Я знал, что ты не...

Говорят, что чувства проходят с годами, а если не проходят, то, во всяком случае, приглушаются. Говорят, что мир не может состоять из одного человека, засевшего на подкорке, напоминающего о себе баннерами посреди Нью-Йорка и многочисленными интервью. Говорят, что проблема в возрасте, ведь все подростки привязываются к определённым ситуациям, вещам и другим людям, которые дарят им кучу воспоминаний. И вот я повзрослел, у меня поломался голос, под глазами появились чуть большее заметные морщинки. Мне было всего двадцать два, и вроде таких считают взрослыми. У меня была работа, дома всегда ждала тётя, девушка была замечательная, друг оставался самым верным и надёжным, сколько бы ни проходило лет. Я продолжал быть безликим героем и по ночам спасал город от чудаков на дорогах и гангстеров в подворотнях. Всё было хорошо, вот только обещание почему-то не работало. Я ничего не отпускал. И чувства меня — тоже. Самое неприятное, когда падаешь в пустом переулке рядом с мусорным баком и вдыхаешь пропахший отходами воздух. Тело адски горело и требовало, чтобы его оставили в покое, залатали раны и не дали им загноиться под слоем не особо туго прилипающего к коже костюма. Сознание требовало тотального отдыха, а ноги так болели, что не хотели возвращаться домой. Я сидел в крови и держал потрёпанную маску, пытаясь глубоко дышать и не давать глазам закрыться. Потому что меня ждали, я был нужен там, в маленькой квартире, где моя ужасно любящая тётя наверняка приготовила финиковый пирог и взволнованно посматривала на время. Даже мой кот — Джарвис — и тот, наверное, волновался. На другом конце Куинса Мишель ждала моего звонка, потому что мы договаривались встретиться, а я опять внезапно пропал. Нед, конечно же, оставил кучу всевозможных сообщений — мы же друзья, а друзья друзей не оставляют. Меня правда ждали. И вместо того, чтобы быть сейчас с ними, я истекаю кровью чёрт знает где, разглядываю тёмное нью-йоркское небо и, если честно, понятия не имею, как выберусь из этого. «Помогите», — шепнул бы я, попадись мне какой-нибудь добрый прохожий, который бы не испугался, помог добраться до дороги и посадить в такси. Прохожий бы спросил, встретимся ли мы ещё когда-нибудь, а я, улыбнувшись сквозь маску, ответил бы: «Конечно, да». Зная, что уже никогда. Проткнутое бедро придавливало к земле невидимым грузом, изрезанный живот доставлял куда больше боли, чем я бы хотел сейчас испытать. Стирая с щёк размазанную грязь, смешанную с потом, пытался успокоиться, повторяя про себя то, что говорил уже давно. Надо просто подняться. Хоть невыносимо и тяжело, но нужно постараться: снова и снова, пока не получится по-нормальному. Раньше я слишком хотел самостоятельности и оказывался от помощи. Сейчас был уже не в том возрасте, чтобы признать, что она мне нужна. Тогда я мог набрать номер, послушать гудки и нарваться на уставший голос, спросивший: «Что случилось, малыш?». Сейчас, даже если бы мне череп пробили, никто бы и ни за что не узнал. Нет, само собой, однажды бы кто-то наткнулся, вызвал полицию и ужаснулся, бросив что-то вроде: представляете, гулял себе спокойно, а там — тот герой, Паучок. Вот бы поднялось шуму… И как бы удивились люди, узнав, кто скрывался под маской. Все бы удивились. А он, наверное, нет. Думаю, Тони бы не захотел взять трубку, когда бы Хэппи звонил сообщить про весь сыр-бор, потому что он жил другой жизнью. Потому что Тони был счастлив, выбрав то будущее, где у него нормальная семья. Я хорошо помнил их свадьбу. Впрочем, кто нет? Она была известна на всю страну. Самый известный миллиардер столетия и его прекрасная жена. Где тогда был я? Что ж, хороший вопрос! Но я не помню. Правда. Может, у Неда, может, у ЭмДжей. Мы втроём пили столько, сколько мне больше ни разу не приходилось пить. Я пил и сдерживал слёзы, ведь не в моих силах что-либо сделать с этим. Разумеется, мне неоткуда знать, но, возможно, Тони в тот момент держал Пеппер за руку и понимал, что сделал самый верный выбор. Во всей вселенной она была единственной, а таких, как я — миллион. Обычных, импульсивных, сомневающихся. Хэппи говорил, что он сам постоянно искал пятый угол, но, кажется, именно мне и пришлось стать углом, который пришёлся ему не по вкусу. Он не был виноват, это просто разумный выбор. Я не был виноват, что ничего не ждал. Мне всегда представлялась, что я умираю где-то около мусорного бака, отчаянно пытаясь ухватиться за жизнь, а Тони смотрит с семьёй телевизор и не вспоминает об оставшемся в прошлом подопечном. Зачем вообще вспоминать о том, кто не хотел признаний под Луной, дорогих подарков и брака, который всего-то хотел… быть ему нужным. Быть больше, чем «эй, Паучок». Но вот же какая ирония - я дышал грязным воздухом, кровь