Я знал, что ты не...

Всё в мире познаётся в сравнении. До некоторых времён я мог только предполагать, насколько тяжело мириться с трудностями человека, ещё не успевшего пожить, но про которого заранее знаешь, что он отхлебнёт от жизни сполна. Отчасти благодаря тебе. Вообще-то это были просто догадки. А потом случилось так, что я стал отцом. Эта новость огорошила своей внезапностью, когда мне было всего двадцать два. В тот вечер, когда я потерял сознание в переулке от потери крови, Мишель хотела показать две полоски, которые изменили всё, что можно было изменить. Я был в прострации около недели, пока ходил с ней по врачам, поддерживающе поглаживал по плечам и говорил, что мы справимся, пусть и сам не особо верил этому. Какой из меня отец? Вот Тони наверняка хороший. У него и опыт за плечами предостаточный, и ответственность в порядке, и финансов хоть лопатой греби, а что было у меня — двадцатидвухлетнего парня? Постоянное отсутствие дома, ранения во время патрулей и многомиллионный костюм Человека-паука, который даже не мой. Что я мог дать маленькому существу, нуждающемуся во мне больше, чем я — в нём? Подобные мысли беспокоили по ночам, пока Мишель рядом ворочалась и натягивала на себя одеяло, а Джарвис лежал клубком у нас в ногах. Я не находил в себе сил сомкнуть глаза и отложить размышления до утра, поэтому снова выходил на патруль. Правда, успевал вернуться, пока Мишель не проснулась, чтобы у неё никогда не возникало чувство одиночества. Каждый раз, когда мы оказывались у доктора, я всматривался в экран, держа чуть улыбающуюся Мишель за руку, и внутренне плавился от странной нежности в груди. И, чёрт возьми, каждый раз отводил взгляд при разъяснениях врача, думая, что испытывал Тони в этот момент, когда они следили за беременностью Пеппер? Он тоже не находил себе места от волнения, хоть и знал, что всё хорошо? Тоже уже на первом месяце понял, как это по-взрослому хлопотно и тяжело? Мне столько хотелось спросить у него, потому что я боялся не справиться и оплошать раньше, чем наш ребёнок появится на свет. Однако за моей спиной всё же имелась оплошность. Одна сплошная гигантская оплошность. ЭмДжей знала, кого я до сих пор любил. Понимала, кого всё ещё не сумел отпустить. Знала отлично — это было понятно по её глазам, стоило как-то милой девушке в очереди спросить, женаты ли мы. Потому что я вздрогнул, вспомнив фотографии с самой грандиозной свадьбы последних десятилетий, нашу попойку в квартире и мои рыдания в семнадцать на плечах друзей. Потому что я не хотел больше влюбляться, пока ЭмДжей не поцеловала меня спустя три года посреди торгового центра. Потому что Мишель усмехнулась незнакомке, сказав, что считает брак бестолковой машиной для одомашнивания женщины и приставления её к плите. Потому что я улыбнулся и сказал, что не собираюсь ограничивать её права. А сам потом посмотрел в её глаза так благодарно, отчего она молча кивнула и уместила голову у меня на плече. Потому что я влюбился в неё, но не полюбил настолько, насколько она заслуживала этой любви. С каждым месяцем Мишель сильнее нуждалась в помощи, а мне приходилось всё больше переживать, когда она отказывалась от неё с таким видом, словно я оскорблял её. Мне оставалось только заботиться и переживать, потому что было банально страшно, если что-то произойдёт, а я не успею, и мне придётся кого-то потерять. В этот раз — двоих сразу. Она фыркала и скептически смотрела на меня с несколькими пакетами то продуктов, то вещей, то милых игрушек, которые мы подбирали в детском отделе. ЭмДжей смеялась с моего выражения лица, когда я не понял, зачем ребёнку процеживатель молока, если оно и так будет. Смеялась, а в глазах — благодарность за то, что не оставлял, поддерживал, берёг и не отпускал. Думаю, она бы никогда не