Он не заслуживает твоего прощения

      — Каллен, это ты?       Каллен заперт в магической клетке. Он не спал, не ел и не пил уже несколько дней. Или месяцев? Он не знает, потерял счет времени. Иногда кажется, что и самого времени тут нет, что это никакая не крепость Кинлох, а Тень, потому что на самом деле он умер и давным-давно провалился в Бездну, и все, что с ним происходит, — это вечные посмертные страдания души.       — Каллен, ты узнаешь меня?       Каллен не смотрит на нее. Каллен молится. Стоит на одном колене, руки сжаты в молитвенном жесте, губы беззвучно повторяют Песнь Света.       Она смеется — грубо, пошло, ожесточенно, как смеются шлюхи в порту Киркволла. Его передергивает. Амелл раньше никогда так не смеялась.       Каллен поднимает взгляд.       Она не одна. С ней молодой парень, высокий, широкоплечий, светловолосый, с наглой ухмылкой. На его сильверитовом нагруднике выгравированы грифоны — символ Серых Стражей.       — Уходи от меня, демон, — Каллен нервно мотает головой.       — Это тот самый дурак, о котором я тебе рассказывала, — нарочито громко произносит Амелл и тянется к другому Стражу.       Они целуются. Светловолосый держит ее в объятиях, поглаживает ее макушку рукой в кожаной перчатке. Сколько раз Каллен мечтал вот так же запустить горсть в ее рыжие, с красноватыми искрами, волосы? Погладить макушку пальцами, потом сжать, чуть подергать, ощутив, как сдвигается кожа — и насладиться ее еле слышным стоном и сощуренными от удовольствия глазами. Она любит, когда ей массируют голову. Однажды он подслушал это.       Каллен снова опускает взгляд. Снова пытается молиться, но мысли сбиваются; он против своей воли прислушивается к тому, что происходит за пределами его клетки. Какие-то шорохи. Смех. Стук. Снова шорохи.       Не выдержав, он поднимает глаза. Солона и тот, другой Страж, стоят перед ним, уже полностью голые. Каллена захлестывает такой стыд пополам с возбуждением, что у него перехватывает дыхание и сдавливает грудь. Как хочется выбежать из клетки на воздух, под звезды, прыгнуть в ледяную воду озера Каленхад, закричать хрипло сорванным горлом, а потом выплыть на берег и упасть — без мыслей, без сожалений, без сил. Без воспоминаний о том, что было.       — Каллен, разве ты не хотел того же? Ну же, посмотри на меня.       Теперь ее голос похож на тот, что он хранил в своем сердце: теплый, высокий, звонкий.       А вдруг это и вправду она? Вдруг она вернулась? Вдруг не наваждение?       Каллен смотрит на них снова. Амелл стоит на коленях перед любовником, держит его мужской орган перед собой. Подмигивает Каллену и начинает нежно, даже трепетно, облизывать языком головку члена.       — Ты так же хотел?       Он хотел. Сколько ночей, бессонных рассветов, одиноких вечеров. Хотел. Молился, отчаивался, набирался смелости — и снова себя отговаривал. Сколько раз фантазировал, что она вот так же будет стоять перед ним, и глаза ее будут полны любви, благодарности и нежности. И он бы наслаждался ее божественным ртом, как сейчас наслаждается этот светловолосый.       Каллен почти рычит, из его пересушенного горла вырывается вопль то ли бессильной ярости, то ли вожделения, то ли невыносимого стыда. Ох, если бы не клетка! Он бы бросился на них, он бы оторвал Амелл от чужого тела. Сильно, требовательно прижал бы к себе, запустил руку в волосы, запрокинул бы ее голову назад, впился бы в ее влажные от слюны губы, а потом подхватил бы ее под бедра, прижал бы к стене и… Создатель, помилуй.       Каллен склоняет голову к сложенным рукам, зажмуривается. Пытается вспомнить слова Песни Света, которые бы укрепили его волю или хотя бы ослабили страдания.       Пускай впереди меня только тьма,       Но Создатель направит меня.       Да не суждено мне будет скитаться по неверным дорогам Загробного мира,       Ибо нет тьмы там, где свет Создателя,       И ничто, сотворенное Им, не будет утеряно.       