Семейные ценности

Иану идея отправиться в Туссент ожидаемо очень понравилась. Когда, вымотанный утренним совещанием с Анаис и свалившемся на его больную голову Императором, Роше предлагал это мальчику, он боялся, что сын устроит показательную истерику и откажется ехать. Иан, хоть и не знал ничего ни о плачевном состоянии Темерии, ни о незавидном положении самого Вернона, был все же проницательным не по годам, а еще — виртуозно умел подслушивать. Но ничего такого не произошло. — И ты научишь меня ездить на лошади? — тут же насел он на ведьмака, который по такому случаю даже нацепил на свое непроницаемое лицо отеческую улыбку. — Конечно, — легкомысленно пообещал он, — Плотва — смирная, и никогда тебя не скинет. Последнюю фразу Геральт сказал, конечно, исключительно для Вернона. Тот тоже пытался казаться беззаботным, но друга, который мог слышать, как меняется ритм его сердца, обмануть не мог. Иорвет тоже пришел попрощаться с сыном, но, в отличие от человека, даже не пытался изображать радость. Он был бледен, мрачен и казался совершенно больным. И, когда мальчик обнимал его на прощание, сжал руки вокруг него чуть сильнее, чем требовалось, и Иан недовольно фыркнул. — Ты меня задушишь, — пожаловался он, а у Иорвета, когда он его отпускал, был такой вид, будто он вот-вот расплачется. — А вы скоро приедете? — поинтересовался Иан, заметив выражение отцовского лица, и Роше, выступив вперед, готов был уже сказать первую в жизни сына настоящую ложь, но Геральт снова опередил его. — Они приедут, когда смогут, — сказал он твердо, и за секунду, словно внезапная туча набежала на ясное солнце, лицо Иана сморщилось, и он разрыдался. Он ничего не сказал, не стал бросаться в объятия никому из отцов, и Роше осознал — мальчик действительно все понял. Действительно знал, что, возможно, никогда их больше не увидит. И вся его бравада, вся радость была направлена лишь на то, чтобы не позволить Вернону или Иорвету впасть в отчаяние. И не смог сдержать своих настоящих чувств Иан только в самый последний момент. Уже сидя в седле перед Геральтом, мальчик, все еще заплаканный, притихший и отстраненный, даже не обернулся. И Роше был благодарен ему за это — еще одного прощального взгляда покрасневших от слез родных глаз он мог просто не выдержать. — Зараза, — пробормотал он, провожая лошадь ведьмака взглядом, — я забыл отдать ему шахматы. Ответа человек не услышал — Иорвета рядом с ним уже не было. *** Заходя в кабинет, Вернон точно знал, кого увидит там, но все равно застыл на пороге от секундного удивления. Тяжелые занавеси на окнах были опущены, и на мгновение в полутьме комнаты Вернону показалось, что за столом сидит Фольтест. Вот сейчас он поднимет голову, мельком улыбнется, сделает быстрый короткий приглашающий жест — мол, заходи, давно тебя жду, и Роше шагнет в один из тех дней, когда все было проще простого. Будь верным и исполняй приказы. Преданность и честь, и никаких неверных решений, никакого страха, никаких сомнений. Никакой войны, в которой бороться приходилось в одиночку. Но иллюзия быстро развеялась — сидевший за столом Император медленно поднял на него взгляд. Еще утром Роше заметил, как за считанные недели, прошедшие с их последней встречи, Эмгыр постарел, рассохся, как древняя деревянная статуя, а в его обычно скупых, выверенных движениях проступила тревожная резкая поспешность. На пороге новой войны победитель предыдущей оказался не готов ее встретить. И это пугало даже больше, чем сам неминуемый факт войны. Перед Императором на столе стояла шахматная доска с расставленными фигурами, и Роше, скрывая удивление, приблизился. Эмгыр следил за ним своим обычным пристальным взглядом, почти не моргая, как хищная птица. — Сыграем? — только и сказал он. Между Роше и человеком, снова сидевшим на месте мертвого короля, была огромная, непреодолимая