пачкала костюм и землю, а мне жутко хотелось разглядывать небо и искать глазами точку, светлую такую, далёкую. Она бы превратилась в красивую полосу, и я бы улыбнулся, поняв, что он пришёл. Только Тони больше не появлялся. Я узнавал о нём не слишком много, но было приятно увидеть на снимке его маленькую дочь. Морган росла удивительно похожей на него, честно-честно. Меня от одного вида тянуло улыбаться и тихо повторять, что она — настоящая принцесса. Встретить бы её однажды посреди улицы, опуститься на колени, посмотреть в её любопытные глаза и прошептать: «Ты же знаешь, кто такой Человек-паук, да?». Она бы доверительным шёпотом пообещала, что не расскажет ни единой душе, потому что это — наш секрет. Уверенно и совсем не по-детски. Я с трудом дышал, чувствуя ослабевшую нижнюю часть туловища, и терял сознание, уносящее куда-то не туда. Мир сужался до размеров переулка, пропадали голоса людей возле перекрёстка, шум останавливающихся машин и телевизоры в открытых окнах, крутящие одни и те же новости. Опустив голову, я оттянул дыру в костюме и наконец взглянул на багровые полоски с сочащейся кровью, даже не успевающей замирать противными сгустками. Это было... больно. А ещё страшно. И снова больно. И холод ещё пробегал какой-то липкий. Стало уже не так важно, что и где сильнее пульсирует, тело целиком и полностью превратилось в один болезненный нерв. Я не помнил, где по пути оставил рюкзак и телефон. Зато помнил яркий свет в мастерской. Помнил вкус его губ и запах неприлично дорогого парфюма. Кажется, когда мы с Недом как-то погуглили цену, это стало откровением. То, что мне единственному (наивно) было позволено вдыхать его запах ближе, чем всем остальным людям вокруг. Помнил, что Тони просыпался по утрам и утыкался носом мне в шею, говоря какие-то глупости, уже и не вспомню — о чём. Помнил, как быстро согревался в его руках, когда замерзал на холодной улице. Помнил взгляд глаза в глаза, тихий смех и совместную работу, помнил кучу ответов без вопросов и постоянное «Не знаю, Пит» на всё, чего бы про нас ни спросил. Это было так давно, в мои семнадцать. В двадцать два, прислонившись к стене, я всё ещё разглядываю небо, такое же, как тогда, разве что облаков отчего-то меньше. В двадцать два мне просто хотелось бы представить, что меня подхватят за плечи и оторвут от земли. И это было бы правдой под толщей вранья, потому что говорил Мэй, Неду и ЭмДжей, что мне нормально без всего этого. Потому что не мог ничего поделать: глаза всё равно искали. Спустя годы я уже не надеялся увидеть Тони высоко-высоко над домами. Не надеялся, но хотел. Возможно, чтобы понять, что он не забыл про наши вечера, о которых мы оба никому не говорили. Понять, что они хоть что-то значили для него. Мне бы правда хватило всего раза, чтобы удостовериться. Но он не придёт. Хоть объявится новая армия Читаури, хоть рухнут небеса — Тони не появится, потому что теперь ему было кого терять. Железный Человек ушёл в отставку, за что ни один Мститель его не осудил. Я тоже. Поэтому не надеялся, а просто… ждал. Становилось сложнее сфокусироваться, пришлось прикрыть ненадолго глаза. Мне нужно было скорее вернуться к тем, кто волнуется, но сил подняться и пойти почему-то не находилось. Я настолько слаб и измотан, потерял столько крови, что не сумею функционировать, пока более-менее не восстановлю баланс к утру. Было немного боязно поддаваться темноте, когда она вдруг наступила. Может, меня и в этот раз пронесёт? Открою глаза с утра, разомну затёкшие конечности и быстро как-нибудь вернусь домой. Мэй будет ругаться, ЭмДжей — злиться, Нед — возмущаться, Джарвис — лежать на моих коленях, а я — благодарить их за терпение и отмечать очередной день в календаре, когда снова оказался на самой грани. Как Тони и говорил: «Ты не умеешь жить без риска». Уметь-то умею, но всегда страшно, с какой совестью потом засну. Маска куда-то выпала, не знаю, осталась у ног или затесалась под бак. Я проваливался в темноту, окончательно заглушившую звуки улицы. В ней было хорошо — она рисовала меня семнадцатилетнего, Тони сбоку и запах коньяка с виски. Там меня отчитывали за раны, грозились забрать костюм, и мне нравилось слушать эти угрозы. Там Тони приходил на выручку, всегда невовремя звонил и не сторонился на протяжении пяти лет. Там я точно не лежал в луже своей же крови. Даже в пугающей темноте я знал, что на следующее утро будет плохо. Был уверен, что очнусь и пойму, как хорошо меня вновь пронесло. Знал, что точно-точно очнусь, а кровь… Она всё равно восстановится. И ещё кое-что знал. Пожалуй, это было последним, что промелькнуло в сознании, когда отдалённо раздалось восклицание случайно завернувшего в переулок человека. Я всё прекрасно знал, Тони. Я знал, что ты не придёшь…