Цветы персика, занесённые снегом

— Молодая госпожа, господин Цзинь Гуанъяо просит принять его. Цинь Су поспешно отложила книгу. — Передай, что я сейчас приду, — велела она. Служанка поклонилась и ушла. Цинь Су подбежала к зеркалу, поправила волосы, открыла коробочку с помадой. Сердце радостно пело: А-Яо пришёл! Они лишь позавчера виделись, и вот он снова здесь — должно быть, соскучился. А как соскучилась она! Каждый день, оставшийся до свадьбы, тянулся мучительно и бесконечно, словно в туфли ей насыпали острых камней и велели так ходить. Цинь Су просыпалась, думая: «Я скоро выйду замуж!» — и засыпала, мечтая о скорой свадьбе. Единственное дитя в семействе Цинь, она уже считала себя не дочерью, но будущей госпожой Цзинь, и в мыслях прощалась с родителями, ещё не покинув отчий дом. Она всё ещё не могла поверить, что это взаправду происходит с ней. Что юноша, спасший её от Вэней, не просто найдёт её снова, но окажется сыном главы ордена Ланьлин Цзинь, что он влюбится в неё, что они уговорятся о свадьбе. Отец долго противился, попрекая Цзинь Гуанъяо сомнительным происхождением, мать молчала, но смотрела так, словно весь мир её вот-вот рухнет и разобьётся вдребезги. Цинь Су было всё равно. Она уже решила, что если родители не сдадутся, сбежит к Цзинь Гуанъяо — и пусть кто-нибудь попробует её вернуть! Но Цзинь Гуанъяо как-то убедил отца, что брачный союз будет ему выгоден, и последняя преграда на пути к их счастью пала. Убедившись, что волосы лежат как должно и на лице нет изъяна, Цинь Су подхватила с туалетного столика веер и чинно вышла из комнаты, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Бицао уже ожидала у дверей, собираясь сопровождать её — и, конечно, проследить, чтобы молодая госпожа не осталась наедине с женихом. Смотрела она всегда так же неодобрительно, как мать, — должно быть, ей мать и изливала своё недовольство Цзинь Гуанъяо и всем кланом Цзинь, которых никогда не любила. И самую верную свою служанку приставила к дочери, зная, что ни один мужчина не сможет подкупить её серебром или подарками. Цинь Су хихикнула про себя: подкупить не смогут, а провести — ещё как. Когда два месяца назад семейство Цинь выезжало на весеннюю охоту, устроенную Цзинь Гуаншанем, Бицао даже спать ложилась у дверей покоев Цинь Су — и спала крепким сном, не зная, что юная госпожа сбегает через окно прямо в объятия своего возлюбленного. У Цинь Су до сих пор сладко сжималось сердце при воспоминании, как Цзинь Гуанъяо поймал её и прижал к себе так крепко, словно никогда не хотел отпускать. И как они целовались в беседке, укрытой среди цветущих персиковых деревьев, а потом она сама развязала пояс… В первый раз всегда бывает больно, она слышала, как служанки болтали об этом и о том, кто из слуг-мужчин мог бы стать хорошим мужем, а на кого и смотреть не хочется. Но ей было совсем не больно, лишь необычно, и то сперва. А потом стало хорошо, и Цинь Су даже пожалела, что свадьба ещё не скоро. Ей хотелось обнимать и целовать Цзинь Гуанъяо, и чтобы он делал с ней все те чудесные вещи, от которых в животе жарко и тело будто тает. И не на жёсткой скамье в беседке, а на мягком супружеском ложе, как полагается. Та ночь принесла плоды — Цинь Су уже знала, что в её чреве растёт дитя. Об этом ей тоже сказал Цзинь Гуанъяо, когда она пожаловалась, что от резких запахов вдруг становится дурно, а ведь раньше она любила духи и цветы с сильным ароматом. И от рыбных блюд вдруг начало воротить, да так, что едва не становилось дурно прямо за столом. Цзинь Гуанъяо знал о таких вещах едва ли не больше лекаря, потому что рос в весеннем доме и слышал разговоры женщин вокруг. Цинь Су никогда не осуждала его за происхождение, с ней он мог не стыдиться воспоминаний о детстве и о матери. Ребёнок должен был родиться через полгода после свадьбы, не так уж мало, чтобы соблюсти приличия. Сама Цинь Су родилась на месяц раньше, чем рождаются обычно дети, и никого это не удивило; про их с Цзинь Гуанъяо дитя немного посудачат, да и забудут. Цинь Су казалось, что внутри у неё — чаша с драгоценным вином, и она бережно несла эту чашу, стараясь не расплескать ни капли. Сюли, служанка, приставленная к ней с малых лет, хвалила госпожу за плавность