пропасть, но сейчас, подойдя вплотную, Вернон словно впервые получил шанс рассмотреть Эмгыра по-настоящему. И в линии его усталых плеч, в переплетенных на столе пальцах, даже во внимательном взгляде черных глаз он не увидел ничего величественно пугающего, грозного и непобедимого — ничего того, что видел в нем раньше. Перед Роше сидел человек, прибывший против своей воли, вовлеченный в дела, которыми не хотел заниматься. Человек, прошедший долгий и трудный путь и вдруг обнаруживший, что шел все это время не в ту сторону. — Сыграем, — кивнул Роше, усаживаясь напротив Эмгыра. Ряд белых фигур, выстроенных ровно по линии, как вымунштрованные солдаты, в мерцании свечей казался золотым. — Вы всегда играете черными? — спросил Вернон, выдвигая вперед на две клетки королевскую пешку. — Только на войне. — ответил Эмгыр, зеркально повторяя его ход, — но вы хозяин, вам и начинать партию. — Хозяин, — Вернон не сдержал горькой усмешки. Откровенничать с Императором Нильфгаарда, возможно, было худшей из идей, но Роше понял вдруг, что терять ему совершенно нечего, и можно не следить за произносимыми словами. Если Эмгыр прибыл в Вызиму, чтобы диктовать условия, он сделает это, чтобы ни сказал ему незадачливый регент, — я никогда не был ничему и никому хозяином. Ни дому, ни стране, ни даже собственной судьбе. — Как печально, — в тоне Императора послышался легкий сарказм, на удивление беззлобный, Эмгыр словно подтрунивал над ним. Роше, глянув на него, передвинул на три клетки своего королевского офицера. — если вы ждете сочувствия, тут я ничем не могу вам помочь, — продолжал Император все тем же, чуть издевательским тоном, — и не потому что я вам не сочувствую, а потому что вы в него все равно не поверите. Кто же принимает сочувствие от того, кто внушает только страх. Роше нахмурился. Эмгыр смотрел на него прямо и спокойно, даже едва заметно улыбаясь, и Вернон почувствовал странный порыв начать разубеждать собеседника, но Император, будто перехватив это желание, приподнял ладонь и покачал головой. — На всем Континенте и на островах по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто считает меня не Императором Нильфгаарда, завоевателем, тираном, убийцей и лжецом, а кем-то, способным не на только на фатальные, а на самые обычные ошибки. А я ведь вовсе не плохой человек — я просто хороший политик. Роше, не ожидавший такого поворота беседы, молчал, не перебивал, но смотрел теперь на Эмгыра прямо и пристально. Видел, как тот иронично приподнял бровь, прищурился, глядя на доску. Чуть дрогнувшие нервные пальцы выдвинули левого коня. — Политика — грязное дело, — продолжал Эмгыр меланхолично, — в ней не бывает тех, кто безусловно прав, и тех, кто безусловно ошибается. В ней все измеряется победами и поражениями, хотя, по сути, никто никогда не побеждает. И, ступив в эту реку, нельзя остаться сухим — можно утонуть или плыть, не видя противоположного берега. Роше коснулся теплой деревянной шляпки белого ферзя и прежде, чем выдвинуть его по диагонали, перебрал пальцами, будто сомневался. Император произносил, может быть, бесконечно мудрые, правильные фразы, но Вернон все еще не мог понять, куда же он клонит. — Знаете ли вы, — ответы Эмгыру были, казалось, совершенно не нужны. Он говорил простым, светским тоном, лишь время от времени поднимая глаза к лицу собеседника, — что моя собственная жена — которую я люблю — так сильно боялась меня, что долго не могла назвать мне свое настоящее имя, хотя я разделил с ней брачные клятвы, ложе и все, что мужчина может разделить с женщиной? Я до сих пор иногда вижу страх в ее глазах, когда она говорит что-то, что, по ее мнению, может мне не понравиться. — Она называет вас Дани, — неожиданно проговорил Роше, вспомнив, как теплая ладонь Императрицы взволнованно сжимала его руку в танце, как в изумрудных глазах вместе с этим именем