gun and sword

В просторном додзё на земле главной семьи синдиката Като-кай царит приятный полумрак. Запах сандаловых свечей, расставленных по углам, успокаивает разум, но Юнги от этого не легче совсем. Он сидит у прохладной деревянной стены, привалившись к ней чуть взмокшей спиной, и не может оторвать от Тэхёна глаз: когда он делает очередной выпад и взмахивает катаной, разрезая напитанный усердием воздух, Юнги думает, что он великолепен. Думает, что нет на Земле существа прекраснее с холодным оружием в руках, чем чёртов Араки Тэхён. Нежный огонь свечей по бокам от Юнги беспорядочно танцует в лёгких порывах ветра из-под отражающего его острейшего лезвия, едва ли боясь потухнуть, умереть, но за него боится Юнги. Тэхён смертоносен. Тэхён идеальный убийца. Тэхён словно опаснейшая ядовитая змея, готовая без колебаний вцепиться в горло, оплетает его гибким холодным телом и душит, душит, душит, не оставляя и шанса на вдох, но никогда не сможет убить. Юнги его слабость. Его главная страсть и страх. Он словно ловкий мангуст, выжидает и изводит, а потом, когда у змеи не остаётся сил, прижимает Тэхёна к любым пригодным поверхностям, терзая, пожирая каждый его вздох и стон. Они необходимы друг другу так же жизненно важно, как сухой почве необходим дождь, и только в этом их самый досадный для других, но не имеющий для них никакого значения прокол. Один взмах. Второй. Тэхён отрабатывает ката так усердно, будто от этого зависит его жизнь, но, на самом деле, это жизни других зависят от того, насколько искусен в кендзюцу Тэхён: равных ему в Японии на сегодняшний день найти не так уж легко. Он максимально сосредоточен и увлечён, но взгляд его направлен лишь на Юнги: по-другому для Тэхёна никак. Для Тэхёна Юнги — целый мир. Для Юнги Тэхён — вселенная, у которой нет края и конца. Они нуждаются друг в друге. Они отравлены самым сильным ядом, и имя этому яду — любовь. Лишь любовь держит их на плаву. Лишь из-за любви они всё ещё живы, а не остались на поле брани среди трупов сотен поверженных врагов. Тэхён дышит ровно, так, словно ничто не может выбить его из колеи, но по его широкой шее тонкими струйками из-под густых каштановых волос под мокрую рубашку бежит пот, и Тэхён останавливается раз в пару минут, чтобы смахнуть тёплые капли тыльной стороной ладони и ядовито улыбнуться Юнги. Эта улыбка страшнее взмахов острейшего меча. Эта улыбка убивает не колотым ударом в самое сердце, а тем, что лежит за столь невинным действием, ведь там — злорадствование и призыв. Юнги не может не повиноваться ему, не может устоять, но во время тренировок старается держать себя в руках, даже если не получается совсем: его член, выпирая бугорком из узких брюк, давно и болезненно стоит. Тэхён безжалостен к Юнги. Тэхён тренируется в одном из любимых английских костюмов двоек, лишь сняв пиджак, навсегда отвергнув кимоно: двигаться в нём намного проще, чем в обтягивающих крепкие бёдра брюках, не дающих узнать свой предел. Предел, впрочем, — совсем не про них. В их жестоких играх друг с другом никакого предела нет: вот и сейчас Тэхён играет слишком грязно, оттягивая пальцем тонкий чёрный галстук, чтобы расстегнуть две верхние пуговицы приталенной рубашки, что сидит на нём в самый притык: сквозь влажную ткань можно увидеть напряжённый натренированный пресс. Юнги хочется его облизать. Всего с ног и до головы. В голове у Юнги дурманящий туман. Перед его глазами пространство додзё искажается и плывёт, но властный тёмный взгляд Тэхёна из-под взмокшей чёлки возвращает в реальность с очередным скрипом татами и свистом лезвия за пару метров от него, когда кажется, что оно — у самого горла, чтобы навеки умертвить. Тэхён обхватывает натруженными руками рукоять катаны с черной оплёткой крепко, длинными пальцами лаская цука-ито, а Юнги хочет, чтобы на месте рукояти был его член. Хочет Тэхёна без остатка. Всего. Он сглатывает слишком громко, когда Тэхён делает очередной выпад и взмах, наблюдая, как напрягаются его бёдра, желая сию же секунду оказаться меж них, а Тэхён скользит по нему насмешливым взглядом и облизывает невозможные алые губы, прекрасно зная, что в голове у Юнги бардак. Они занимаются беспорядочным сексом практически каждый день, а иногда и по нескольку раз, но этого мало для них двоих. Мало сливаться в единое целое горячими телами, поделив один вдох на двоих, когда хочется поглотить, впитать в себя и никогда, никогда не отпускать, но они — две правые руки оябуна, и ненависть к ним заставляет быть сильнее, выносливее и быстрее, чтобы относительно спокойно существовать. Для