Каллен не слушает. Старается не прислушиваться. К непристойному звуку шлепков от сливающихся тел, к запаху пота и магии.       — О, Алистер, я люблю тебя! — кричит Солона, и эти слова ранят сильнее стали, огня и яда. Ревность, отчаяние, ощущение собственной никчемности заполняет Каллена. Он рыдает. Эти слова она должна была говорить ему. Ему должна была говорить!       Каллен поднимает голову. Тела любовников сплелись в первобытном, древнейшем танце, мускулы светловолосого перекатываются под блестящей от пота кожей, ее руки хватаются за его шею, Каллен видит ее лицо — раскрасневшееся, забывшееся от наслаждения. Солона кусает губы, стонет, двигается навстречу движениям любовника. Замечает взгляд Каллена и хохочет.       Щеки Каллена горят от стыда, и он не знает, чего он больше стыдится — того, что он, не таясь, наблюдает то, что должно быть сокрыто, или того, что ему доставляет удовольствие наблюдать. Он чувствует, как его тело откликается, дыхание становится прерывистым, внизу живота горит пожар желания, который уже не потушишь, не подавишь волей, и который не уйдет, пока не выжжет все.       Усилием воли Каллен закрывает глаза, снова складывает руки в молитвенном жесте. Глаза не видят, но уши по-прежнему улавливают стоны и вздохи, и мысли путаются…       Нет. Не думать. Молиться. Вера в Создателя укрепит его.       Создатель, врагам моим несть числа,       Тьмы их, против меня восставших,       Но вера силы мои укрепит;       Не убоюсь я и легиона,       Пусть гибелью он мне грозит.       «О, Алистер! О, как хорошо!». Крик прорывается сквозь слова молитв, отпечатывается раскаленным железом в мозгу. Похоть, зависть и отчаяние терзают Каллена. Еще немного — и он сорвется, заплачет, распластается на каменных плитах, запертый в магической ловушке, из которой не выйти. Будет умолять убить его, сжалиться над ним.       Вместо этого он продолжает молиться.       Создатель, хотя меня окружает тьма,       Я пребуду в свете. Я вынесу бурю. Я выстою.       То, что создал ты, не в силах никто сокрушить.       Стоны не прекращаются, но теперь в них чудится смех. Смех разливается, заполняет комнату, отскакивает от стен. Что-то в этом смехе чудится чужеродное, отчего руки покрываются мурашками, а на затылке выступает холодный пот. Каллен пока не понимает, что происходит, но чувствует, что происходит что-то страшное, неестественное, то, чего быть не должно.       А потом все смолкает — единомоментно, резко. Каллен пользуется тишиной и продолжает читать «Песнь Света», все громче и громче:       Благословенны те, кто встает       Против зла и скверны и не отступает.       Благословенны хранители мира,       Защитники справедливости.       Тишина стоит вокруг — мертвая, глухая. Каллен внезапно чувствует прилив уверенности и продолжает — громко, почти угрожающе:       Праведные, стояли они перед врагом,       Как камень стоит перед потоком: неколебимо, поддерживаемые рукой Создателя.       И воины демонов налетели на их щиты, как волна налетает на скалы.       В глухой тишине снова раздается смех — грубый, пошлый, жестокий. Это не голос Солоны, не голос того светловолосого. Снова магические штучки?       Он прекращает молиться и поднимает голову. Перед ним парит демоница желания. Она очень, очень близко к его клетке, так близко, что кажется — сейчас ее тело соприкоснется с магическим свечением. Демоница всматривается в него, улыбается одними уголками губ. Он смотрит на нее в ответ…       …И внезапно понимает, что победил. Каллен чувствует себя вымотанным, истощенным, почти безумным, но в его сердце больше нет страха.       Демоница красиво и широко распахивает руки с когтями и снова хохочет, и снова ее смех заполняет всю комнату. Она парит над землей, чуть прогибается в спине, подставляя под взгляд Каллена большую соблазнительную грудь.       — Разве ты не этого хотел? — уже своим, низким и вкрадчивым голосом, спрашивает она.       …Каллен проснулся с криком. Голова раскалывалась от боли, спину, грудь и затылок покрывал пот, а в ушах все еще стоял отголосок смеха демоницы и его собственных молитв. Понадобилась пара секунд, прежде чем он сообразил: это был сон. Кинлох, малефикары, демоны, магия крови, его плен и пытки. Это было давно. А он в Скайхолде. В безопасности.       Каллен сел на кровати. Осмотрелся. Солнце уже залило окна-бойницы розоватыми лучами. Значит, он заспался, надо было проснуться раньше, чтобы успеть все, запланированное на сегодня. В виски снова стрельнуло болью, но к этому он привык. Головная боль — невысокая плата за отказ от лириума.       Он побрел к тазу с водой, набрал полные ладони выстывшей за ночь воды и умылся. Холод взбодрил, прояснил разум, укрепил связь с реальным миром. Стало лучше.       Создатель! Почему ему сегодня приснилась Солона? Она не снилась ему с… ну да, с Киркволла. Как раз наутро после той страшной ночи. После взрыва Церкви, после уничтожения Круга, после того, как Орсино превратился в монстра, после того, как в монстра превратилась уже Мередит. После той ночи, положившей начало войне между магами и храмовниками.       Тот сон был совсем иным. Каллен помнил его, сохранил, словно реальное воспоминание. Солона стояла посреди весеннего цветущего луга и выглядела такой, какой была в Круге: нежной, немного странной, вечно погруженной в себя и свои мысли. Он искал у нее утешения и поддержки, но она лишь покачала головой и исчезла.       И все же Каллен посчитал тот сон добрым знаком. И, действительно, вскоре все постепенно начало налаживаться.       Но почему она приснилась ему сегодня?       Демоны приходят в сновидения, видя слабости попавших в плен Тени душ. Если ты болен, или горюешь, или отчаялся — они все это чувствуют, приближаются к тебе, насылают видения, от которых ты мечешься и плачешь, видения, от которых ты хочешь отвернуться, видения, которые ты хочешь забыть навсегда. Чаще, конечно, демоны приходят к магам, и все же кошмары видят все. После того, как Каллен прекратил принимать лириум, он ослаб, и кошмары стали являться ему чаще.       Что же почувствовала в нем демонесса желания, что решила показать ему женщину, воспоминания о которой до сих пор волновали его, а вместе с ней — самое страшное, самое мучительное его воспоминание?       Каллен снова вспомнил свой сон, и его снова затопило чувство мучительного стыда. Дело было не в том, что он наблюдал со стороны пошлое и вульгарное соитие женщины, которую он жаждал, но которая осталась для него недоступна. Ему было стыдно за свою слабость.       Стыд. Сколько Каллен себя помнил, его всегда съедал стыд. За себя, за собственную ничтожность, за собственную обыкновенность. Иногда это ощущение было настолько невыносимым, что он едва мог показаться на глаза друзьям и сослуживцам. Иногда задвигалось далеко, напоминая о себе лишь легкими уколами. Но никогда не уходило полностью. Не было ни минуты его жизни, когда бы Каллену не было за себя стыдно.       Он никогда не был доволен собой. Он всегда ощущал себя неполноценным. Недостаточно умным, недостаточно компетентным, недостаточно смелым. И что бы он ни делал, как бы ни рвал спину — выходило неидеально. Не так, как он хотел. И голос стыда нашептывал ему: «Ты ничтожен. Ты жалок. Ты даже не смог справиться с такой ерундой». Каллену нечего было возразить этому голосу. Он был с ним согласен.       Но все равно каждый раз он старался, старался изо всех сил. Потому что на самом деле он старался… заслужить любовь.       Каллен был уверен — чувствовал это подспудно, каким-то глубинным животным нутром — что он никому не нужен таким, какой он есть. Потому что он настоящий — труслив, слаб и жалок. Никто не полюбит его таким. Каллен бы и сам такого не полюбил.       