сказала этого вслух, но мы тогда впервые наслаждались чем-то так, будто в мире больше нет никаких забот. Тогда же моя деятельность неожиданно ушла на третий план. И даже если бы сам Ник Фьюри позвонил, пока мы гуляли по торговому центру, держась за руки и обсуждая, какое имя дать нашему ребёнку, я бы сбросил звонок. Потому что это неважно. Потому что от всего остального мира не будет никакого смысла, если я не сберегу самое ценное, что должно было скоро появиться на свет. Каждый вечер после работы мы сидели на диване в съёмной квартире в Бронксе, ели мороженое, гладили Джарвиса, много-много говорили и были рядом, как никогда. Она закатывала глаза на каждое моё предположение по поводу имени, пинала на мысль назвать ребёнка «Карен» и с важным видом открывала вкладки в ноутбуке, чтобы снова и снова показывать найденные варианты. И именно в те моменты я ни разу не вспоминал о Тони. Впервые за столько лет не вспоминал ни его самого, ни то, что Хэппи рассказывал про Морган. Я думал только о сыне или дочке, о том, куда мы переедем после этого, и о том, как же мне всё-таки повезло влюбиться в Мишель. Пусть не совсем той любовью, которая однажды опалила пламенем, а потом рассыпалась пеплом по ветру. Но любовью, что была по-своему тёплой и искренней, как должно быть у нормальных людей. Я смотрел и понимал — боже, спасибо, что она есть. Именно они с Недом вытаскивали меня из депрессии, именно они делали всё, чтобы я не натыкался на заголовки о супругах Старк, именно они фыркали на любое упоминание Старк Индастриз в чьей-либо речи, а ещё именно Мишель смогла заставить меня жить дальше, не просыпаясь по утрам с мыслями о прошлом. Именно она поцеловала тогда ещё тоскующего по болезненной любви двадцатилетнего идиота и сказала, чтобы перестал ходить с таким лицом, как будто кто-то умер. Мэй не оставляла попыток уговорить нас переехать поближе к Куинсу, Хэппи смущённо кашлял и предлагал помощь в поиске квартиры, но я постоянно возмущался, что могу обеспечить свою семью сам, пока ЭмДжей незаметно улыбалась в кружку и сжимала мою ладонь под столом. Мы справимся — это пришло в голову на третьем месяце, а на седьмом так вообще только эти два слова заполняли голову. Во время редких патрулей сердце неожиданно больно билось при виде детей, гуляющих совсем неподалёку от проезжей части, и от матерей, еле успевающих вести малышей за собой и справляться с кучами пакетов из супермаркетов. Однажды ЭмДжей задумчиво помешивала смузи из ягод и скептически интересовалась, что нам делать, если наш ребёнок окажется не совсем человеком. Я тогда подавился чаем, а она с ироничным выражением на лице протянула мне салфетки. — Нет-нет-нет, — с ужасом прокашлялся я, потирая заслезившиеся глаза. — Этого не будет. Нет. Это… — И чего ты взбаламутился? Я просто предположила, а у тебя уже чай фонтаном, — усмехалась она, подперев подбородок рукой. — Но я подумала, что нам стоит… ну, заранее обеспокоиться, что ли. Откуда нам знать, что твоя кровь не передаётся вместе со способностями? Ладно, предположим, не полностью, — она разделила ложкой кусочек сыра на две части и указала на один из них. — Допустим, ему не передастся твоё зрение на сто десять, — или сколько там у тебя, — процентов и твои способности приклеиваться к стенам. К примеру, ему передастся чутьё и нечеловеческая сила. И что мы будем делать? Я молча пялился на этот кусочек и приходил в ужас от одной мысли. — Поверь мне, если он унаследует мои гены, это будет очень-очень плохо, — наконец сумел выдавить я, подняв на неё ошалелые глаза. — Ты в курсе, что я был неуправляем? Меня не остановили в своё время ни Мэй, ни сама знаешь кто, а у нашего ребёнка будем только мы, и я уверен, если он попробует раз, то это будет навсегда. Я говорил с такой скоростью, что