движений, превратившую порывистую девушку в юную женщину. Цинь Су лишь опускала глаза, храня свою прекрасную тайну. Сейчас же вместо Сюли за ней шла Бицао, как надзиратель, приставленный матерью вместо доброй Сюли, которая могла бы и закрыть глаза, позволив им с Цзинь Гуанъяо ненадолго остаться наедине. Но даже это не могло омрачить радость Цинь Су. Увидев Цзинь Гуанъяо, она всё-таки забыла о сдержанности и почти бегом бросилась к нему. — А-Яо, как я рада! Как хорошо, что ты пришёл. Он сжал её руки. — А-Су, нам надо поговорить. Она нахмурилась. Глаза у Цзинь Гуанъяо были усталые, с залегшими вокруг тенями, брови сведены, и он избегал смотреть на неё — как будто разговаривал не с ней, а с кем-то посторонним. — Что-то случилось? — она попыталась поймать его взгляд, но не сумела. — Тебя кто-то расстроил? Наверняка опять Цзинь Гуаншань! Этот человек не любил и не уважал Цзинь Гуанъяо, хотя тот был его родным сыном. Цинь Су слышала, как он обходился с Цзинь Гуанъяо прежде, чем признал, и ничто не могло смягчить её негодование. Цзинь Гуаншань не заслуживал такого сына, как её А-Яо! — Пойдём. — Он потянул её за руку. — Куда-нибудь, где никто не услышит. Озадаченная, Цинь Су последовала за ним. Бицао тоже двинулась было следом, но Цзинь Гуанъяо поднял руку: — Оставь нас наедине. — Не сердитесь, Ляньфан-цзунь, — склонилась Бицао, — но госпожа Цинь приказала мне сопровождать молодую госпожу… — Твоя госпожа знает, о чём я хочу говорить с её дочерью. — Показалось Цинь Су, или его голос изменился при этих словах, будто он говорил о чём-то понятном только ему и Бицао? — Оставь нас. Бицао замерла, неуверенно взглянула на него, потом на Цинь Су и, не смея больше возражать, медленно опустилась на скамеечку у стены. Гадая, что бы означали эти слова, Цинь Су послушно шла за Цзинь Гуанъяо, не решаясь спросить, что же случилось и при чём здесь её мать. Они вышли в сад, где в это позднее время уже не было слуг, ухаживавших за цветами и деревьями. Среди зарослей жасмина стояла скамья, на которой они не раз чинно беседовали под надзором служанок; усадив Цинь Су, Цзинь Гуанъяо сделал несколько шагов вдоль дорожки и обратно, собираясь с мыслями. Цинь Су настороженно следила за ним, сама не замечая, что прижимает ладони к животу — будто заранее хотела оградить дитя от всего дурного, что могла принести эта встреча. — Что случилось, А-Яо? — не выдержала она, когда молчание стало невыносимым. — Это твой отец? Что он сделал? Цзинь Гуанъяо горько усмехнулся. — Отец. Как я желал бы, чтобы он не был моим отцом! Цинь Су очень хотела обнять его, но не смела. Таким своего А-Яо она не видела никогда. Он не причинил бы ей зла, в это она верила твёрдо, но взявшийся невесть откуда страх удерживал её на месте. Цзинь Гуанъяо наконец остановился, вздохнул, разжал кулаки. Улыбнулся так, как улыбался адептам других орденов, за спиной называвшим его сыном шлюхи, и от этого Цинь Су сделалось совсем тошно. — Цинь Су. — Он сел рядом и взял её за руки. Ладони у него были горячие — или это её руки так похолодели? — Милая, я должен тебе сказать. Если ты меня возненавидишь — уж лучше за это, чем за то, что я знал и молчал. — Я никогда не буду ненавидеть тебя. — Цинь Су стиснула его пальцы. — Не смей так говорить. Но он словно не слышал. — Ты знаешь, что у моего отца было множество любовниц? Хотя зачем я спрашиваю, все об этом знают… И что моя мать была не единственной, кто родил от него ребёнка? Цинь Су помертвела. Она могла подумать лишь об одном, на что намекал Цзинь Гуанъяо. У него тоже была женщина, в прошлом. И родила дитя. Цзинь Гуанъяо пошёл по стопам отца и теперь признаётся ей… Ах, да что там. Она глубоко вдохнула, успокаивая боль от обманутого доверия. Если дитя уже родилось, это было до помолвки. Может быть, даже до того, как они снова встретились и полюбили друг друга. Она не станет обвинять. Она даже согласится, чтобы Цзинь Гуанъяо признал того ребёнка — из сочувствия к его матери. Вероятно, это была случайная связь во время войны. Мужчины — они не такие, как женщины, они не всегда могут сдержать себя. Она должна понять. Простить. Их будущее гораздо ценнее ошибок прошлого. — Я знаю, — кивнула она. И больше ни слова. Пусть рассказывает сам. — У