Танцы на костях

Город впитывает в себя все происходящее вокруг. Отпечатки разных событий остаются на его улицах, впиваются в здания то трещинами, то надстройками, то вывесками. Все оставляет свои следы. Каждый месяц, год, а уж тем более столетие оставляет свой неизгладимый отпечаток. Город обрастает строящимися районами, словно старое дерево капами, проглатывает внутрь себя слишком ветхие здания как голодный ненасытный зверь. Дома меняют шкуры, перекрашиваемые в разные цвета, обрастают сетками морщин, словно старики, а иногда и вовсе пухнут, увеличиваясь в размерах из-за перестроек. Даже за пару десятков лет что-то может измениться настолько сильно, что узнать в одной из улиц ту самую можно будет с большим трудом. Каждое место хранит в себе историю, и даже больше, чем одну. Нужно лишь уметь их читать. Досадно, что вглядываться могут немногие. А иногда, даже те, кто могут, просто не хотят. Все меняется, но есть некоторые места, которые опаздывают иногда на десятки, а иногда, может и на сотню лет. Места, где не будут строить очередной небоскреб из стекла и бетона, не откроют ларек, торгующий дешевым пивом за полтинник, туда даже не придет горланить шумная компания. Старые кладбища. Те, самые тихие островки покоя среди бушующего моря машин и толп людей. Тенистые аллеи, каменные надгробия с уже полустертыми эпитафиями. Почти никто из живых уже не может не то, чтобы вспомнить, кто лежит под каким-нибудь камнем, а даже буквы сложить в имя и фамилию. Когда-то здесь рыдали над могилами, когда-то сюда несли цветы и ставили свечи. Сейчас лишь серые камни, словно кривые зубы вырастают из-под земли то тут, то там, погружаясь в высокую траву. Небо окрашивается последними закатными лучами солнца, погружая кладбище в темно-синие вязкие осенние сумерки. В воздухе ощутимо холодает, но лишь для тех, кто может чувствовать холод. — О, смотри, тысяча девятьсот семнадцатый! Хороший был год, — Флегетон показывает тонким пальцем на один из памятников и мечтательно вздыхает. — Это тот, что уместил в себя две революции то? — Коцит задумчиво хмурится, силясь вспомнить. — Ага, тот самый. Жаль такое выпадает не слишком часто. — Мой дорогой, если бы такие события случались чаще, то нам пришлось искать еду в несколько раз усерднее, — Коцит качает головой. — А не ты ли в прошлый раз почти неделю сокрушался о том, что у тебя пропали билеты на пароход? Флегетон обиженно поджимает губы и демонстративно отворачивается с крайне оскорбленным видом. — Это было в тысяча девятьсот пятом, и вообще мы тогда пошли есть со Стиксом, а он не жаловался. Коцит издает смешок. — Стикс вообще ни на что не жалуется, кроме того, что ему кровь горчит, и даже это бывает раз в десяток лет. — Я думал, мы именно за это его и любим, — Флегетон снова поворачивается, от обиды на лице уже нет и следа. Белые глаза без радужки с одними лишь черными точками зрачков довольно щурятся, а узкие губы складываются в улыбку. Красивые черты и неприятное выражение, вечно надменное, будто ставящее собеседника ниже себя. — Ну, как ты можешь так говорить? — Коцит всплескивает руками, а голос его становится настолько громким, что с ближайшего дерева срывается птица. Вороны здесь не привыкли к людскому шуму, каждый человек старается быть тише, впитывая энергию этого места, только эта парочка говорит во весь голос, не скрываясь и не прячась. — Неужели, по-твоему, только это единственная причина, чтобы любить нашего замечательного Стикса? Мы ведь не просто коллеги какие-то, мы, не побоюсь этого слова, семья. — Да-да, помню. Такое весьма сложно забыть, — Флегетон фыркает и поправляет галстук, словно вечером на кладбище кому-то до них есть дело. Где-то в отдалении грохочет ночной город: снуют туда-сюда люди, ревут моторами сотни машин. Здесь же за плотной стеной только начавших желтеть деревьев, лишь шумит ветер в листве. — Осень уже вступает в свои права, — Флегетон задумчиво приподнимает носком острого ботинка один из кленовых листьев на асфальте. — Шубу скоро надо будет доставать. — Сколько бы лет не прошло, а ты всегда так же печешься об одежде, мой дорогой. Воистину есть неизменные вещи, —Коцит снова начинает активно жестикулировать, словно разыгрывает спектакль, никак не меньше. — Кто-то же из нас всех должен, — Флегетон горделиво приподнимает подбородок, — мода сейчас вполне себе ничего, да и музыка бывает приятной. Одна беда — танцы совсем потеряли свой шарм. Где танцующие пары под чарующие звуки Штрауса? Где хотя бы старый-добрый фокстрот, так уж и быть? — Какой же ты привереда, мой милый друг. Будто кто-то тебе мешает танцевать вальс, как век назад. Бери да танцуй на здоровье! — Коцит разводит руками так, будто бы вместо узкой дорожки да присыпанных землей могил их окружает бальный зал. Только пройдя несколько шагов вперед, свернув с асфальтированной дорожки, замечает, что Флегетон отстал. — Стряслось что? — Коцит поворачивается к нему, склонив голову набок. Флегетон нарочито чопорно поправляет розовые очки и отвешивает поклон. — Если никто не мешает, то я приглашаю тебя на танец, — на губах хитрая улыбка, а в белых глазах мелькают бесовские огоньки. Лишь шагни на их свет и пропадешь. Коцит удивленно вскидывает брови вверх, но тут же принимает правила игры, протягиваю руку. — Прекрасная ночь для танца, ты как всегда полон занимательных идей. На кладбище ночью тихо. Лишь осенний ветер завывает между надгробиями раненным зверем, шелестя пожухлыми листьями. И две темные фигуры двигаются в причудливом танце под светом бледной луны, ничуть не смущаясь того, где они находятся. Их смех зловеще оседает на старых могилах, а отголоски разговоров теряются в лабиринтах ветхих памятников.