучах Самолёт, закончив подсчёт имеющихся на вершине Постоянства письменных принадлежностей и свечей, только сообщил об этом шисюну и с чистой душой и совестью хотел отправиться в комнату. А по приходу — свалиться безвольным мешком картошки на циновку, да поспать, наконец освободившись пораньше, беспробудно до громогласного звона колоколов в шесть утра (и зачем он только это написал?!) Но! Несущийся на Сюя братец-Огурец в его планы не входил.  — Огурец! — вскричал Шан Цинхуа (неимоверно счастливый, всё-таки братан — гость редкий, ему уделить минутку можно!), что, задрав голову, глядел на летящего к нему Шэнь Юаня, который спустя несколько секунд уже находился на земле, поравнявшись с адептом Аньдин.  — Не ори, — вечно чем-то недовольный Огурец поспешил осадить его, как старый дед, не то слово, — нет бы, поприветствовать нормально! Скомкано поздоровавшись, братец-Огурец потребовал уединённое место для разговора, и Цинхуа, наперёд это зная, уже зашагал в сторону отдалённых от комнат учеников беседок, которые скрывались в тенях уже отцветших альбиций и редких берёз. Остановившись в одной из беседок, Шэнь Цинцю занял место на грубоватых льняных (уж простите, не Цинцзин с их шёлковыми!) подушках, ожидая Цинхуа, носящегося туда-сюда, чтоб через пару фэнь перед братцем оказалась кружка неизвестного травяного чая и парочка ещё тёплых сладковатых пирожных из рисовой муки.  — Ну! Рассказывай, — свободно рассевшись и подперев пухлую щёку рукой, он посмотрел на встревоженного Шэнь Юаня, который, зажав в руках глиняную пиалу, разглядывал что-то в желтоватой жидкости.  — Мне кажется, что Лю Цингэ хочет… — невнятно бормотал Цинцю, никак не сумев подобрать нужных слов. Ну не убить же его хотели, да? За ним следили и… приносили каждый раз веер владельцу? Всё? — Он преследует меня. Только откушенное лакомство захотело выйти обратно вместе с кашлем подавившегося Самолёта. Великий и слепой братец решил заметить хоть какой-то движ вокруг себя! Правда, не с того конца (ставшую чересчур навязчивой опеку Юэ Цинъюаня было заметить легче, стопудово).  — Бро… — справившись с приступом кашля, протянул Шан Хуа, не зная, как объяснить происходящее милому, наивному братцу, чтоб не повредить явно нежную и хрупкую психику. Он и сам видел, что Юэ Цинъюань с Лю Цингэ что-то мутят, плетя интрижки (что не в стиле Лю Цингэ) в сторону Цинцю (что не в стиле Юэ Цинъюаня). Что было в сих светлых головушках заклинателей — даже для Творца этого мира оставалось загадкой! Но там же явно шла какая-то химия! И все взгляды этих химиков, увы, были направлены на его непутёвого в делах намёков братца. Да только что этот пусть и великий, пусть и прекрасный, но до чего же немощный Бог «Пути Гордого Бессмертного Демона» мог сделать?  — Бро, давай будем думать головой! — предложил Цинхуа, отставив пиалу с чаем.  — А что мы, по-твоему, делали?  — Не-ет, братец-Огурец! Мы переключаемся на позитивную линию мышления! Смотри, — сев ровнее и убрав руку из-под головы, он стал пальцами другой водить по столу, будто бы рисуя схему, — Лю Цингэ же не вызвал тебя до сих пор на публичные побои? — даже поймав рассерженный взгляд Цинцю, Самолёт с улыбкой продолжал. — Пойми же, действовать подло — явно не его конёк! Он же прямолинеен, как чёртовы рельсы! Он, видно, просто что-то от тебя хочет, вот и караулит.  — Тогда почему он не может подойти и сказать мне это, он же, как ты выразился, «прямолинеен, как чёртовы рельсы»?! — настроение Непревзойдённого Огурца было, конечно, не солнечным, как, впрочем-то, и всегда, и он просто хотел получить все ответы на все вопросы. Только вот Шан Хуа понимал, что тут всё так просто не будет.  — Не, бро, это так не работает. Мы говорим с тобой о Лю-мать-его-Цингэ, это самое неразговорчивое существо в моём романе! Да ему махать своей железкой легче, чем произнести пару слов, это и младенцу понятно будет. На его лбу чуть ли не табличка «Не тронь, убьёт» висит. Тут, понимаешь ли, надо особым подходом.  — И что включает этот особый подход?  — Подойди и спроси у него сам!