у ЭмДжей не нашлось даже момента, чтобы вставить слово. А меня правда несло по мере осознания ситуации. — Если он станет вторым Человеком-пауком, во-первых, нам придётся волноваться в два раза сильнее, во-вторых, Неду придётся стать навигатором в квадрате, в-третьих, я поседею к тридцати, в-четвёртых, чтобы этого не произошло, мне нужно будет разработать для него лучшие вариации протоколов в костюмах и лично отслеживать каждый его шаг. Кстати, протокол «Радионяни» тоже бы стоило вбить для подстраховки на первые пять-десять лет. О! А ещё я бы сделал его сразу огнеупорным, хотя, если брать нано-частицы, над этим бы стоило поработать, и всё же… Резкий смех Мишель, разнёсшийся по кухне, заставил меня на секунду замереть, а потом спрятать смущение в кружке. Я не понимал, что в этом смешного, ведь действительно стоило бы подумать об этом как о том, что сделал бы я годы назад, если бы мой отец оказался супергероем. Она перегнулась через стол настолько, насколько позволял восьмой месяц, и насмешливо погладила меня по голове. — Я рада, что его отец именно ты, Питер, — улыбнулась ЭмДжей, садясь обратно на место, а затем сделала вид, словно не говорила этого. — Но ты прав! — я прикрыл улыбку кулаком, потому что никогда не перестану смеяться над этим прозвищем даже спустя годы. — Нам стоит быть готовыми, согласен? Кстати, без обид, но с протоколом «Радионяня» ты перегнул. Что ты так на меня смотришь? Ты думаешь, если наш сын окажется вторым тобой и захочет спасать мир, то не взломает твой протокол? Ты реально так думаешь, или это просто твои надежды на лучшее? — Туше, — засмеялся я, откинувшись на спинку стула. — Ла-адно, тогда мне стоит усилить защиту от несанкционированного взлома, чтобы костюм попадал под блокировку, которую не получится снять без меня. ЭмДжей одобрительно кивнула и указала на меня ложкой. — А вот это идея мне уже нравится, Паркер! В тот вечер мы ещё много чего обсудили, а потом, ложась в кровать, ЭмДжей сказала, что если всё будет идти по такому сценарию, мне лучше быть готовым успокаивать её на пятнадцать лет вперёд. Я улыбался, протягивая ей крем для рук с тумбочки, и согласился, что в нужный момент поступлю именно так. Признаться, в ту ночь мне удалось заснуть только ближе к утру, ибо в моей голове мир разделился на части: на воспоминания, что позади, и на будущее, что ещё не пришло. Я представлял, как мой ребёнок недовольно вздыхает, что мог бы справиться с миссией без помощи, а вдогонку воображаемой ситуации шла реальная, где Тони отчитывал меня после неудавшихся патрулей. Образы делились, накладывались друг на друга, пропускали вопросы, как Тони справлялся с воспитанием Морган, сложно ли быть хорошим отцом, что делать, если твой ребёнок плачет, а ты не понимаешь причину… Тогда в моём сне снова был Тони, утыкающийся носом мне в макушку, были наши сплетённые руки, его смех и улыбки, подаренные мне за просто так. Это случилось в тот момент, когда я находился в Озкорп, гонимый мыслью, чтобы через годика два уйти создавать собственную компанию. Она позвонила мне посреди рабочего дня, я бросил всё и, вызывая такси, на ходу печатал Мэй сообщение дрожащими пальцами. Это были самые долгие часы ожидания, когда я своим чёртовым усиленным слухом слышал каждый её крик, каждое слово акушера, неонатолога и медсестры. Каждый крик ножом проходился по грудной клетке, но страшнее было то, что мне совершенно нечем помочь. Казалось, это длилось вечность… А после что-то пошло не так. Я слышал слова, писк приборов и хриплые вопросы ЭмДжей. Потом до ушей донёсся плач нашего сына. Первый, живой, настоящий. Резко вскинув голову, я слушал дальше, однако разговоры не заканчивались. Было что-то про внутренний разрыв, кровотечение и прочее, а мне становилось всё страшней, да