меня есть братья. О которых я не знал. И о которых ещё не знаю — наверняка тоже. И… сёстры. Ох. У Цинь Су отлегло от сердца. Так вот в чём дело. Кто-то из незаконных детей Цзинь Гуаншаня дал о себе знать, а Цзинь Гуанъяо… что такое он сделал, что теперь ему так нестерпимо стыдно? Неужели прогнал беднягу — или, скорее, бедняжку, — побоявшись, что она потеснит его в новой семье? Глупый. Семья и орден должны были ценить Цзинь Гуанъяо за его ум, трудолюбие, храбрость — за то, сколько он сделал на благо ордена. Разве мог кто-то оказаться лучше? — Не волнуйся, — ласково сказала она. — Наверняка всё можно исправить. Расскажи мне, что произошло? Цзинь Гуанъяо глухо рассмеялся. — Цинь Су, милая, почему ты так невинна? Почему мне приходится объяснять… — Он поднял их сплетённые руки, прижался к ним лбом. — Цинь Су, твоя мать пришла ко мне два дня назад и сказала, что когда-то давно Цзинь Гуаншань принудил её разделить с ним ложе. Ты понимаешь теперь, о чём я? Цинь Су отшатнулась, даже не подумав, что может обидеть его этим. — Ты что! — с отвращением произнесла она. — Мама никогда не стала бы… как ты только можешь такое говорить! Это неправда. Зачем бы она стала рассказывать тебе о подобном… И внезапно она поняла, и ужас этого понимания оглушил её. — Нет, — прошептала она, вцепившись в пальцы Цзинь Гуанъяо так, что он побледнел, и не замечая этого. — Нет, это неправда. Она не могла… пожалуйста, пожалуйста, скажи, что это неправда! Это же не про меня? Я не могу быть его, я… как же мы, А-Яо, как же мы теперь? Как же наша свадьба?! Мы что, не сможем пожениться? Но он молчал, и тут Цинь Су поняла главное, то, по сравнению с чем всё остальное было уже неважно. — А-Яо… как же наш ребёнок?.. Он молча прижал её к себе, так крепко, что Цинь Су едва могла дышать, и она затихла, всё ещё не в силах принять ужасающую правду. За какие-то мгновения весь её мир непоправимо изменился, и она не знала, как жить в этом новом страшном мире. — Ты знаешь, что бывает с детьми, рождёнными от кровосмешения? — его голос был таким сдавленным, что Цинь Су не могла заставить себя отстраниться и посмотреть ему в лицо — слишком боялась увидеть, каким оно стало. — Он будет проклят от рождения. Уродлив или лишён разума. И все сразу поймут — отчего. Нет, хотела сказать она. Нет, это ведь их ребёнок. Плод их любви, зачатый под цветущими персиками в ночь, когда Цинь Су была счастлива. Разве мог он быть проклят? Но драгоценное вино в её утробе уже было отравлено, и Цинь Су знала, что его не очистить, каким бы богам она ни молилась. Что такое ужасное она совершила в прошлой жизни, если теперь расплачивается за это нерождённым дитём? Она прижалась к Цзинь Гуанъяо и уткнулась лицом в его плечо. Если бы он не держал — она бы упала, наверное, так мало сил осталось в теле. — Что же нам делать, А-Яо? Он вздохнул. — Есть способ сделать так, чтоб ребёнок не родился. Существует снадобье, оно… помогает в таких случаях. Но это лишь ты можешь решить. Если откажешься, мы… что-нибудь придумаем. На последних словах его голос дрогнул, выдавая сомнение, и Цинь Су даже не попыталась возразить. Их брак будет грехом перед небом и людьми — теперь, когда они оба знают правду. Если же Цзинь Гуанъяо сможет отменить свадьбу — как скрыть, что Цинь Су носит под сердцем дитя? Скоро уже начнёт расти живот… а каким родится их ребёнок? Цинь Су слышала немало историй о том, как женщины ложились с родным отцом или братом, сами о том не зная, а потом в ужасе глядели на плоды запретной связи: детей, рождённых без рук или ног, не приходящих в разум. Эти истории служили предостережением всякому, кто вздумал бы сойтись даже с двоюродным родичем. Цинь Су всегда ужасалась и жалела несчастных женщин, в финале истории, как правило, налагавших на себя руки. В самом страшном сне ей не могло присниться, что однажды она станет одной из них! — Когда ты достанешь это средство? Вместо ответа он вложил в её ладонь маленький флакон, запечатанный деревянной пробкой. — Тебе надо будет это выпить. Лучше всего перед сном. Через несколько часов ребёнок выйдет вместе с кровью. Это… — он заколебался. — Это будет болезненно. Я попросил добавить дурманящих трав, чтобы уменьшить боль, но их не хватит. Цинь