Потому у него и не сложилась личная жизнь. Когда его спрашивали об этом, он отвечал, что у него не было времени, что долг был и есть для него превыше всего. Конечно, в этом была доля правды, но не вся. Оказалось, что быть с кем-то — слишком страшно. Быть с кем-то вместе означает открыться этому кому-то, означает показать, каков ты есть. Каллен попробовал — и не смог. Он все равно старался казаться. Носить маску, притворяться, лгать или не говорить всей правды, все, что угодно, но только не показать свое собственное «я». Потому что тогда от него бы отвернулись, бросили, отвергли. А быть отвергнутым невыносимо. Лучше никогда не испытывать любви, лучше всю жизнь быть одиноким, лучше не быть вообще — все что угодно, только не быть отвергнутым.       Но не один страх руководил им. Больше всего на свете он жаждал признания.       В груди его жила черная бездонная дыра, которая вечно требовала любви, похвал, восхищения, безусловного принятия. Дыра, которую он никогда не мог насытить. Все, что он мог — иногда бросать туда крохи полученного одобрения, словно куски мяса оголодавшему зверю — и голод отступал, но ненадолго.       Иногда Каллену казалось, что он по-настоящему существует только в те моменты, когда его хвалят. Без похвал его все равно что не было.       Каллен сам понимал, что это ненормально, и старался держать своего голодного зверя в узде — или хотя бы за решеткой. Но справиться с ним он не мог, как ни старался. И это тоже вызывало стыд.       Он прятался за фасадом бескорыстного, самоотверженного служения и все равно жаждал признания. Но то, что все-таки выпадало ему, никогда не удовлетворяло его полностью. В Кинлохе он был на хорошем счету, Рыцарь-Командор Грегор хвалил его, но этого было мало. С Мередит было в чем-то лучше, а в чем-то хуже — ее похвалы были редки, но — возможно как раз из-за их редкости — радовали намного сильнее, но и этого, и этого тоже было мало. Иногда он напоминал себе крайне избалованного ребенка, который требовал, чтобы ему приносили все новые и новые игрушки, ломал все купленное, требовал новое, а при отказе чувствовал сильную боль и обиду.       Потому что он был не как все. Он никогда бы не признался в этом вслух, никому, ни единой душе. Но в глубине своего сердца, с самого раннего детства — знал, был уверен, что отличается от большинства, что он был рожден для великих дел.       Каллен не просто должен был стать одним из лучших. Он знал, что он и есть один из лучших. Поэтому каждая его неудача казалась ему настоящей катастрофой: если неудача постигает обыкновенного человека, в этом нет ничего удивительного, но Каллен знал, что ему дано больше, чем большинству — а потому требовал с себя не как со всех.       И все же было в жизни Каллена то, что он называл «точками победы». Иногда у него… получалось. Военные операции проходили удачно, заговоры раскрывались, беды предотвращались, злодеев наказывали, подчиненных и горожан удавалось убедить и воззвать к разуму.       Вот тогда — в эти кратчайшие моменты победы — у него за спиной расправлялись крылья. Он чувствовал себя сильным, свободным. Он чувствовал себя — наконец-то — достойным любви.       И тогда тот Каллен, что стыдился своего несовершенства, своих слабостей и недостатков, уходил в тень, а голодный зверь в бездонной дыре на время насыщался и ложился спать. Жаль только, что длился его сон совсем недолго, но Каллену казалось, что каждая новая его победа чуть-чуть увеличивает это время… или ему хотелось на это надеяться.       Адамант, например, был такой «точкой победы». Крепость взяли, демонов уничтожили, противников-Стражей, по возможности сохранили, среди солдат Инквизиции потери оказались минимальны. Каллен по праву гордился этой операцией. Ровно до того момента, пока не прилетел высший дракон, подчиняющийся Корифею. Каллен, как увидел его, побежал, не помня себя, на главный двор…       Не успел. Стражи сдались, но Кларель погибла, одна из башен была полностью разрушена, а Инквизитор с отрядом… Он сначала не поверил тому, что услышал: Инквизитор пропала в портале в Тень, который создали и поддерживали Стражи-малефикары. Куда именно вел этот портал, знал, вероятно, только трижды проклятый чародей Эримонд, но он сам валялся без сознания.       