расцвела мимолетная нежность. — Политика, — отмахнулся Эмгыр, — все, кому это интересно, знают, что отцом наследницы Нильфгаарда был некий рыцарь Дани, муж княжны Паветты. И я позаботился, чтобы они, как бы случайно, узнавали, что это был я. Роше удивленно моргнул. Эмгыр, заметив его замешательство, усмехнулся, выдвинул второго своего коня на поле. — А моя дочь, для которой я жертвую искренностью моей жены, до сих пор помышляет о том, чтобы прирезать меня во сне — исключительно на всякий случай. — сказал он, — потому что такие, как я, просчитывают совершенно все, контролируют каждый шаг — и свой, и всех прочих, и никогда не поступают просто так, по воле сердца. — У вас, говорят, и сердца-то никакого нет, — мрачно заметил Роше. Все эти откровения, должно быть, лились на него сейчас по одной простой причине. Император вынес вердикт, и теперь разговаривал с ним, как с обреченным, который все равно никому ничего уже не расскажет. Эмгыр замер, словно споткнулся, потом рассмеялся. Смех завис над столом, как дым в очень душной комнате. — Может, и нет, — подтвердил Император, — но что-то же гоняет кровь по моему телу и заставляет меня время от времени отменять твердо принятые решения — разумные, политически верные, блестящие стратегические решения. — Я — плохой политик, — Роше пожал плечами, — и вы с самого начала это знали. — Знал, — подтвердил Эмгыр, — и мои советники настаивали, чтобы регентом при королеве Анаис я назначил кого-то из темерской знати. Он смог бы добиться лояльности дворян, а простой народ не возненавидел бы его и не счел бы предателем за неудобные решения. Потому что они привыкли, что аристократы — их враги, для них это бы не стало сюрпризом. Он не стал бы для них предателем, как тот, кто, по их мнению, забыл о своем происхождении и месте. — Но вы назначили меня, — Роше прикрыл глаза и выдохнул. Думать над только что сказанным ему не хотелось, и его собственной вины слова Императора ничуть не уменьшали. — Назначил, — подтвердил Эмгыр, — потому что хотел иметь дело именно с вами. Среди прочих, невидящих меня, вы никогда меня не боялись. А политическое чутье, дипломатия, экономические стратегии — это все приходит с опытом. Роше открыл глаза и наткнулся на прямой внимательный взгляд. Император улыбался, и на этот раз Вернон не заметил в его улыбке ничего враждебного. Эмгыр всегда обращался в своих письмах лично к нему, — напомнил себе регент, — а в разговорах с глазу на глаз позволял себе шутить, а Вернону — возражать и спорить. Роше взялся на своего ферзя, двинул его к королевской пешке и убрал ее с поля. — Шах и мат, — сообщил он. Император, до того расслабленный и немного снисходительный, удивленно посмотрел на доску. Пару секунд изучал позицию, словно не верил, что Вернон не убрал с нее лишних фигур под шумок, потом усмехнулся. — Даже Фергус играет в шахматы лучше меня, — с неожиданной откровенностью проговорил Эмгыр, — но только он у меня и выигрывает. Может быть, позже вы научите меня играть, друг мой. *** До вечернего совета Роше так и не успел поговорить с Иорветом. Он понимал в глубине души, почему эльф его избегает. Как бы сам Вернон ни боялся решения королевы и того, что, его ждет, для Иорвета, должно быть, страх этот стал просто невыносимым. Человек подвел его. Обманул, предал — ввел в мир, где Иорвета ждала лишь встреча с его самым главным страхом. И теперь должен был оставить его в одиночестве, от которого прежде смог спасти. Анаис сидела за широким круглым столом в Большом зале прямая и собранная, словно это ей должны были вынести приговор, о котором она уже знала. На Роше девушка едва подняла глаза — и это было справедливо. Ее он тоже подвел. Так долго старался быть ей отцом, и забыл, что назначен был регентом — и в итоге не справился ни с одной из этих ролей. Эмгыр сидел по правую руку от нее, и от тех