Су подняла флакон, чтобы разглядеть получше. Красивая, изящная безделушка, таящая внутри смерть. Да, пусть будет больно. Нельзя убить своё дитя и не поплатиться за это. Цинь Су спрятала флакон за пазуху и разгладила халат, чтобы не было заметно. — Постарайся не допустить, чтобы лекарь осматривал тебя сразу после. И чтобы увидел… следы. У тебя есть доверенные служанки, которые не проболтаются? Все служанки в доме подчинялись матери, даже Сюли. Единственным выходом было перетерпеть, а потом позаботиться о себе самой. Цинь Су не представляла, как сделает это, но что ещё она могла придумать? — Я справлюсь. Цзинь Гуанъяо снова обнял её. — Если передумаешь или испугаешься, сообщи мне немедленно. Нельзя терять время. Обещаю, я ни в чём тебя не упрекну. Они ещё посидели на скамье; Цинь Су отчаянно желала, чтобы время остановилось и она могла навсегда остаться в объятиях Цзинь Гуанъяо, пока их дитя спало у неё под сердцем и ничего ещё не изменилось непоправимо. Но флакон с ядом уже лежал у неё на груди; не дожидаясь, пока Бицао выйдет искать, она встала, и Цзинь Гуанъяо вслед за ней. — В последний раз, — попросил он. — Можно? Когда они целовались — в последний раз, уже зная, что это неправильно, запрещено, — Цинь Су всё-таки заплакала. Цзинь Гуанъяо подождал, пока она вытрет лицо, и, взяв за руку, проводил к входу в дом, где ждала Бицао. Та беспокойно оглядела Цинь Су, но не сказала ни слова, пока они с Цзинь Гуанъяо прощались. Бицао знала, поняла Цинь Су, поднимаясь к себе в покои. Вот почему она оставила их с Цзинь Гуанъяо наедине. Должно быть, мать рассказала, у неё никогда не было секретов от Бицао, прислуживающей ей с юных лет. Всё это время они обе знали и смотрели, как Цинь Су влюбляется в Цзинь Гуанъяо с каждым днём сильнее и сильнее, как готовится к свадьбе. Почему они не остановили её сразу? Разве страшнее быть незаконнорожденной, чем женой единокровного брата, носящей во чреве его дитя? О боги, она же незаконнорожденная. И отец не знает. На мгновение ей стало жаль мать, многие годы хранившую в тайне свой позор, но жалость тут же уступила место обиде: разве она, Цинь Су, в этом виновата? Почему ей приходится расплачиваться за грехи Цзинь Гуаншаня и молчание матери? Она вошла в свои покои, оставив Бицао за дверью, и села на постель. Тут же заглянула одна из служанок, Инчунь: — Молодая госпожа желает умыться перед сном? Цинь Су кивнула, потом спохватилась: — Кажется, я обронила кольцо. Посмотри на лестнице, нет ли там. Когда Инчунь убежала, Цинь Су быстро вынула из-за пазухи флакон и спрятала под подушкой. Прижала, разгладила, чтобы никто не вздумал поправить. Вернувшаяся ни с чем Инчунь принялась просить прощения за свою бесполезность, но Цинь Су лишь отмахнулась: — Я уже нашла, закатилось в угол. Ей казалось, что она выдаёт себя каждым словом, каждым движением. Что любой, взглянув на неё, поймёт: она что-то скрывает. Но служанки, помогавшие ей приготовиться ко сну, привычно щебетали, восхищаясь свежестью кожи молодой госпожи, и рассказывали, какие цветы можно будет собрать в саду завтра утром, чтобы украсить дом, словно не замечали ничего. Может, и вправду не замечали. Когда они ушли, Цинь Су сунула руку под подушку и достала флакон. Он снова был холодным. Цинь Су сжала его в ладонях, согревая зачем-то. Она знала, что выпьет снадобье. Ребёнок, плод кровосмешения, не должен родиться. Если она поддастся сейчас слабости — он будет страдать всю жизнь. Да и можно ли назвать то, что у неё в животе, ребёнком? Он совсем ещё крохотный, живот даже не начал округляться. Она бы и не догадалась, что в тягости, если бы Цзинь Гуанъяо не сказал. А если бы она не знала, то и переживать было бы не о чем, верно? Но она знала. В мечтах она уже успела увидеть себя женой и матерью, успела взять своего ребёнка на руки и полюбить, и расставаться с этими мечтами было так же тяжело, как убить частичку себя самой и человека, в которого она была влюблена. Не позволяя себе передумать, Цинь Су вытащила из флакона пробку и одним глотком выпила содержимое. Оно было горьковатым и оставило во рту неприятное послевкусие — хорошо, что служанки всегда ставили возле кровати кувшин с водой, чтобы можно было утолить жажду