***

Лю Цингэ избегал Шэнь Цзю как мог после того, как ему приснился тот сон. Он не мог смотреть на главного ученика пика Безмятежности, не вспоминая улыбчивых персиковых губ, искрящихся счастьем малахитовых глаз и того душевного тепла, которое окружало его тогда, не наяву. Он также, как и всегда, продолжал неотрывно следовать за ним в тени, но он постарался отдалиться настолько, насколько было возможно: чтобы не видеть его лица, светящегося умиротворением, не видеть губ, почти ласкающих веер, когда он что-то говорил и улыбался кому-то, но не ему, чтобы не слышать его голоса, легкого, как переливы весеннего ветра, и просто для того, чтобы было не так больно и душно под ребрами от этого угнетающего чувства. Лю Цингэ, как ни старался, никак не мог войти в свой прежний темп жизни: не мог медитировать, как полагает по правилам — с чистой душой и пустой от мыслей головой; не мог нормально тренироваться, ведь его внимание ускользало к вершине Цинцзин и к одному конкретному человеку на ней, из-за чего он стал совсем рассеян. Его руки продолжали мелко подрагивать, неважно, держал в руках он меч или палочки, кисть, которую брал редко, или ничего. Сны не прекращали мучать его, неустанно преследуя ночью и оставаясь днем в мыслях нежеланными гостями, которые не желали уйти. Он ворочался на циновке, наплевав на правильную позу для сна и на поздний час. Все слишком изменилось. Это было для Лю Цингэ в новинку, странно, необычно. Ему не хотелось возвращаться к рутинной будничности, без давящей боли в груди, без его Шэнь Цзю.

***

 — Я… думаешь действительно стоит подойти к нему? — Шэнь Юань сидел в комнате главного ученика пика Постоянства, сжимая в руках довольно аккуратную глиняную пиалу с успокаивающим чаем, на поверхности которого беспечно плавали цветы ромашки.  — Чел!.. — правда, Цинхуа очень стоически терпел. Он-то думал, что его друг — интроверт, а в деле тот оказался почти что социофобом! Он не спорил, что Шэнь Юань с безупречной легкостью строил из себя надменного сноба, задрав подбородок чуть ли не до Небес, размером с которое было только его «эго» (тоже изображенное, братец-Огурец, откуда такие таланты?!) Но сейчас братан казался школьницей, что мялась перед признанием в любви популярному парню, который, по всем известным канонам, был бы невероятной красой, играл бы за команду школы в спортивных соревнованиях и к которому бы девушки липли, как жвачка. Лю Цингэ подходил на эту роль по всем стандартам! А вот Непревзойденный Огурец на девушку смахивал очень мало, на влюбленную — тем более.  — Как ты не понимаешь?! Меня пошлют первым же рейсом обратно, и не факт, что на Цинцзин!  — Как же ты жил раньше без меня, бро? Все тебе возьми, разжуй да выплюни. А потом, может, еще в эту кучку палочкой потыкать, как указкой? Что ту--  — Ты меня за идиота держишь? — за осла упрямого, если быть честным, но Шан Хуа лучше промолчит, без комнаты, где он мог поспать, оставаться не хотелось, а братан — мастак пакостить со злости (ну не дело же, по всем зарисовкам пройдется специально, на некоторых остановится и втопчет сапогом так, что, кажется, с полом склеятся!), уж он-то знает! — Просто…  — Вот именно, что у тебя «просто», только вот нифига не «просто»! Что мне тебе тут еще объяснять? Ты! Именно ты, не я, не Цинъюань, если уж совсем на крайности пойдешь, а именно ты! Берешь руки в ноги и тащишь свою задницу на Байчжань, что еще непонятно? В такие моменты Шэнь Юань искренне завидовал Самолёту, уверенность в котором фонтанами во все стороны брызжет (правда, почему-то, в основном только в его присутствии). Но Шан Цинхуа об этих терзаньях не ведал и не желал ведать, но регулярное нытье Огурца о том, что Лю-мать-его-ты-задрал-уже-скотина-Цингэ следует за ним «по пятам» и «глаз не сводит» его реально убивает. Он точно помнил, что не прописывал будущего Бога Войны как упертого фетишиста с кинком на всяких там «мерзавцев». А еще он, бедный-пребедный пахарь на сто и одной работе из всего