Слово «паника» было слишком слабым описанием того, что почувствовали все при этой новости.       Но Эвелина вернулась. Вернулась из самой Тени! Со всеми своими соратниками и Стражем Алистером, со всеми, кроме Хоук. Каллен был уверен, что после всего случившегося гнев Инквизитора обрушится на Стражей, что она прикажет их уничтожить или хотя бы выгнать из Орлея и Ферелдена, надолго, может, навсегда. Но она простила их. Более того: приняла в Инквизицию. Каллен не понимал такого решения и не принял его. Готов был выполнять, но не принял.       Это обесценило его победу. Лишило его признания.       Войска Инквизиции вернулись в Скайхолд, и многие уцелевшие Стражи поехали с ними. В том числе и Алистер. Каллен слышал, что Алистер хотел сразу отправиться в Вейсхаупт, доложить Первому Стражу о ситуации и предупредить Стражей Андерфелса, но Инквизитор отговорила его. Послание может донести любой, сказала она, а ты сейчас как никогда нужен Ордену, нужен своим братьям.       И теперь Стражи — как часть Инквизиции — стояли временным лагерем возле реки, у подножия той горы, на которой возвышался Скайхолд. Многие из них заходили в замок — выпить эля, обменяться новостями, купить овса для лошадей, сходить в мыльню и прочее. Некоторые, как он слышал, лежали в лазарете.       И все стремились к Стражу Алистеру, хотя бы на пару слов.       Алистер. Каллен невольно поморщился.       Алистер. Алистер. Может, как раз Алистер и был той причиной, почему демоница разбудила эти ужасные воспоминания.       С тех пор, как Алистер появился в Скайхолде, Каллен тщательно его избегал и общался только по делу. Предпочитал посылать записки через солдат и только в крайнем случае разговаривал лично. Оправдывался постоянной занятостью, что было почти правдой.       Потому что стоило Каллену посмотреть в глаза Алистеру, как стыд переполнял его, заливал до края, стыда было так много, что Каллен с трудом мог стоять на ногах и трезво соображать. Ведь Алистер — один из немногих людей на свете — знал его позорную тайну. Он видел его настоящего: слабого, жалкого, умоляющего. Он тоже был в Башне, когда отряд Амелл освобождал Круг, он тоже слышал его полубезумные горячечные признания и, конечно, все понял.       Знать, видеть, осознавать, что этот человек был свидетелем твоего падения, твоего унижения, твоей ничтожности… Может быть, Алистер даже никогда бы и не заговорил с ним об этом. Но сама возможность такого парализовала Каллена неуправляемым мертвым ужасом. Он благодарил Создателя уже за то, что Лелианы не было в Кинлохе в тот день.       Они сломали его — там, в магической клетке. Демоны, маги, неважнокто. Они. Его. Сломали. После случившегося он стал другим человеком, которому больше не была ведома жалость к магам.       А еще при виде Алистера Каллена съедали зависть и ревность. Ведь это был мужчина, которого полюбила Солона Амелл.       Солона. Его запретная любовь. Его самое дорогое, самое трепетное воспоминание. Это было нечто, с чем Каллен не смог справиться.       Он не должен был ее любить. Это было неправильно, это противоречило его долгу храмовника, это было неуместно и несвоевременно, и еще множество всяких «не». Но он любил и ничего не мог с этим поделать.       Он так жаждал ее, что у него перехватывало дыхание. Жаждал не ее тела, нет — Каллен считал, что холодноват по природе, и плотское влечение он бы мог побороть. Он жаждал ее саму. Ее внимания, ее ласки, ее любви. Они могли бы ни разу в жизни даже не соединиться в поцелуе, но если бы он знал, что все ее помыслы устремлены к нему, он был бы счастлив. Он хотел обладать ее душой, целиком, безусловно, полностью. На другое он не был согласен.       Он помнил, каково это — быть влюбленным по уши. Сердце билось часто и громко, когда он видел ее, мысли путались, по ночам спалось плохо. Может быть, через это проходит каждый человек в юности, а может, дело было именно в ней? Ответа он не знал и, похоже, никогда не узнает.       