ночью. Прополоскав рот, Цинь Су свернулась клубком, обхватила себя руками и впервые тихонько запела колыбельную своему ещё живому ребёнку. Боль пришла во сне. Чья-то когтистая рука вцепилась в живот Цинь Су, выворачивая и разрывая внутренности, и боль эта была не смутной, как обычно бывает в снах, но настоящей, мучительной. Цинь Су хотела вырваться из сна и не могла — он затягивал её, как вязкое болото, не давая всплыть на поверхность, и она лишь напрягала онемевшее горло в тщетной попытке закричать. А невидимая рука сжимала и рвала её нутро, и казалось, что конца этой пытке не будет. Когда боль разрослась совсем невыносимо, Цинь Су дёрнулась изо всех сил, закричала, отбиваясь от терзавшего её чудовища руками и ногами, и наконец-то проснулась. Она лежала, разметавшись на постели, подушки уже валялись на полу, одеяло сбилось на сторону, а между ног было мокро и горячо, и простыни под ней тоже были мокрые. Вместе с пробуждением пришло и осознание того, что случилось, и Цинь Су поспешила зажать себе рот, молясь, чтобы никто не услышал крика. Но было поздно: в покои уже вбежала Инчунь со светильником. — Госпожа, что случилось? Приснился плохой сон? Цинь Су не ответила — чтобы вынести новый приступ боли, ей пришлось стиснуть зубы. Инчунь подошла ближе, наклонилась и, вскрикнув, едва не выронила светильник. — Госпожа, у вас кровь! Что с вами? Я позову лекаря! Они поймут, в ужасе подумала Цинь Су, они поймут, что я сделала, что это был ребёнок. Всё было напрасно! — Мама! — отчаянно крикнула она. — Мама! Позови маму! В коридоре уже слышались торопливые шаги, кто-то из служанок принёс ещё один светильник, кто-то — она слышала — убежал искать лекаря. Цинь Су была готова кусаться, лишь бы не позволить никому до себя дотрагиваться, но этого не понадобилось — госпожа Цинь вбежала в её покои и, увидев дочь на окровавленной постели, в ужасе зажала ладонью рот. — Мама, — снова позвала Цинь Су, сжимаясь в комок от боли. — А-Су, милая, не бойся. — Мать торопливо опустилась на колени возле её кровати, схватила за руку. — За лекарем уже послали, потерпи немного. Всё будет хорошо. Это из-за неё, напомнила себе Цинь Су. Это она виновата. — Я знаю, что ты сделала, — прошептала она и, разогнувшись из последних сил, схватила ладонь матери и прижала к своему животу. Она могла точно сказать, когда мать поняла: лицо госпожи Цинь побелело, как у мертвеца, а пальцы, в которые вцепилась Цинь Су, дёрнулись, пытаясь вырваться. На несколько мгновений Цинь Су почувствовала мстительное торжество, а потом живот снова разорвало болью, и она уже словно сквозь ватное одеяло слышала, как мать велит служанкам убираться прочь и зовёт Бицао. Темнота обступила её, заглушая голоса и шаги звоном в ушах, и Цинь Су была рада утонуть в ней. Когда она проснулась снова, в комнате было светло. Живот уже не разрывался от боли, лишь неприятно ныл, как бывало в дни кровотечений. Цинь Су попыталась подняться, но не смогла — тело стало тяжёлое и непослушное, будто каменное. Она с трудом повернула голову, и сидящая у постели Бицао тут же обернулась: — Молодая госпожа пришла в себя? Подала чашку с водой — только припав к ней, Цинь Су почувствовала, как хочет пить. — Молодой госпоже не надо вставать, — угадала её желание Бицао. — Лекарь велел оставаться в постели самое меньшее пять дней. Лекарь? Он осматривал её, он… догадался? Руки Цинь Су невольно дёрнулись к животу. Бицао наклонилась к ней. — Молодой госпоже не о чем беспокоиться, — прошептала она. — Госпожа Цинь велела позвать лекаря Жаня, он служит ей много лет и умеет молчать. Больше никого не было, только лекарь и мы с госпожой. Никто не знает, что вы… что вы были в тягости. «Что я убила своего ребёнка», — подумала Цинь Су и зажмурилась. Она это сделала. Надо как-то сообщить Цзинь Гуанъяо… впрочем, он поймёт, когда узнает, что невеста слегла. Так хотелось, чтобы он был рядом! Чтобы обнял её, утешил — единственный человек, который мог разделить её боль. Но даже если он придёт, в её покои его не пустят, разве что позволят передать записку с пожеланиями выздоровления — такими, в которых никто ничего не заподозрит, если прочитает. И она всё равно останется одна… Кто-то из служанок, очевидно, ожидал у дверей, пока