признаков человечности, что разглядел в нем Роше, не осталось ни следа — только пальцы отбивали по дубовой столешнице неторопливую ритмичную дробь. Роше прошел в зал и остановился, не зная, стоит ли ему сесть на свое обычное место — никто не предложил ему этого, и он остался стоять, опустив руки, но привычно прямо, как прежде стоял, ожидая приказов от своего короля. Император заговорил первым. — Из Третогора пришла весть о том, что восставшие, поддерживающие королеву Адду, убили нильфгаардского наместника и захватили дворец, — Роше заметил, как дернулась щека Анаис, но она осталась молчаливой и сосредоточенной, — Адда была коронована и провозгласила себя единоличной властительницей Редании, а это можно расценивать как прямое объявление войны. В зале повисла вязкая, гнетущая тишина. — Вы говорили, что ваши войска из Каэдвена и Лирии подавят это восстание, — синие глаза королевы нехорошо блеснули. Она повернулась к Эмгыру всем телом, даже немного подалась в его сторону. — Это все еще возможно, — подтвердил Император, — и скорее всего, приведет к большим человеческим жертвам с обоих сторон, осаде замка с привлечением не только обычного оружия, но и магии. И если это, ваше величество, не слишком вас волнует, вы должны понимать, что это будет означать для Темерии и вас лично. Анаис сжала кулаки, но не сникла, даже не моргнула глазом. Но Император продолжал холодным равнодушным тоном. — Темерская аристократия поддерживает притязания вашей сестры на трон вашего отца. По праву старшенства — и потому, что вы сотрудничаете с Империей, а она — объявила нас главным своим врагом. После вас, конечно. Роше испугался, что сейчас на лице Анаис появится потерянное, печальное выражение, которое он замечал у нее, когда у девочки в десятый раз не получался правильный полувольт, или когда она мазала мимо мишени. Но Анаис осталась разозленной, но непреклонной. — Если восстание в Редании будет подавлено, — продолжал Император, — боюсь, в Вызиме начнется то же, что произошло в Третогоре. И даже если мои войска смогут остановить бунт, вы лишитесь поддержки не только знати, но и простого народа. Для них это снова будет сценарий, в котором проклятые нильфы убивают их братьев-северян. В такие моменты нет разницы, летят ли головы темерцев, реданцев или лирийцев — нордлинги умеют объединяться против общего врага. И я это знаю очень хорошо на собственном горьком опыте. Анаис наконец закусила губу, свела у переносицы брови, и голос ее, когда она заговорила, зазвенел от волнения. Перед Императором теперь сидела испуганная девочка, а не королева. — И что вы предлагаете? — спросила она, — отдать Адде корону и отправиться в изгнание? Возьмете меня в заложницы, как моих мать и брата? Эмгыр тонко усмехнулся, и у Роше по спине пробежал холодок. Если прежде собеседники будто забыли о его присутствии, то теперь Император устремил на него прямой, немигающий взгляд. — Вы знаете, что я предлагаю, — сказал он. — Нет, — голос Анаис сорвался, она поднялась со своего места с той порывистостью, в которой Вернон узнал самого себя. — этого не будет. — Моя королева, — Роше слышал свой голос, понимал, что что-то говорит, но слова рождались сами собой, без запинки и пауз, — народ Темерии поддерживает вас, он знает, что вы — законная наследница престола, а союз с Нильфгаардом — вынужденная мера, решение, которое вы не принимали. Его принял я. — Все верно, — кивнул Император, — и для того, чтобы народ вспомнил, кто их правитель, чтобы убедился, что у вас — своя голова на плечах, одну голову придется с плеч снять. — Во имя Темерии, — проговорил Вернон с торжественной обреченностью. — Во имя Темерии, — подтвердил Эмгыр. *** Он ждал, что, когда он опустит на стол перед иссиня бледной королевой регентский знак на длинной серебряной цепи и отдаст подошедшим гвардейцам свое оружие, его сопроводят