так, что тело мгновенно окоченело. Мэй с Хэппи отошли купить кофе как раз в этот момент, когда я остался наедине со своим слухом и голосами врачей за парой дверей. Противный писк стал последним, что мне удалось услышать перед тем, как вышел врач. Я поднял на него глаза, ожидая, боясь, молясь всем божествам, кому только можно. Но чуда не случилось. Прямо как в ту ночь, там, в переулке. Я истекал кровью и умирал, а тот, кого я ждал, не пришёл. Так же, как и сейчас. Врач молча посмотрел на меня с какой-то непонятной эмоцией и сказал, что… ЭмДжей больше нет. Среди чужих людей, приборов, нашего новорождённого сына. И без меня. Я всё же позволил ей почувствовать себя одинокой. И не абы когда, а перед тем, как её сердце издало последний удар и остановилось. В тот миг замерло не только её сердце, но и моё. Истерика, рыдания, вина — всё сорвалось в одном маленьком коридоре для ожидания, в котором даже нет окон. Вернувшиеся Мэй с Хэппи пытались успокоить, вразумить, что ребёнок остался жив, что мне есть, о ком сейчас беспокоиться, а я просто не мог. Не в тот момент, не в коридоре, не на первых порах. Она умерла. У-мер-ла. ЭмДжей. Та, которая всю старшую школу насмешливо закатывала глаза, когда я говорил про Тони Старка. Та, которая подтолкнула меня признаться ему, ведь своих-то мозгов не хватало, чтобы решиться на этот шаг без пинка. Та, которая усмехалась, когда я рассказывал про наши отношения, хоть и жутко краснел. Та, которая силой тащила меня из депрессии, потому что у меня не находилось сил делать это в одиночку. Та, которая заставила поверить, что с разбитым сердцем можно жить, надо только чуточку постараться. Та, которая два года подряд заполняла моё сердце собой, зная, что даже будучи разбитым оно билось для человека, кому было на меня наплевать. Та, которая совсем недавно с отвращением смотрела на розовые занавески, что предлагал консультант, и без лишних слов положила мне в руки тёмно-зелёные. Та, которая ждала меня домой даже без сна, если приходилось выходить на долгие патрули. Та, которая родила сейчас нашего сына. И умерла тоже сейчас: на операционном столе вдали от нашей маленькой съёмной квартиры в Бронксе, где всё пропахло её шампунем и цитрусовым гелем для душа. ЭмДжей ушла, а я остался. Я здесь, я живой и дышащий. А она уже нет. За этими стенами умерла девушка, которой было всего достаточно. Но только теперь понималось, насколько её — любви — было мало. Потому что ЭмДжей заслуживала большего. Заслуживала того, чтобы однажды мы купили квартиру где-нибудь поближе к Манхэттену, чтобы вместе пошли отдавать нашего сына в подготовительные кружки, чтобы свозили его в Диснейленд во Францию, чтобы просыпались и засыпали вместе каждый день, за который я бы всё сильнее и сильнее влюблялся в неё. Настолько, что в один день моё сердце наконец отпустило бы Тони Старка и полностью бы впустило в себя её. Но ЭмДжей больше нет, и этого уже не произойдёт. Наш сын родился, не успев открыть глаз, чтобы увидеть её, и теперь он остался со мной, Питером Паркером, который сам-то не знал, как быть. Потому что наш с ЭмДжей сын, что ещё даже не обзавёлся именем, уже потерял мать, а я, чёртов эгоист, думал о том, что мне теперь делать и как жить. Рыдая в плечо Мэй, когда тяжёлая рука Хэппи поглаживала по спине, мне хотелось разбить кулаки о стены, прыгать с крыши до тех пор, пока вместе с воздухом из лёгких не выйдет невыносимая боль. Хотелось в последний раз зарыться носом в волосы ЭмДжей, пахнущие тем самым шампунем с лесными ягодами, и оставить этот запах в лёгких на всю жизнь. Запах лучшей подруги, самой понимающей девушки и матери, что не успела подержать на руках своего же ребёнка. Сквозь пелену слёз и шёпота мне на ухо, сквозь едва слышный разговор Хэппи по телефону, я наконец-то