она очнётся; не прошло и десятка фэней, как в покои вошла мать. — А-Су, дитя, как ты себя чувствуешь? Мы так волновались. Цинь Су молча отвернулась. Мать подошла, села на край постели. — А-Су, почему ты не сказала мне, что носишь ребёнка? Цинь Су молчала. Не смотрела на неё. В горле распухал горячий комок. — Он дал тебе что-то, верно? Не просто так с тобой случилось… это. А-Су, мне так жаль. Я знала, что этот человек принесёт тебе беду… — Не смей! — крикнула Цинь Су, рывком приподнимаясь на постели; руки тут же подломились, и она упала обратно на подушку. — Не смей обвинять его! Это ты виновата! Почему ты не сказала мне? Ты же видела, что мы любим друг друга — зачем было ждать почти до свадьбы?! — Я ведь не знала, что он не станет ждать свадьбы. На глазах у матери блестели слёзы. Цинь Су не хотела её жалеть. — Ты могла сказать до помолвки. — Думаешь, легко признаться кому-то в подобном? Да ещё постороннему человеку. Мужчине! — Ты могла сказать мне. — Я не хотела, чтобы ты знала об этом. — А чего ты хотела? Чтобы он бросил меня, ничего не объяснив?! Они замолчали. Цинь Су опять отвернулась. — Уйди. — Я хотела, чтобы моё горе не коснулось тебя. Цинь Су молчала, и мать, подождав ещё немного, ушла. Бицао расправила одеяло там, где она сидела. — Молодая госпожа, вашей матери было очень больно слышать такие жестокие слова. Вы не знаете, через что ей пришлось пройти. Прошу, не осуждайте её. — А я? — зло спросила Цинь Су. Ей хотелось расплакаться, но не при Бицао. — Мне не было больно? — Простите, госпожа. — Ты тоже молчала — лучше за себя прощения проси. Бицао упала на колени и склонилась к полу. — Я не знала, клянусь. Госпожа Цинь рассказала мне лишь ночью, раньше только велела присматривать, как бы господин Цзинь не позволил себе недостойное в отношении к вам. Моя вина, недоглядела. Цинь Су вспомнила, как радовалась, что удалось ускользнуть из-под носа у служанки, и почувствовала себя немного виноватой. — Мать велела тебя наказать? — Госпожа сказала, что решит мою судьбу позже. — Подай бумагу. На то, чтобы написать: «Если хочешь сделать для меня хоть что-то, не наказывай Бицао», ушли все силы — последние черты Цинь Су выводила дрожащей от усталости рукой. Сложила записку, сунула в руки служанке. — Отдай матери. Скажи, если не исполнит — пусть не приходит ко мне больше. Та опять склонилась к полу. — Благодарю, молодая госпожа! Когда Бицао ушла, Цинь Су уткнулась в подушку и разрыдалась. Следующие несколько дней она провела в постели, выполняя предписания лекаря. Да если бы и захотела — всё равно не сумела бы дойти до дверей, такая слабость осталась в теле. Она спала, пила горькие травяные настои для восстановления крови, снова спала. Плакала. Она так часто принималась теперь плакать, что самой было противно. Мать так ни разу и не зашла её проведать после того, первого дня. Видимо, понимала, что дочь не желает её видеть. Один раз пришёл отец. Погладил по голове, велел слушаться наставлений лекаря и выздоравливать. Двоюродные сёстры прислали какие-то лечебные травы — половину лекарь Жань велел выкинуть, половину унёс. Цинь Су осталось только написать письмо с благодарностями. На третий день Бицао принесла ей письмо от Цзинь Гуанъяо. Он выражал подобающие сожаления о постигшем невесту нездоровье, передавал коробочку с маленькими красными пилюлями и выражал надежду на скорую встречу. Цинь Су перечитала письмо, положила на столик возле кровати. — Что ещё он передал тебе? Бицао вздохнула, но не посмела солгать и протянула Цинь Су коробочку из позолоченного кедра. — Молодая госпожа, не стоит принимать лекарство, не зная точно, из чего оно сделано. Может быть, посоветоваться сперва с лекарем Жанем… Цинь Су вытряхнула из коробочки круглую пилюлю, сунула в рот и проглотила, едва не подавившись. Бицао подала чашку с водой. — Когда он обещал прийти? — Завтра. — Сможешь провести его ко мне? — Молодая госпожа, вряд ли это будет разумно… — Сможешь или нет? Бицао сникла. Цинь Су знала, что мать до сих пор не сменила гнев на милость, и Бицао прислуживала Цинь Су, не зная, вернётся ли в свиту госпожи Цинь или, когда молодой госпоже станет лучше, это место снова займёт Сюли, а её отправят куда-нибудь с глаз