разнообразия кучи дел пика Аньдин, поспать лишние два-три часа хотел, а не это слушать! Шан Хуа (уж простите, его нервы — не нервы Юэ Цинъюаня, добродушного маньячилы с явными мазохистскими наклонностями) встал из-за низкого столика, за которым они сидели, и направился к двери. Не в его силах это больше терпеть! Дверь с оглушительным звуком была распахнута и захлопнута вылетевшим из комнаты Самолетом, оставив в глубокой потерянности Шэнь Юаня. Его… единственная поддержка его бросила? Но Шан Цинхуа… вернулся? Он принес с собой не внушающий доверия кривой глиняный сосуд с порванной, замызганной этикеткой и со звонким звуком опустил его на столик, садясь на коленную подушечку напротив Цинцю. Стаканчик алкоголя — двигатель… он не помнил чего, но где-то в комментах под своими главами Цинхуа видел что-то эдакое, взглядом проскальзывая через них к заветному отзыву от братца-Огурца! Ох, эта ностальгическая ненависть к его лучшему творению. Но как бы то ни было, алкоголь зачастую играл роль двигателя в сценах пред жарким соитием главного героя с очередной дамочкой-кандидаткой в гарем! Следовательно, почему в жизни не могло работать иначе, если так оно и было? Шан Цинхуа утянул уже опустевшую чашу из-под чая, вытряхнул из нее оставшиеся на дне ромашки и откупорил сосуд. По комнатке вмиг разнесся этот аромат чудесных настоянных трав, отдающий пряностью и пьянящий с одного лишь вдоха! Самолёт в мгновение наполнил пиалу вновь, не чаем, что логично, но мутноватой жидкостью и придвинул ее к встревоженному и кажущемуся обескураженным братцу-Огурцу, следом налив и себе немного (напиться вдвоем они смогут и в другой раз, а этот — исключительно для важного дела!).  — За важное дело! — сказал, что было на уме, Цинхуа, вскинув пиалу вверх торжественным жестом. Рука с напитком замерла над серединой стола, будто от Шэнь Юаня ожидали того, что он чокнется с ним чашами. — Ну бра-а-атец! Выпей!  — Что это? — былая скептичность внезапно решила вернуться на законное место: дело пахло не керосином, но спиртом. И не просто пахло, а воняло за ли!  — Да настойка какая-то! — небрежно бросил Шан Цинхуа и продолжил ехать вперед на одной лишь уверенности (Шэнь Юань сказал бы, идиотизме) и гениальности (крайнем безумии, Самолет, иначе как бы ты писал свои романчики?) — Мы всего лишь чу-у-уть-чуть, только для смелости! Шэнь Цинцю, правда, эта «смелость», а точнее метод ее временного приобретения, смущала. Но Шан Цинхуа, кто же еще не впереди, если не планеты, то всего заклинательского древнекитайского мира? Тот, глотнув горячащей жидкости, обнаглел окончательно и просто всунул ему эту треклятую пиалу с настойкой неизвестной рецептуры, пролив немного мимо — прямо на края его бледно-зеленых рукавов, по которым расползлись темные, сильно пахнущие пятна. Не успел он разозлиться на одни лишь пятна, как его руку, нервно сжимающую чашу с верой, что не треснет, начали поднимать, будто он был подневольной, на все согласной марионеткой. Цинхуа просто перешел все границы допустимого! Цинцю вскочил с подушечки, гневно сверкая малахитовыми глазами из-под сведенных к переносице изогнутых бровей. В воздухе молнии не затрещали, но давление вокруг увеличилось, будто на шею повесили два даня пуха (не ящиком на измученный хребет при уборке склада, конечно, но и явно не легко!). Стол оросили брызги пролитого алкоголя, въевшись в деревянную поверхность намертво. Зеленоватый рукав верхнего одеяния Непревзойденного Огурца должен был быть немедленно отправлен в мусор, окрапленный той же настойкой (какая растрата продукта!), а пол мог только требовать того, чтобы его переложили, убрав испорченные доски, но просить тот не мог, но убраться бы следовало.  — Тц, — не мог не цыкнуть досадливо Самолет, глядя на бедные осколки раздавленной нелегкой рукой братца пиалы и на образовавшуюся рядом с ними лужицу мути из крови, капающей громоподобно в наступившей тишине с длинных пальцев Шэнь Юаня, и пролитого алкоголя, — я просто помочь хотел, а ты в штыки!  — Ты это называешь помощью?! — кричал Цинцю, сверху вниз смотря на спокойного Шан Цинхуа, который продолжал пить настойку небольшими глотками. Как считал Шан Цинхуа (а с его мнением здесь, увы, редко кто считался), было забавно: орал обычно он на братца-Огурца, величественно сидящего то в подвыцветшей со временем беседке на вершине Постоянства, то в немного неубранной (тут Шан Хуа довольно нагло приврал бы, лежащие по всей комнате пергаменты с набросками явно порядком не являлись) комнате главного ученика на Аньдин. А сейчас всё точно наоборот, и видеть Цинцю в таком виде было ново (ему было чрезвычайно интересно, не с таким ли видом сидел Непревзойденный Огурец, читая его роман? Ох, как на ностальгию повело…)  — Самая настоящая, между прочим. Я же только хорошего хочу! Социализировать тебя пытаюсь, а то такими темпами ты мне в мозгах дыру проешь своим нытьем! — чудодейственные эффекты невероятной травяной настойки, найденной когда-то при уборке на складах, были на лицо — язык совершенно развязался и даже угрожающий вид Шэнь Цинцю и напряженная ци его совсем не пугали! Шэнь Юаня, надо сказать, определенно удивил Шан Цинхуа, который, дрожа обычно при любом применении силы, сидел перед ним преспокойно, опершись на стол расслабленно, почти что лениво, и был абсолютно точно жив, без видимых повреждений. [Хост, Вы уверены в своем окончательном решении?] Система решила вклиниться совершенно нежданно, молчав долгое время до этого. Что уже не удивительно (знаем, проезжали), она, прочитав предварительно мысли (вот же сатанинская машина!), решалась либо давать квест, либо называла его идиотом, хотя он точно не делал ничего глупого! Посему, решительно обхватив сосуд двумя руками, Цинцю поднес его к губам, чуть морщась от терпкого запаха. [Хост, Вы не пили никогда прежде. Это может привести к необратимым последствиям. Вы полностью уверены в своем решении?] Шэнь Юаню хотелось усмехнуться, среди заклинателей редки проблемы со здоровьем, несколько глотков какой-то настойки не сделают его организму ничего, это не его прошлое тело все-таки! Прижавшись губами теснее к горлу, он смог лишь немного поднять уголки губ, не обращая на Систему больше никакого внимания.

***

Уже смеркалось, но Шэнь Юань пёр напролом, как танк, прямиком на Байчжань, желая наконец узнать причину такого пристального внимания к своей персоне. Он готов был идти до самого — до победного! — конца, и это чувство только усилилось, когда он увидел профиль Лю Цингэ, что прислонился к неширокому стволу уже сгоревшего по осени клена, накрывшего его тенями своих раскидистых ветвей, и наблюдал за ним своим жутким пристальным взглядом.  — Приветствую, Лю-шиди! — Шэнь Цинцю остановился в паре шагов от него; его лишь чуть повело вперед, когда он склонил голову, чтобы увидеть, как разгорающийся все ярче румянец запылал на бледных щеках, участилось дыхание и прямые брови вразлет сошлись на переносице. Гулко сглотнув с пересохшим горлом, Шэнь Цинцю крепче сжал в руках древко веера. Он уже был не так уверен в себе, как когда мчался сюда на всех парах, и сейчас лихорадочно подбирал слова, неловко стоя перед байчжановцем, и не понимал, как брат-Самолет смог прочно закрепить в его голове мысль, будто ему надо самому прийти и во всем разобраться? Видно же по тяжелому взору на Шэнь Цинцю: Лю Цингэ его на дух не переносил, даже краснел от злости, едва завидев его! И прямой вопрос: «Этому (милому) шиди что-то требуется от этого ученика?» — наверняка бы прозвучал донельзя глупо. Потому он молчал, сетуя на Лю Цингэ, который явно не собирался как-либо помогать ему хоть немного разрядить обстановку. Наоборот, тот смотрел на него с оттенком какого-то презрения, так что Шэнь Юань все глубже падал в омуты смятения и паники. Настойка, выпитая накануне у брата-Самолета, потеряла все свои «эффекты» и совсем не добавляла ему уверенности. Чтобы не разозлить и так донельзя хмурого Лю Цингэ еще больше своим затянувшимся молчанием, он все же попытался исправить ситуацию:  — Я хочу знать… — Шэнь Юань собирался решительно задать свой вопрос, но, коротко глянув на Лю Цингэ из-под опущенных ресниц, совсем смутился, невольно переходя на более мягкий тон, а потом и вовсе сдулся: — Шиди, мог бы ты… Смотреть… Собственно, как это лучше выразить? Не так презрительно? Не так мрачно, с тлеющими на дне темных фениксовых глаз угольками гнева? Почему ты вообще одаряешь этого бедного такими взглядами? Разве этот соученик чинил тебе что-то неприятное?  — Что? Ты хочешь мне что-то показать? — Лю Цингэ говорил едва ли не сквозь зубы, и Шэнь Цинцю действительно не понимал, чем вызвал его недовольство и, что еще хуже, ничего не мог поделать со своей неловкостью: Лю Цингэ казался реально страшным! Вот сейчас отвернется и оставит Шэнь Юаня сгорать от стыда за этот во всех смыслах неловкий разговор. Он ощущал, как горели уши, прикрытые волосами, бледные щеки и даже шея, которую не полностью закрывал воротник ханьфу.  — М… — едва еще один неловкий звук слетел с его чуть приоткрытых губ, как он понял, что нужно спасать ситуацию, срочно! И где в такие времена была треклятая Система?! Он не придумал ничего лучше, кроме как спасаться с места авиакрушения (ну, спасибо, услужил, Самолет!), надеясь, что Лю Цингэ, настороженно сверлящий точку между его бровей, все же забудет об этом разговоре, как о кошмарном сне. Он хотел уйти, если не красиво и изящно, как ему бы, конечно, полагалось, то хотя бы быстро, только вот судьба (которая определенно в заговоре с Системой!), видимо, была не на его стороне. Его сердце вдруг рухнуло в пятки — а может быть и ниже, к ядру планеты, — когда он, наступив ватными ногами на подол своего светлого ханьфу, и в итоге так же стремительно, как мчался сюда же, полетел лицом к земле, не смея ни дышать, ни думать, — лишь инстинктивно выставил перед собой руки. Но… как так вышло, что в следующую секунду, вместо позорного поцелуя с землей, его резко схватили, почти обняв, за плечи, а после сильные и теплые руки притянули к… «Вот это фантазия разыгралась», — Шэнь Цинцю очень хотел скрыть приоткрывшиеся невольно губы за полотном веера, но он бессознательно вцепился подрагивающими от напряжения пальцами в темно-серый ворот ханьфу Лю Цингэ, поздновато вспомнив об израненной осколками руке и мокром от алкоголя рукаве, что наверняка оставили следы на белоснежных тканях одеяния соученика. «Ну все, теперь точно: капут!» — тревожно звенела мысль в голове.  — Ты в порядке? — странным тоном бросил Лю Цингэ, вовсе не спеша отталкивать неудавшегося пьяницу, брезгливо поджав губы.  — А? — растерянно хлопал ресницами Шэнь Юань, пытаясь сфокусировать взгляд на таком близком сейчас прекрасном, утонченном, идеальном лице, словно выточенном из мрамора легендарными скульпторами… Взор его блуждал от тонких розоватых губ, четких линий скул и прямого носа до агатовых глаз, чуть хмурых бровей и… остановился на очаровательной родинке на щеке. — …Напился, — Лю Цингэ поморщился от прикипевшего к шёлковым тканям запаха трав и спирта. Цинцю был уверен, что на этом его удача закончилась, и вот теперь-то Лю Цингэ лишит его теплоты своих рук и уюта бережных объятий и оттолкнет его. Шэнь Юань был готов прямо на его груди разрыдаться по этому поводу не то от облегчения, не то от обиды… Он и правда что ли — пьян? Но Лю Цингэ в очередной раз сломал мир Шэнь Цинцю, когда поднял его, всем телом вздрогнувшего, на руки, прижимая к себе крепче.  — Что ты?.. Куда ты меня несешь?! — взвился тот ужом, паникуя только больше от непонимания. Вырываться из такой хватки он не смог бы и будучи трезвым, что уж говорить теперь, когда он в своих-то ногах путается, а его лицо с магнетической силой тянется к земле, чтобы с ней поцеловаться?..  — На пик Безмятежности, — коротко бросил Лю Цингэ, чуть склонив голову к нему и поглядев на него несколько укоризненно. — Отдыхай. Шэнь Цинцю неловко передернул плечами и слабо заерзал, едва ли прилагая усилия, чтобы отстраниться, но Лю Цингэ сильнее прижал его к своей груди, почти заставив уткнуться его носом в темно-серый ворот верхнего одеяния. От тела, пусть и закутанного в три слоя одежды, исходило мягкое тепло, а мерное вздымание грудной клетки действовало успокаивающе на его истощенные днями молчаливого сталкерства нервы. Шэнь Юань уже совсем не сопротивлялся, только отводил взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на Лю Цингэ: слишком неловко. Но тот, как назло, в первую очередь падал на подол ханьфу, который он сам же при падении замарал в грязи, и моментально в красках вспоминалось его головокружительное фиаско прямо перед лицом лучшего на Байчжане ученика, отчего Шэнь Юаню все равно делалось ужасно стыдно.  — Что это с тобой, в самом деле? — с некой тревогой за состояние побратима, думал Шэнь Цинцю, и это, видно, думал он вслух, потому что сила, с которой шиди прижимал его к себе, стала больше, буквально чуть ли не вдавливая того в свою крепкую грудь. Но выражение по-внеземному прекрасного, идеального лица нисколечко не изменилось, так что, вероятно, его снова пронесло… [Хост, поздравляю! Вам начислено ещё 30 баллов «Неловкости»!] Не пронесло. «Это что ещё за начисления такие?!» — что за внезапные обновления? А ещё и название такое… странное, баллы 'Неловкости'. Хэллоуинский инвент, опоздавший почти на три недели, явно не будет называться так. Так нет бы, нормальных баллов дать, скупая дрянь, но она же что-то другое придумает, ещё и конвертировать их наверняка нельзя! [Мой хост — грубиян. –20 баллов за оскорбление этой бедной Системы, которая, между прочим, хотела лишь помочь этому пользователю.] Как бы ни хотелось Шэнь Юаню мысленно обругать Систему, он, пытаясь быть как можно более вежливым (а то опять с чему-то придется и баллы спишет, снова за «грубость к этой бедной…»!), повторил свой вопрос про назначение новых баллов. [Баллы «Неловкости» — пассивные баллы, начисляемые за отношение и действия к определенным персонажам, не конвертируются в обычные, но, как бы Вы выразились, их можно потратить на определенные «плюшки». За последние десять минут пользователь получил некоторое количество баллов «Неловкости», и потому эта бедная Система, которую хост не так давно назвал «дрянью скупой», «злобной чертовкой», «аферисткой», «мошенницей»…] «Понял, хватит, прекрати это! Просто скажи уже, сколько у меня этих баллов!» — Шэнь Цинцю снова недовольно поерзал в крепкой хватке Лю Цингэ, который все также продолжал его нести к пику Цинцзин на руках. Только вот новых проблем с Системой ему не хватало до полного «счастья»! Хм, может, эта ерундистика Системы хотя бы поможет ему выпутаться из ситуации? [Идет подсчет…] [В сумме у Вас накопилось 560 очков «Неловкости»] «Сколько?!» Мозг Шэнь Цинцю закипел и перешел в аварийный режим работы, чтобы спасти нейронные связи, которые еще можно было спасти. «Так… ладно, а на что их тратить?» [Как только на счету хоста будет 5000 баллов «Неловкости», пользователю станет доступна функция «малый двигатель сюжета», с ее особенностями Вы должны уже быть знакомы! Но если хосту будет нужно, эта милая и услужливая Система еще раз повторит все условия использования функции «мал…] «Я помню, помню! Ты мне три раза тогда повторила пункт «не ныть, если результат использования «двигателя» Вас не удовлетворит»! И два раза сказала про то, чтобы я и не думал просить компенсации за не нравящийся мне исход!» — Шэнь Цинцю ворчал, нахмурившись, думая, сдался ли ему этот «двигатель сюжета», если почти всегда они ведут его к каким-то казусам. [К Вашим услугам, хост! Всегда рада помочь. Надеюсь, это обновление придется Вам по душе.] Морозный вечерний ветер опалил щеки Цинцю, и тот сильнее сжался в руках байчжановца, отворачиваясь от леденящих потоков воздуха и зарываясь носом под воротник Лю Цингэ, чувствуя кожей мягкое, манящее тепло чужого тела. Он мог видеть самым краем глаза алое лицо шиди. Боже, ему, наверно, так холодно!

