Он не заслуживает твоего прощения

      Каллен стоял на крепостной стене и вдыхал ветер. Именно так он это и называл. Встать лицом к ветру, закрыть глаза и дышать, глубоко и медленно.       Небо подернулось облаками, низкими и редкими; они обволакивали, обтекали Морозные горы как легкие шарфы из антиванского шелка. Солнце уже зашло за высокую западную гору, напоминающую осколок зуба, и больше не слепило глаза. Еще тепло, но уже не припекает, еще светло, но уже сгущаются сумерки. Каллен любил это время дня.       Внутри него было пусто и тихо. Но это была хорошая тишина; она означала отдых и покой. Гнев и обида покинули его, оставив после себя сладко-горькое послевкусие от несбывшихся надежд. Каллену даже начинало казаться, что их ссора с Амелл, в конце концов, к лучшему. Эта нить связывала его с прошлым собой, а к тому Каллену он возвращаться не хотел.       Дверь из башни, где находился его кабинет, распахнулась с характерным скрипом.       — Нечасто ты выбираешься на воздух, — произнесла Тревельян. Судя по ее виду, она пребывала в хорошем настроении.       — Нечасто.       — Я смотрю, тебе лучше.       Каллен еще раз глубоко вдохнул.       — Да. Лучше.       — Пришел в себя? Больше не хочешь покинуть свой пост?       Каллен смутился. Ему было неловко вспоминать ту безобразную сцену, которую он сам устроил три дня назад. Тогда он поддался минутной слабости и обиде, вывалил на Инквизитора воспоминания десятилетней давности, которые мучили его по сей день, показал свою уязвимость, сомневался в самом себе. Так не ведет себя командующий войсками.       Впрочем, Инквизитор, слава Создателю, привела его в чувство.       — Нет, не хочу. Сам не знаю, что на меня нашло. И я хотел поблагодарить тебя. Ты очень поддержала меня.       — Ты был сам на себя не похож. Тебя надо было всего лишь встряхнуть, и я встряхнула. Не стоит благодарности.       — Нет, стоит, — веско произнес Каллен. — Я благодарен тебе. Не только за то, что встряхнула, но и за то, что не отвернулась. Узнала обо мне ужасные вещи — и не отвернулась.       Тревельян внимательно на него посмотрела, хотела что-то сказать, но передумала и просто кивнула.       — Принимается.       И тут же попыталась обратить все в шутку:       — Мигрень сама по себе может сводить с ума, по себе знаю. Тебя все еще мучают боли?       — Дело вовсе не в боли, — признался Каллен. — Боль не такая уж сильная, кроме того, она то приходит, то уходит. Дело в том, что без лириума я острее реагирую на все. Три дня назад... словом, это был неудачный день. Ты застала меня в плохую минуту. Я не должен был так давить сам на себя, я должен был дать себе отдых, но меня несло, и в результате все сделалось только хуже. Теперь я это вижу.       — Скайхолд не развалится от того, что ты иногда будешь брать пару часов отдыха, Каллен.       — Ты права. Постараюсь помнить об этом.       Они постояли так молча. Каллен подумал, что, наверное, Эвелина сейчас уйдет, но она не уходила. Ждала чего-то. Новых признаний? Что ж, Каллену было чем поделиться.       — Знаешь, до этого я никому не рассказывал, что произошло в ферелденском Круге.       — Почему?       — Мне было очень стыдно, — признался он.       Он прислушался к себе. Обычно за такими признаниями его внутренний голос начинал унижать и бросаться оскорблениями, но внутри по-прежнему было пусто и тихо. Словно в сгоревшем доме.       — То, что со мной случилось в Кинлохе... Меня это изменило. Хотя нет, — поправился он. — Я сам это сделал с собой. Да, меня пытали демоны и малефикары, и после такого никто бы не остался прежним. Но я мог бы избрать и другой путь. Я мог бы смириться, искать утешения в вере, мог бы простить, мог бы, в конце концов, уйти из Круга и служить в какой-нибудь церкви. Но я выбрал путь гнева и страха. И то, как я себя вел, то, что я говорил, то, во что верил... Мне стыдно за то, кем я был.       Тревельян посмотрела прямо ему в глаза.       — Мне кажется, ты хуже, чем хочешь казаться, но лучше, чем ты сам о себе думаешь, — непонятно сказала она. — Иногда мне хочется знать, какой ты на самом деле.       — Я бы и сам хотел это знать, — усмехнулся он.       Он закрыл глаза и прочел про себя строчки, которые повторяет каждый храмовник:       Благословенны те, кто встает       Против зла и скверны и не отступает.       