Так пахнет весна

Зима в этом году выдалась суровой. До такой степени суровой, что Уилсон, проведя весь день и все долгие сумерки за охотой на коалослона, вернулся в лагерь с добычей – и с простудой. Или это был грипп? Ангина? Максвелл не имел понятия. Вирусов в мире Постоянства не было, но на обыкновенную простуду это мало походило. Потому что Уилсон, сперва отмахивавшийся, говоривший, что всё нормально и эта ерунда с ним скоро пройдет, – Уилсон на третий день упал мешком, не сумев донести пару поленьев до костра. Лицо у него было совершенно красное, дыхание частое и поверхностное, и пока Максвелл, ругаясь на чем свет стоит, тащил его до палатки, Хиггсбери лепетал что-то неразборчивое о том, что непременно нужно наколоть побольше льда впрок, и сейчас он подремлет пару часов и тут же этим займется. Максвелл не был медиком, но, укрывая его всеми одеялами, какие у них были, даже он мог определить – жар. Уилсон провалялся в лихорадке целый месяц. Без него было… тяжело. Не столько в делах, которыми они обычно занимались в четыре руки, сколько морально. Тяжело на душе – когда самый дорогой тебе человек так слаб, что не может даже руки толком поднять. Максвелл раньше даже предположить не мог, что он один, зимой, способен сделать столько всего. Он утеплил палатку, подбив ее мехом со всех сторон, законопатил все щели, чтобы исключить сквозняк. Из припасенной заранее шерсти бифало, остававшейся в сундуках сухой, и паутины получился отличный плед – очень мягкий и теплый, придавливающий своей уютной тяжестью Уилсона к постели и помогающий ему засыпать, чтобы дать организму возможность восстанавливаться во сне. На этот плед ушли все запасы, и для утепления палатки Максвеллу пришлось разыскивать бифало в ночи, пробиваясь через пургу и освещая себе путь маленьким кругом света от фонаря, а потом таскать промокшую от снега, тяжелую шерсть в лагерь. Он выслеживал индюшек, устраивал на них хитроумную охоту, иногда часами высиживая в засаде, чтобы сварить бульон – легкий и питательный. И, придерживая за плечи, помогая Уилсону сесть, поил его этим бульоном с ложечки, одну за одной, пока у его маленького ученого не заканчивались силы держать голову прямо. И потом лежал с ним часами, долгие и долгие зимние ночи, переплетя свои пальцы с его или медленно поглаживая по виску. Рассказывал что-то неважное, всплывающие в памяти детские сказки, или как прошел день. Его голос не мог перекрыть воя ветра снаружи, но смешивался с ним, убаюкивая Уилсона. Само звучание голоса Максвелла означало для него, что всё будет хорошо. Даже самая долгая зима рано или поздно отступает перед ласковыми солнечными лучами, так же, как отступает болезнь, не в силах противостоять мощной волне заботы. – О, Тесла, Максвелл, как ты это терпел? Я же весь насквозь потный. И так и валялся всё это время. А волосы у меня… фу. Прическе конец, – Уилсон с отвращением ощупывает собственные волосы, слежавшиеся за месяц в большой примятый по форме подушки ком. Выглядит он при этом таким несчастным, что Максвелл решает не говорить ему, что страх потерять его не позволял обращать внимания на такие несущественные мелочи, как запах пота. Или то, что, забываясь в бреду, Уилсон часто нес дикую бессмыслицу, иногда кричал, думая, что за ним пришли Тени и забирают его под землю. Или что, очнувшись, не всякий раз узнавал его, Максвелла. Все это было совершенно не важно сейчас, когда Хиггсбери, пускай бледный, пускай с ввалившимися щеками и темными синяками вокруг глаз, пускай с паклей на голове – но стоит на своих двоих, разговаривает сложными предложениями, и его голос звучит так же, как и прежде. Максвелл велит ему ждать, а сам тратит несколько часов на то, чтобы натаскать из ближайшего пруда воды и нагреть часть в казане. Некоторое время назад вершиной их личного технического прогресса стала лохань. Старательно обтесанные досочки из гибких молодых деревьев, сила научной мысли Уилсона – и им уже не обязательно спускаться к морю или распугивать лягушек на прудах, чтобы помыться. Уилсон тронут. Уилсон сидит в лохани посреди лагеря, в покалывающей кожу горячей воде, льет себе на плечи из ковша и являет собой олицетворение зарождающейся цивилизации. И готов заплакать от того количества заботы, которую вывалил на него Максвелл, вечно угрюмый, грубый Максвелл. А Максвелл возвращается к нему от костра и несет вместе с собой запах разнотравья, густой и забирающийся через нос сразу в нутро. – Здесь календула и еще… я без понятия, если честно, – признается Максвелл, опускаясь рядом с кадкой на колени. – Откинь голову. – Но пахнет отменно, – бормочет Уилсон, опускаясь затылком на деревянный бортик. – Но пахнет отменно, – соглашается Максвелл и льет ему на волосы из миски календулу и что-то еще, Уилсон тоже без понятия, если честно. Запах такой весенний, щекочущий ноздри, он стекает по волосам, попадает на лицо и скатывается по шее на плечи и грудь. Уилсон думает, что отвар поможет согнать остатки болезни, вытравить ее запах из кожи и даже из органов. Уилсон думает, что его волосы после этого еще долго сами по себе будут пахнуть так, словно он не снимает с себя венок из душистых трав, или может, он вплел цветки себе в волосы, а что, вполне ожидаемо, как от аборигена в лохани. Уилсон думает, что Максвелл потрясающе это придумал, он просто настоящий волшебник. Длинные пальцы вплетаются ему в волосы, ощутимо касаются кожи головы, и Уилсон больше не может думать. Максвелл разбирает свалявшийся ком, прядь за прядью, расцепляет пряди на волоски и, кажется, не обходит вниманием ни один, каждый поливает душистым отваром, позволяя впитать в себя запах чистоты, весны и легкости. У Уилсона сердце заходится в груди, он не знает, сколько это длится, отвар всё не заканчивается и не заканчивается, льется и льется зеленоватым спасением на острые плечи и коленки, у них нет никакого подобия мочалки, и Максвелл растирает его тело ладонями, скатывая грязь, и смотрит при этом с такой глубокой нежностью, что Уилсон даже забывает стесняться. И не стесняется даже тогда, когда оказывается сидящим у Максвелла между ног, привалившись спиной к его груди. Умелые пальцы продолжают перебирать его влажные волосы, Максвелл ловко управляется с костяным гребнем, не позволяя упрямым уилсоновским вихрам спутаться в воронье гнездо. Чешет и чешет, укладывая прядку к прядке и не забывая пройтись зубчиками по чувствительной коже головы, вызывая у Уилсона одно блаженное мычание за другим. И когда гребень наконец отложен в сторону, а Максвелл утыкается носом куда-то Хиггсбери за ухо и тепло дышит, согревая и без того теплую, распаренную кожу, Уилсон понимает ясно, что должен сказать. Что молчать больше не может, иначе это разорвет ему грудную клетку, а этого никак нельзя допустить, ведь Максвеллу тогда придется изрядно повозиться, собирая кусочки по всей округе и сшивая их обратно в разорвавшегося от чувств маленького ученого. А он и так с ним намучился за эту болезнь. – Максвелл. Максвелл, я тебя… – Я знаю. Длинные пальцы ложатся на губы, не позволяя произнести вслух очевидное. Уилсон дышит часто-часто, совсем как когда свалился с этой простудой, одуряюще пахнет травами, и кажется, каждая весна теперь будет напоминать о том, что для того, чтобы признаться в любви – слова не нужны.