в темницу. Но рыцари в черных латах повели Вернона по коридорам дворца в его личные покои, и остались за дверью. Он был пленником, но пленником почетным, хотя бы эту услугу Эмгыр решил ему оказать. Как выяснилось несколькими минутами позже, услуга эта была не единственной. Роше ничуть не удивился, когда дверь его покоев скрипнула, и в комнату просочился Иорвет. Вернон сидел за столом, за которым проводил почти каждое утро. Зеркало, стоявшее перед ним, казалось, подернулось пыльной пленкой, потускнело, и отражала его лицо с искажением, делая его похожим на мертвеца. Впрочем, им он, по сути, и являлся. Иорвет подошел к нему неслышно, опустил руки на плечи и замер, ничего не говоря — Вернон видел его смутный силуэт в отражении. — Прости меня, — решил человек заговорить первым, — Ты был прав — тебе было лучше никогда меня не знать. — шальная, но удивительно привлекательная мысль вдруг мелькнула в голове у Роше — что если попросить эльфа решить все вопросы одним махом. Взять острую бритву и полоснуть человека по горлу — такая смерть была желанной, почти невоплотимой мечтой, единственной вещью, которая сейчас могла сделать Вернона счастливым. Никакого позора. Никакого страха — что могло быть лучше, чем умереть на руках у того, кого любил больше самой жизни? — Сбежим, любовь моя, — пальцы Иорвета сжались на его плечах, он все еще не наклонялся к нему, и Роше не мог видеть его лица, — через тайный проход между нашими спальнями, а там — выберемся на стену, выйдем из города, сядем в лодку — и больше никто никогда нас не найдет. Роше прикрыл глаза и сглотнул. Иорвет не предлагал ему спасение — он просил этого у Вернона, но по тону эльфа было ясно, ответ ему уже известен. — Я не могу, — проговорил Роше тихо, чувствуя себя предателем куда больше, чем прежде, стоя перед бледной испуганной Анаис, — королева будет вынуждена послать за мной погоню, а тогда погибну не только я, но и ты. — Я и так погиб, — возразил Иорвет, — меня нет без тебя, и, если они казнят тебя, мне придется забрать с собой столько твоих палачей, сколько я смогу, до того, как меня убьют стражники. Может быть, удастся даже добраться до глотки Императора. Роше поднял руку и сжал ладонь Иорвета на своем плече. — Ты так не сделаешь, — убежденно возразил он, — теперь ведь есть не только ты и я. И пусть Иан лишится одного отца — двух сразу ты отнять у него не сможешь. Я и так должен был покинуть его слишком рано — пусть лучше сейчас, когда он еще слишком мал, чтобы меня как следует запомнить. Пальцы Иорвета болезненно дрогнули, сжались сильнее, теперь причиняя боль, и Роше ухватился за это ощущение, как за последнее доказательство того, что еще жив. — Это все моя вина, — начал Иорвет, помолчав пару мгновений, — моя глупость, моя ошибка. Я знал, что поступаю необдуманно, но не знал, насколько. Роше чуть поднял голову, стараясь наконец рассмотреть лицо эльфа. Тот говорил все это не из бессмысленной бравады, не ради того, чтобы повиниться впустую. Он, казалось, хотел что-то рассказать, но никак не отваживался. А Роше понял, что совершенно не хочет этого слышать. — Он сказал, что не сможет защитить тебя от предательства, — продолжал Иорвет, монотонно, как онейромант в глубоком трансе, — я не знал, что предателем окажусь я сам. Я убил тебя, любовь моя. Я убил тебя. — Иорвет, — Роше наконец повернулся к нему, толкнув стол, и стоявшее на нем зеркало зашаталось, но устояло, — о чем ты говоришь? Эльф опустил руку, и несколько секунд стоял прямо, как заклинивший механизм. Потом медленно опустился перед Верноном на пол, положил руки ему на колени и посмотрел прямо в глаза. — Я должен рассказать тебе кое-что, любовь моя, — сказал он очень тихо, нанизывая слова одно за другим, как бусины в проклятом ожерелье, — это случилось почти семь лет назад, и я надеялся, что ты никогда об этом не узнаешь…