Само его чувство нарушало все запреты. Между ними ничего не было и быть не могло, даже если бы она и ответила взаимностью.       Но она не ответила. Ходила, вечно погруженная в свои думы, немного странная, немного не от мира сего, словно носила в себе какую-то особую тайну, в которую была посвящена она одна. С ним Солона была неизменно вежливо-холодна, как и со всеми остальными. Здоровалась при встрече. Однажды попросила передвинуть стремянку, чтобы достать книги на самом верху книжного шкафа. Однажды поинтересовалась, как играть в «королевы» — а он так растерялся, что два слова связать не смог. Самый длинный диалог, который между ними был, состоялся после ее Истязания, и он, дурень, тогда сказал, что именно он должен был перерезать ей глотку.       Потом был переворот в Круге, и тогда он увидел ее в последний раз.       А она — она уже тогда смотрела только на Алистера.       О том, что Солона и Алистер полюбили друг друга, он узнал, как и многие, из слухов.       Несколько месяцев спустя после восстания Ульдреда, когда его душевное состояние улучшилось и он снова мог служить, до Башни донеслись слухи о Героине Ферелдена, сразившей архидемона и остановившей Мор. А потом, во время всеобщих празднований, рассказывали, что единственные Серые Стражи Ферелдена любят друг друга, что они пара. Все говорили, что это так красиво и так естественно: любовь, остановившая Мор.       Все говорили так. И только он молчал и натянуто улыбался.       Перевод в Киркволл стал облегчением.       Так что — да, он завидовал Алистеру. Понимал, что это полный бред. Но завидовал.       Почему Алистер? Что в Алистере было такого, чего она не нашла у него? И что, дыхание Создателя, все остальные нашли в нем?       Потому что Алистера, кажется, любили все. Инквизитор проводила с ним много времени. Лелиана, Жозефина, Кассандра советовались с ним. Железный Бык и его отряд его обожали. Сэра, Варрик, Дориан — все находили время, чтобы перемолвиться с ним словечком. Даже Морриган, казалось, прятала улыбку, когда он приходил в сад и иногда играл с ее сыном.       Каллен застонал, сжал руки в кулаки и приставил их к вискам. Создатель милосердный, но почему?! Почему Амелл выбрала Алистера, а не его? Что в нем такого, чего нет у меня? Каллен сотню раз задавался этим вопросом и не понимал.       Ведь они с Алистером похожи. Оба воины, преданные своему долгу. Оба обучались на храмовника, пусть Алистеру и не пришлось глотать лириум и выслеживать малефикаров, но навыки свои он использовал. Оба служат в военных орденах, руки обоих привыкли к мечу и щиту, оба привыкли рисковать своей жизнью. Даже в чертах лиц прослеживалось нечто похожее.       Почему же он? Что она нашла в Алистере, чего не смогла найти в нем? И есть ли такая причина, или все в руках Создателя? И почему, демоны побери, даже десять лет спустя, этот вопрос его все еще занимает?       Каллен покачал головой и еще раз умылся. Но на этот раз холодная вода помогла совсем ненадолго, и бесплодные попытки понять и осмыслить то, что понять и осмыслить было невозможно, вернулись.       Если бы не было Кинлоха. Если бы она не родилась магом. Если бы он не стал храмовником. Если бы не было Серых Стражей. Если бы она никогда не узнала Алистера. Если бы они встретились где-то просто так, как мужчина и женщина… могло ли у них что-то… получиться? Слово «полюбить» Каллену было страшно произнести даже мысленно.       Каллену почему-то казалось, что из всех живущих на свете разумных существ Солона единственная могла бы принять его таким, какой он есть. От одной этой мысли сладко замирало сердце. Это была недостижимая, невозможная мечта. Но от этой мечты даже голодный зверь внутри переставал кидаться на решетку и только тихо, тоскливо скулил.       Это были мучительные, а главное — бесплодные размышления. И все же он не мог избавиться от них.       Размышляя так, Каллен почти оделся. От мыслей его отвлек какой-то шум и переполох около ворот.