долой. Например, на кухню. Или вовсе в другой дом. — Сделаю всё, что в моих силах, молодая госпожа. Цинь Су кивнула и жестом велела ей уйти. Благодарить пока было не за что. Но Бицао сдержала слово и на следующий день утром, убедившись, что Цинь Су не спит и одета, впустила в её покои Цзинь Гуанъяо. При виде его Цинь Су невольно приподнялась с подушек, на которых полулежала, и скомкала в ладонях край одеяла. Ей казалось, что с последней их встречи прошли не дни, а месяцы — так давно она его не видела. Цзинь Гуанъяо застыл в дверях, взволнованно глядя на неё, но почти сразу стряхнул оцепенение и подбежал к её постели. — А-Су! Цинь Су обхватила его обеими руками и уткнулась лицом в шею. — А-Су, милая, прости, — бормотал Цзинь Гуанъяо, обнимая её так крепко, что было почти больно. Но Цинь Су не обращала внимания, так счастлива она была очутиться наконец в его объятиях. Она больше не одна. Даже пережитая боль казалась теперь не такой ужасной. — Твоя служанка рассказала, что ты едва не умерла от кровотечения. Если бы я только знал, ни за что не дал бы тебе то средство. Другие женщины переносили это легко, я не думал, что тебе станет так плохо. Прости меня, А-Су, я виноват. — Не надо, — сдавленно прошептала она, потому что к глазам опять подступили слёзы. — Я ведь сама решила, что сделаю это. — Моя храбрая А-Су, — улыбнулся он, и Цинь Су всё-таки всхлипнула. — Теперь всё будет хорошо. Ты обязательно поправишься. У тебя ещё будут дети, сколько пожелаешь. — Но не у нас, — с трудом произнесла она, сглатывая слёзы. Цзинь Гуанъяо лишь крепче прижал её к себе. — Я приехал к твоему отцу, — сказал он, когда она немного успокоилась. — Чтобы разорвать помолвку. Скажу ему, что мне нужны наследники, а твоё недомогание заставило сомневаться, что ты… ох, прости, милая, мне даже говорить об этом стыдно. Но это единственная причина, в которую он поверит. — Я понимаю, — кивнула Цинь Су. — Отец тебя убьёт. — И правильно. Я бы сам себя убил. — Глупый. — Цинь Су осторожно вытерла глаза платочком, а потом и нос — как можно незаметнее. — Я напишу тебе письмо. Очень обиженное. — Я буду заглаживать вину подарками. — Выбери что-нибудь уродливое, чтобы не жалко было отсылать назад. — Конечно. Она снова прижалась к нему, положив голову на плечо. Как больно было знать, что единственный человек, в чьих объятиях она чувствовала себя счастливой, оказался запретен для неё. И вот они сидят и обсуждают, как разорвут помолвку, чтобы никогда больше не принадлежать друг другу. И чтобы никто не заподозрил, что они по-прежнему… но они теперь не имеют права любить друг друга, ей придётся привыкнуть к этому, и ему тоже. Как можно привыкнуть не любить? В дверь осторожно поскреблись. — Господин Цзинь, — едва слышно позвала Бицао. — Господин Цинь спрашивает о вас. Цзинь Гуанъяо отпустил Цинь Су, разгладил смятые рукава. — Мы ещё увидимся, — пообещал он. — Я что-нибудь придумаю. Если твой отец и вправду меня не убьёт. Цинь Су заставила его наклонить голову и поцеловала в лоб — чуть выше киноварной точки. Словно провожала на войну. — Иди. Как позднее рассказала Бицао, отец действительно пришёл в ярость и едва не приказал слугам вышвырнуть Цзинь Гуанъяо на улицу, как зарвавшегося простолюдина. Остановился лишь из уважения к Цзинь Гуаншаню (услышав это, Цинь Су зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться, хотя стоило скорее плакать). Потом разбил в гневе чашку из любимого набора и велел не пускать больше «сына шлюхи» на порог. Цинь Су было немного стыдно, что отцу пришлось так переживать из-за неё — лекари давно говорили, что ему нельзя волноваться. Но если бы о разрыве помолвки заявила она, отец не стал бы и слушать. Её дочерним долгом было выйти замуж за того, кого выберут родители; счастьем было уже то, что Цзинь Гуанъяо удалось уговорить отца согласиться на этот брак. Отец не одобрял его из-за происхождения, но согласился, решив, что брак дочери с сыном Цзинь Гуаншаня укрепит его положение. Теперь же, когда Цзинь Гуанъяо разорвал помолвку из-за сомнений в её способности родить детей… это было хуже, чем оскорбление. Цзинь Гуаншань, наверное, тоже будет в ярости — Цинь Су помнила, как Цзинь Гуанъяо жаловался, что его отец не хотел соглашаться