***

Лю Цингэ старательно держал лицо перед Цинцю, не давая ни одному мускулу дернуться во время их разговора. Даже когда шисюн упал ему, невольно, прямо в руки, беззащитный и совсем рассеянный. Когда тот тесно прижался к нему, сократив все былое расстояние, что было между ними. И когда, расслабленный, уткнулся ему под ключицы, чуть распахнув темно-серый ворот ханьфу, лишь бы было теплей. Лю Цингэ нес его на руках через весь Радужный мост, не обращая внимания на те взгляды, которыми одаривали его ученики двенадцати вершин. Он, не меняясь в лице, продолжал сжимать в руках свое сокровище, такое безрассудное, такое непредсказуемое. (Он определенно должен будет поговорить с Юэ Цинъюанем на тему того, чтобы постараться ограничить визиты главного ученика Цинцзин на пик Аньдин, где того, наверняка, и споил этот раздражающий Шан Цинхуа, который слишком негативно влияет на его Шэнь Цзю. И он определенно должен будет избавиться от всего алкоголя на этой вершине, чтобы таких инцидентов не повторялось больше.)

***

Шэнь Юань, убаюканный ровным ритмом широких шагов шиди, его мерным глубоким дыханием, жаром кожи под белоснежными одеждами и теплом широких ладоней, придерживающими его под лопатками и под коленями, медленно погрузился в сон. Когда он уже проснулся… он был значительно более трезвым. Цинцю стало так стыдно за то, что пришел на Байчжань и мялся перед шиди, за то, что так феерично налажал перед тем буквально везде, за то, что он заставил Цингэ нести его до его пика на руках. (И даже не вспомнил, что последнее было полностью по инициативе последнего). Когда он проснулся, Лю Цингэ уже преодолевал последние ступени перед тем, как пройти ворота, увенчанные статуями черепах по бокам, и выйти на ровную поверхность пика, покрытую сухой замерзшей травой. Он, возможно, желал бы оттолкнуть его и накричать за… а за что, впрочем? За то, что не дал ему (чтоб он ещё хоть раз выпил!) и дальше воплощать смелые планы? За то, что не позволил упасть, аккуратно придержав? За то, что ещё и донес до ставшего родным пика? Нет, он точно не хотел быть настолько бессовестной, пренебрегающей чужой добротой сволочью. Да и совершенно слабые толчки в грудь не могли считаться толковой попыткой отстраниться. Поэтому, когда они остановились почти перед самой Бамбуковой хижиной, он лишь попросил Лю Цингэ опустить его (правда в глазах того читался настолько явный вопрос: «А ты уверен?», что даже сам Шэнь Юань, почему-то, засомневался). Но байчжановец, подумав, позволил Цинцю встать на землю, но и далеко не отходил, будучи готовый в любой момент подхватить шисюна, который мог внезапно упасть. Шэнь Юань сей «заботы» не понимал. Но она ему искренне нравилась. Он никогда особо не ощущал нормальной поддержки, ни в прошлом, где он был для семьи больше обузой, чем ребенком, ни сейчас, ведь Цинхуа… это Цинхуа, тут как повезет: то посмеются и ласково пошлют, то споят невесть чем. Цингэ же казался ему надёжным. Очень надёжным. Да, сперва их отношения, как и в каноне, не заладились, но сейчас имелся ощутимый прогресс. Его хотя бы не хотели покромсать ни соломкой, ни кубиками, только завидев! Да, ситуация с вечно теряющимся то тут, то там веером и его таким же постоянным возвращением к хозяину через главного ученика пика Байчжань была странной, но разве это было не ещё одно проявление искренней заботы?  — Цинцю? Низкий голос Лю Цингэ прозвучал над его ухом так неожиданно, что Шэнь Юань вздрогнул, резко обернувшись к шиди. Между ними была лишь пара цуней, и Цинцю мог почувствовать опалившее его худую щеку теплое дыхание. Главный ученик пика Безмятежности пораженно взглядывался близкие сейчас темные глаза, что неотрывно смотрели на него с немалым удивлением. Шэнь Юань даже не думал о том, как Цингэ обратился к нему, мысленно костеря себя. Он, дурак, настолько задумался, что даже не понял, сколько стоял столбом, Лю Цингэ, наверно, подумал, «точно ли он в норме, может сдать Му-шиди этого чудика?». Неловко ступив на два шага от Лю Цингэ, Шэнь Цинцю потянулся к поясу, чтобы взять веер и скрыть сгорающее от стыда лицо, но его пальцы схватили лишь воздух. Он, уже не волнуясь о потерянном за один вечер достоинстве и «возвышенности», удивлённо смотрел на место, где обычно висел его расписной тешань и где сейчас была прекрасная пустота. Только этого не хватало! Снова любимый, в какой уже раз потерянный веер. Пора задумываться, не наложили ли на него проклятие, а то это совсем не дело!  — Шэнь-шисюн ищет веер. — в уверенном голосе не звучал вопрос, только утверждение. Шэнь Юань хотел было огрызнуться, но Цингэ с тихим, но все ещё слышимым вздохом, достал из длинного белоснежного рукава его, Цинцю, веер. Шиди сделал шаг к нему, вместе с этим протягивая тешань его хозяину. Что ж, Лю-хватит-уже-быть-таким-идеальным-Цингэ был в своем репертуаре. Шэнь Юаню оставалось только поражаться: когда он успел расстаться с веером и когда байчжановец, который большую часть времени держал Цинцю в своих объятьях, успел его поднять? Еле приподнимая чуть уставше уголки губ, он взялся за древко тешаня, мимолётно проводя пальцами по раскрытой ладони Цингэ. Сверкнув остриями медных спиц, веер с щелчком раскрылся пред лицом Цинцю, пряча робкую улыбку за своим разукрашенным полотном.  — Этот… нет, я искренне благодарен шиди. — походу, остатки алкоголя все ещё гуляли в его крови, раз он внезапно решил перейти на такой доверительный тон. Шэнь Юань все это время не решался отводить взора от агатовых глаз, также безотрывно смотрящих на него. Лю Цингэ, пусть и не менялся в лице, не выглядел столь же мрачным и недовольным, как прежде. Молча, они стояли, продуваемые холодными ноябрьскими ветрами, друг напротив друга. Лю Цингэ, в конце концов, сдержанно кивнул ему, и развернулся, больше не глядя в сторону главного ученика Цинцзин. Только ступив первый шаг, он услышал негромкое:  — Я приму шиди в любое удобное для него время и с удовольствием распью с ним чая. Цингэ с неким отчаянием обернулся, чтобы увидеть стройную спину в ханьфу цвета цин. Шэнь Цзю, неспешно направляясь к Бамбуковой хижине, был спокоен и уверен, как далёкое море, даже не зная, сколько его, казалось бы, небрежные слова значили для Лю Цингэ. Не смея больше оборачиваться (и боясь вновь проснуться от сладких грез), байчжановец, сложив печать, стал на воспаривший перед ним Чэнлуань. Мчась навстречу бьющему по телу, заставляющему трепетать и подолы ханьфу, и сердце ветру, Лю Цингэ летел, совсем чуть улыбаясь и не чувствуя колющего мороза, ведь в груди цвела весна, покачивая пушистыми ветвями с зелёными, как глаза Шэнь Цзю, листьями и нежными цветами сирени.

***

Счастливый, Шэнь Юань улёгся на циновку, боле не мучимый странным чувством недосказанности и тревоги. Перебирая воспоминания (порой весьма смутные) минувшего вечера, он улыбался, тихо и мягко, думая, как было приятно просто находится с Цингэ. Как было приятно молчать, нежиться в объятьях. Положив руку с сжатым в ней веером на сердце, ровно бьющееся под тканью ночной рубахи, он ощущал тепло. Уже засыпая, Шэнь Юань не расслышал практически безэмоционального голоса Системы, звучавшего в кои-то не громогласным грохотом в голове, а тихой колыбелью, мягкой и не настойчивой. [Поздравляю, хост! Вам начислено 1400 баллов «Неловкости»! Итого: 1960 баллов «Неловкости». Продолжайте в таком же духе, хост!]