Тэхёна катана — продолжение руки. Для Юнги его два пистолета, покоящиеся в наплечных кобурах, — способ себя и его защитить. Они не могут умереть. Они давали это обещание сотни раз, стоя напротив вооружённых до зубов разъярённых якудза, и выходили почти сухими из воды, после зализывая раны именно языком. Им друг с другом невероятно хорошо. Они друг для друга даже больше, чем само слово «любовь», и именно потому Юнги сидит неподвижно, положив ладони на колени, когда мог бы просто встать и взять Тэхёна здесь и сейчас. Юнги покорно ждёт. Юнги безумно жарко, и пылает возбуждением низ живота, но так даже лучше: ощущения после долгого ожидания будут ярче, острей. Тэхён понимает это тоже, но совмещать приятное с полезным — хорошо, поэтому дразнит Юнги. Поэтому настолько безжалостен в своей удачной попытке выглядеть в своём чёртовом костюме с закатанными рукавами рубашки до умопомрачительного горячо. Катана ему тоже идёт. В его руках она произведение искусства, для которого не может быть никакой цены. В его руках она оружие смертоноснее, чем в любую войну, и если дело будет касаться Юнги, окрасится кровью любого, кто посягнёт на его жизнь. Свечи почти догорели, а солнце за сёдзи додзё давно уже спит. Тэхён делает последний стремительный взмах, в котором жажды убийства сейчас нет и не может быть, и выдыхает громко, прикрывая глаза, сбрасывая с плеч напряжение, оставляя в теле лишь страсть. Он вкладывает катану в висящие на ремне брюк сая одним отточенным движением и делает шаг к Юнги, а Юнги даже со своего места чувствует невероятный жар, исходящий от его разгорячённого тренировкой тела, желая поскорее прикоснуться к нему, поцеловать. Тэхён подавляющий такой. Тэхён сильный, широкий, высокий и в целом для Юнги во всех смыслах очень большой. Когда он подходит ближе и трепетно опускается перед ним на колени, не разрывая болезненный зрительный контакт, Юнги понимает, насколько крошечный рядом с ним, но ему это нравится. Нравится быть для Тэхёна хрупким Юнги, в котором силы столько, что сложно её оценить. Они не подходят друг другу по всем правилам, которые только могут существовать, но кому нужны эти блядские правила, когда горячие губы Тэхёна смыкаются на его. Когда язык к языку и слюны столько, что сложно её проглотить. Тэхён целует настойчиво, порывисто, так, словно безумно по Юнги скучал, и Юнги понимает, принимает, даёт то, что необходимо, то, без чего невозможно для них двоих жить. Они связаны крепкими узами. Между ними цепь, которую нельзя перерубить и порвать. Рвётся лишь тонкая нитка слюны, когда Юнги больше не может ждать, опрокидывая Тэхёна на татами, чтобы оседлать крепкие бёдра, почувствовать под задницей напряжённый член и припасть к широкой шее, слизывая с неё жидкую соль. Тэхён вкусный. Тэхён главное блюдо на сегодняшнюю длинную ночь. — Ты воняешь, — первые злорадные слова Юнги за часы тренировок разносятся по додзё, как гром. Отстраняясь, облизывая губы, слизывая с них тэхёнов вкус, Юнги садится на бёдра Тэхёна удобнее и скользит по нему тёмным взглядом, мысленно погибая от того, насколько он сейчас невероятно прекрасен и красив. Его взмокшие каштановые волосы беспорядочно лежат на татами; абсолютно чёрные глаза, подёрнутые дымкой, полуприкрыты от одного желания на двоих, а пухловатые влажные губы хотят его член. Его нежная упругая карамельная кожа, усыпанная шрамами после опасных битв, создана лишь для того, чтобы Юнги мог с наслаждением водить по ней языком, а выпирающие косточки ключиц, наполовину скрытые под белоснежной рубашкой, для лёгких покусываний и капель виски, когда разум опьянен другим. Тэхён — он весь для Юнги, а Юнги — весь для него. По-другому невозможно. Иначе просто не может быть. — Даже не знаю, что мне нравится держать в руках больше: рукоять катаны или твой член, — тут же своим умопомрачительно глубоким и густым голосом колко поддевает Тэхён, улыбаясь елейно, так, как не может кроме него никто, а у Юнги сводит мышцы, колючие мурашки по спине и в голове лишь одна важная мысль. — Может, пойдём в душ? — предлагает он очевидное хриплым горячим шёпотом, хищно сузив глаза, опускаясь к алым губам: Тэхёну и вправду не помешает смыть с себя пот и додзё. — Хочу трахнуть тебя под прохладными струями воды. Ты будешь тщетно пытаться удержаться за мою талию ногами, а я буду вбивать тебя в кафель. Идёт? — Звучит заманчиво, Араки Юнги, — отвечает ему в губы насмешливо Тэхён, легко толкаясь бёдрами в упругий зад. — Только потом я трахну тебя. — По рукам, — теряется полустоном в мокром поцелуе, но следующий будет ещё мокрей.