увидел его. Такого маленького и крошечного, которого вынесли всего на секунду и отдали мне. Он уже был во что-то завёрнут. Мои руки, умеющие останавливать несущиеся фургоны и поднимать бетонные стены, затряслись так, как не тряслись никогда, потому что мне передавали самое бесценное, что вообще может быть у человека. Мой сын не плакал, молча двигая маленькими ручками и заставляя мои глаза слезиться с новой силой. — Эй, привет, кроха, — шепнул я, а по щеке уже текла горячая слеза. — Я твой папа. Мельком сознания запомнил, что Мэй всхлипнула и прижалась к Хэппи лицом, судя по всему, тоже плакала. А я смотрел на сына и понимал, что ценнее этого у меня не будет ничего другого. И именно он то, ради чего мне стоит меньше получать пуль на патрулях, меньше волноваться из-за глупостей и то, ради чего стоит жить. Когда его снова забрали, я смотрел вслед и не мог найти в себе силы утереть слёзы. ЭмДжей бы не одобрила, она всегда говорила, что этим никому не поможешь, поэтому и сама плакала крайне редко, а может, мне просто не было известно, когда ей приходилось быть дома одной. Но в этот раз мне не хотелось казаться сильным, потому что я не был сильным. Не тогда, когда вновь потерял. Честно говоря, я не запомнил, как прошли похороны. Это было невыносимо. Рядом со мной по одну сторону были Мэй с Хэппи, а по другую — рыдающий Нед. Нас было трое лучших друзей, проходящих через любые невзгоды и оказывающихся в любых заварушках, насколько бы тяжёлыми они ни были. «Друзья Человека-паука!», — так говорил Нед, когда мы втроем вляпывались в какое-то дело. И теперь двое друзей хоронили подругу, а я вдобавок хоронил девушку, занявшую огромное место в моём сердце, и маму нашего новорождённого сына. Не помню лиц, не помню голосов, не помню, что мне пытались сказать. В памяти отпечатался надгробный камень, Нед, сжимающий моё плечо в попытке укрыть от мира, и пасмурное небо с мелким накрапывающим дождём. Я тогда оторвал взгляд от мокрой земли и посмотрел по сторонам, словно приглушённый, чтобы поглядеть на тёмную пелену над головой. ЭмДжей, могли ли мы с тобой предположить такой конец? Как говорила позже Мэй, на самом деле, на похоронах были многие, даже Флеш. Одно я отчётливо запомнил в тот вечер — как у Хэппи зазвонил телефон. Не знаю, почему так получилось, он просто лежал экраном кверху, а мой взгляд нечаянно упал на него. «Старк». Вот, чьё имя высветилось там. Казалось, я не сразу пришёл в себя, молча пялясь на белые буквы, пока злые слёзы застилали глаза. В такой день Тони снова не удосужился позвонить лично, написать соболезнование или что-то вроде того. Он звонил Хэппи, хоть я и не мог точно сказать, для чего именно. Возможно, спросить, нужна ли мне какая-то помощь, или просто попросить посидеть с Морган, ибо они с миссис Старк уезжают по очередным важным делам. Но Хэппи не поднял трубку, потому что смотрел на меня с вопросом в глазах: «А ты хочешь этого?». — Не надо, Хэппи, — я сглотнул, утирая тыльной стороной ладони глаза. — Пожалуйста. Не… не сейчас, ладно? Он только кивнул и отключил звук на телефоне. Это стало одним из тех случаев, когда я был безумно благодарен ему. Так началась моя новая жизнь, в которой отныне не было понимающей заботливой ЭмДжей, совсем недавно размышляющей, стоит ли нам передвинуть стол ближе к окну. Так началась жизнь, в которой я был обязан стать ответственным, потому что иначе просто нельзя. И так началась жизнь, в которой я впервые начал понимать молчание Тони, хоть и с горькой усмешкой по вечерам смотрел в темнеющее небо, больше не ожидая никаких белых полос. Я знал, что так будет. Я же просто… Питер. Чувак в трико из Куинса. Куда уж ему спускаться до моего уровня? Пожалуй, теперь я привык окончательно. Я привык знать, что ты уже никогда не придёшь.