Он вдруг понял, что каждый раз, когда молился этими словами, к его собственному голосу присоединялся голос Мередит. Она продекламировала именно эту часть Песни Света в тот миг, когда достала меч из красного лириума и превратилась в олицетворение слепой фанатичной веры. Но сегодня — впервые за три года — он услышал только себя самого.       Его собственный голос был слаб, тих и полон тревоги. Но теперь, по крайней мере, он слышал его.       — Я все думал про твои слова о том, что можно отпустить прошлое, — произнес Каллен, открыв глаза.       — И что надумал?       — Я не могу забыть о том, что произошло, — покачал он головой. — И считаю, что забывать об этом неправильно. Но, с другой стороны, — ведь именно мое прошлое и привело меня к настоящему. Даже Инквизиция. Я оказался здесь именно потому, что я делал. Пусть даже это было всего лишь попытками исправить совершенные ошибки.       — Исправлять совершенные ошибки — это уже немало, — возразила Тревельян. Она облокотилась на зубец крепостной стены и, по своему обыкновению, покачалась на ногах. — Многие своих ошибок не видят и не признают, а исправляют и того меньше.       Каллену показалось, что она не вполне искренна, что она намеренно пытается его подбодрить и для того выставляет все в несколько лучшем свете, чем оно есть на самом деле. Но, возможно, это тоже за него говорил стыд.       — Я понял, что воспоминания никогда меня не оставят, — продолжил он. — Но я могу постараться, чтобы они что-то значили. И я могу учесть опыт прошлого и не допускать таких же ошибок в будущем.       — Это и значит взять жизнь в свои руки, Каллен, — задумчиво произнесла Тревельян и посмотрела куда-то вдаль, за пики гор.       — Наверное.       — А чего ты хочешь сейчас?       — Победить Корифея, — твердо сказал он. — Это наипервейшее.       — Само собой. А после этого?       Он задумался.       — Я хочу понять, чего я хочу. Куда мне идти. Чем заниматься. А для этого мне нужно понять, кем я был и кто я есть. И это сложно. Но оно того стоит.       Он помолчал.       — А ты сама? Как держишься?       На мгновение на лице Тревельян промелькнуло что-то, но так быстро растаяло, что Каллен не смог рассмотреть. Он и так-то не особо хорошо читал людей.       — Мне станет намного легче, когда Корифей наконец появится, и мы дадим ему открытый бой, — глухо сказала Инквизитор и уставилась пустыми глазами на горы.       — Вечно он нас избегать не будет, — заверил ее Каллен. — Однажды мы встретимся с ним.       При мысли о Корифее он не чувствовал страха, только нетерпение и боевую злость. Они победят. В этом Каллен был уверен.       — Я готов на все пойти ради нашей победы. И если тебе потребуется что-то от меня или от моей армии, только попроси, и я все сделаю. Или заставлю тех, кто должен сделать. Ты можешь рассчитывать на меня всецело.       — Инквизиция — это единственное, что у тебя осталось, да? — спросила Тревельян.       Каллен закрыл глаза и снова вдохнул ветер.       — Почему же. Еще у меня осталась вера. И желание служить.       Вернувшись в кабинет, он сел за стол и, поколебавшись, достал лист пергамента — из тех, на которых пишут послания в свитках, не требующие быстрой доставки воронами.       Подумал. Обмакнул перо в чернила и начал выводить строку за строкой, стараясь, чтобы буквы выходили красиво и ровно.       Командор Амелл,              В последний раз, что мы виделись, вы задали мне вопрос о судьбе ваших родственников и ушли прежде, чем я смог ответить.              Признаюсь: в Киркволле я получал ваши письма, но не отвечал на них намеренно. В Казематах магам было запрещено вести какую бы то ни было переписку с внешним миром, и я боялся, что если вы узнаете о своих сестрах, вы попробуете, самое меньшее, связаться с ними, а это бы означало поставить их под удар.              Но теперь опасаться более нечего, а вы заслуживаете знать правду.              София Амелл. Усмирена по личному приказу Рыцаря-Командора Мередит в 31 году Века Дракона, в месяце Первопаде. Я тогда только-только приехал в Киркволл и до сих пор не знаю всех деталей истории, но знаю официальную причину: она пыталась сбежать из Круга с несколькими другими магами. При задержании оказала мощное сопротивление, убила двух храмовников и еще шесть ранила. После задержания призналась, что намеревалась сбежать в Амарантайн. Я полагаю, что она пыталась найти вас.              Майя и Мирра Амелл. Пытались сбежать из Круга в начале 35 года Века Дракона. При задержании применили магию крови, вызвали демонов и сами одержались. Погибло трое храмовников, пятеро получили раны, а один, самый молодой, вскоре сошел с ума от пережитого потрясения.              