на этот брак. Бедный А-Яо. Что о нём теперь станут думать? Что он бросил невесту, едва узнав о её недомогании? Конечно, так мог поступить только низкий человек. Ему припомнят всё — и мать, и службу Вэням, и то, как отец велел когда-то прогнать его прочь, сразу поняв, что ничего достойного из него не выйдет. Цинь Су велела служанкам передавать ей все сплетни, какие только услышат. Вид при этом сделала обиженный и гневный, чтобы подумали, что она желает услышать, как злословят о бывшем женихе. О ней будут злословить тоже, но это служанки, конечно, не расскажут. Как и обещала, Цинь Су написала письмо, полное горечи и ядовитой обиды, и отправила с Инчунь. Знала, что та прежде покажет письмо отцу. В ответ Цзинь Гуанъяо прислал пространные извинения и воззвания к её рассудительности, а также безвкусную позолоченную шкатулку. Шкатулку Цинь Су отправила обратно, не открывая. В следующем письме Цзинь Гуанъяо почти высокомерно прощал её за чрезмерную обидчивость и непонимание его долга перед семьёй. «Истинный смысл брака — в его плодах, — писал он. — Женщинам свойственны поверхностные суждения, но если сумеешь заглянуть в суть, возможно, поймёшь, что я пытаюсь сказать». К письму прилагалась заколка для волос с украшением в виде персика, окружённого цветами. Письмо Цинь Су вернула разорванным на части, а заколку — сломанной. Инчунь, принимая украшение, печально вздохнула — вероятно, жалела, что молодая госпожа испортила такую красоту. Тогда пришёл черёд униженных извинений и новых подарков — как на подбор, бессмысленных и кричаще дорогих. В каждом скрывался тайник: двойное дно или тщательно спрятанное отверстие, где лежали другие послания — настоящие. Цзинь Гуанъяо писал, что скучает, что Цинь Цанъе велел не пускать его в дом, но он надеется увидеть Цинь Су на празднике в честь дня рождения её тётушки, госпожи Фань, если Цинь Су достаточно оправится к тому времени. Что старший брат до сих пор ругает его за разрыв помолвки, а отец, кажется, даже рад, хотя и притворяется разочарованным. Что он пытался начать письмо со слов «милая сестра» и рвал их, не закончив, до того фальшиво это звучало. «Не вздумай называть меня сестрой, — писала в ответ Цинь Су, — вдруг кто увидит? Я непременно буду на дне рождения тётушки, если отец позволит — он считает, что мне ещё рано появляться на людях. Но я постараюсь уговорить его. Не обижайся на брата, он благородный человек и сердится справедливо. Ведь и ты сердился бы, поступи твой брат или племянник подобным образом…» Потом вкладывала записку в тайник и отсылала обратно в башню Золотого карпа, сопроводив короткой запиской с просьбой не присылать больше подарков и не беспокоить ту, с кем Цзинь Гуанъяо так жестоко обошёлся. Тайная переписка оказалась неожиданно увлекательной. Сердце Цинь Су всё ещё болело, стоило вспомнить о потерянном ребёнке или задуматься, какая жизнь ей предстоит: одинокая, полная тоски о несбывшемся счастье и вины за неисполненный долг перед семьёй? Или ей найдут нового мужа, которого она никогда не сможет полюбить так, как Цзинь Гуанъяо? Как бы ни сложилась судьба, всё сводилось к одному: счастливой ей уже не быть. Но потом она в очередной раз слышала: «Госпожа, доставили послание от Ляньфан-цзуня», — и, нарочито хмурясь, приказывала: «Оставь, потом посмотрю», будто эти послания не стоили того, чтобы ради них отвлекаться от вышивки или чтения. А оставшись одна, жадно вертела в руках красивые безделушки, желая найти тайник сама, без спрятанной в письме подсказки, и горькие мысли в эти минуты почти забывались. Один раз Цинь Су даже засмеялась — когда угадала нажать на клюв игрушечной птички, и из-под хвоста у той выпала свёрнутая записка. Грубая шутка, благородной госпоже не пристало такое даже в руки брать. Но как же смешно! Вместе с подарками начали приходить цветы — пионы поздних сортов. Их Цинь Су выбрасывала. Служанки жалели загубленные цветы и тайком обдирали лепестки для ароматных мешочков. Цинь Су делала вид, что не замечает. Лишь бы не растаскивали сами цветы, в комнатах прислуги им не место. За десять дней до дня рождения тётушки вместо пионов Цзинь Гуанъяо прислал белые орхидеи, и Цинь Су велела поставить их в вазу. Настала пора смирить обиду.