Томас Амелл. Попал в киркволльский Круг в 24 году Века Дракона, в возрасте 10 лет. Через 2 года переведен в Круг Оствика, где умер при до конца не выясненных обстоятельствах. Официальная причина смерти — чума. К расследованию его гибели впоследствии привлекались Искатели истины, но ничего подозрительного они не нашли.              Мало приятного сообщать о таком, но мы действовали согласно закону.              Я сделал все верно. Храмовники Казематов тоже сделали все верно. Мне не за что просить у вас прощения, Командор.              Надеюсь, эта тема между нами закрыта и более не всплывет.              Напоминаю вам о том, что Стражи, согласно решению Инквизитора, подчиняются непосредственно мне, как командующему нашей армией. По крайней мере, до победы над Корифеем. Наши личные симпатии и антипатии должны быть отодвинуты в сторону. Интересы Инквизиции я ставлю превыше всего на свете и ожидаю от вас точного и неукоснительного выполнения моих приказов.              Сер Каллен Резерфорд       Он скрутил пергамент в свиток, запечатал сургучом и позвонил в колокольчик, вызывая дежурного.       — Велите отправить это в Монтсиммар, Стражу-Командору Амелл, до востребования, — велел он вошедшему солдату.       — Отправить с нашими разведчиками, чтобы дошло быстрее, Командор?       Солона и другие Стражи два дня назад отправились верхом через Морозные горы. Прибудут в Монтсиммар не раньше, чем через неделю.       — Нет нужды. Отправьте с обычным курьером.       — Слушаюсь.       Каллен придвинул ближе невысокую стопку донесений и отчетов — остаток корреспонденции за день. Знал по опыту: стоит оставить хоть одно сообщение без внимания — и за ним потянется второе, третье, десятое, а потом они займут весь стол, и порядок в делах придется наводить неделю.       Он развернул письмо, лежащее сверху: писал капитан Райлен из крепости Грифоновы Крылья. Докладывал, что бандитов из шахты прогнать удалось, как и порождений тьмы, так что теперь добыче руды для Инквизиции ничто не мешает. Намекал, что с продовольствием и обмундированием беда; впрочем, не жаловался и готов был нести службу и дальше. Каллен пометил про себя, что надо им выслать что-нибудь... или кого-нибудь. Но что? Провиант так далеко не доедет, а тот, что доедет, у них и так есть. Разве что выслать им хорошего повара, такого, что умеет придумать пирог и похлебку из ничего. Или сапожника, чтобы обувь и доспехи носить было удобнее. Да. Он так и посоветует Инквизитору на следующей встрече.       Вспомнив об Инквизиторе, Каллен снова перебрал в уме их недавний разговор.       Точнее, нет. Он думал о ней. Об Эвелине. О цвете ее волос в свете закатных лучей. О ее словах про контроль над своей жизнью. О ее совете про необходимость отдыха. Ей было не все равно.       Каллен всю жизнь искал человека, который бы принял его таким, какой он есть. Сначала он влюбился в Амелл и надеялся, что это будет она. Но у нее оказалась своя, иная судьба. Потом он, еле выживший после пыток, искал правды и защиты у Мередит. Он верил ей, был предан ей, но она была ослеплена своими страхами и своей болью.       Когда появилась Тревельян, Каллен поначалу не доверял ей — и потому, что она маг, и потому, что эта треклятая метка у нее на руке взялась неизвестно откуда. Но когда она выжила после нападения на Убежище и нашла их, неизвестно как, в горах, в снегу и в метели... или когда она выбралась из Тени, целая и невредимая... Одним словом, было сложно не совершить ту же ошибку и не начать возвеличивать еще и ее. И все же Каллен старался держаться в рамках деловых отношений. Ему по-своему даже нравилось, что между ними установился особого рода холодок. Это дисциплинировало и помогало сосредоточиться на главной цели.       Но три дня назад, когда она застала его в безобразной истерике, разбитого, изнуренного сомнениями — она не оттолкнула его, не отвергла. Встряхнула только немного, со строгостью, которая ему понравилась — и все равно продолжала в него верить. Она приняла его.       Возможно ли такое?.. Или он снова обманывает сам себя, потому что ему так хочется, чтобы его полюбили? Каллен невольно сглотнул. Зажмурился. Привычно приготовился выслушивать насмешки и упреки от внутреннего задиры.       Но внутри по-прежнему стояла тишина.       Возможно, он хочет слишком многого. А возможно, все это время он искал не там.