Семейные ценности

— Ты забрал его с собой, — эльф повернулся на бок, отстранился от человека и чуть приподнялся над постелью. Зеркало стояло на столе в нескольких шагах от постели, и серо-жемчужный утренний свет, казалось, мерк вокруг него. — Я, может быть, и не очень умен, но зато весьма практичен, — ответил человек — он лежал на спине, прикрыв глаза, и Иорвет не мог насмотреться на его спокойное, без всякой магии помолодевшее лицо. В этой тесной комнате, скудной обстановке, изгнанный из родного города, едва спасшийся от смерти, он, казалось, медленно просыпался, вспоминал, кто он есть, — ты заплатил за него, потом подарил его мне. Значит, оно мое. — Кто сказал тебе, что ты не очень умен? — Иорвет снова двинулся, подвернулся под руку Вернона, устроил голову у него на плече, прикрыл глаза, позволяя знакомому мускусному запаху человеческого тела окутать себя, развеять тревожную тишину рассветных сумерек. — Ты, — напомнил Вернон. Его пальцы, едва касаясь, скользнули по спине эльфа, — ты постоянно называешь меня «глупым человеком». — Не стоит мне верить, — откликнулся Иорвет, тихо хмыкнув, — я слишком часто лгу. Босой стопой он провел по ноге человека вверх, подался выше, и Вернон, словно угадав его мысли, склонился навстречу — поцелуй вышел неторопливый, почти робкий, как первые прикосновения заморозков на исходе осени, как первый хрустальный блеск грядущей зимы. — А я — верю, — ответил человек, когда их губы наконец разомкнулись, — это ли не доказательство того, что ты прав? Иорвет не ответил. Он смотрел в лицо человека, лениво размышляя о том, что никогда прежде не видел его таким умиротворенным и чистым, словно, избавившись от всех обязанностей, от долга и правил, которые прежде составляли всю его жизнь, Вернон наконец смог по-настоящему дышать. — Чего ты пялишься? — спросил он, мельком улыбнувшись. — Скажи мне, — прошептал Иорвет, внезапно охваченный непрошенным страхом — что если, отринув обязательства, скинув груз прошлой жизни, человек решит оставить в прошлом все, что тянуло его ко дну — в том числе и эльфа. Предателя. Того, кто остался главным врагом, даже капитулировав. — Опять? — Вернон тихо рассмеялся, — для тебя эта фраза значит так много? Я ведь всегда… — Скажи, — Иорвет даже приподнялся над ним, уперевшись ладонью в грудь человека, — просто скажи это вслух. Вернон нахмурился, облизнул губы, будто проникнувшись вдруг важностью и торжественностью момента. — Конечно, я люблю тебя, — сказал он раздраженно, — но почему… — Не надо, — эльф прижался к нему всем телом, лбом прильнул ко лбу и замер, чувствуя, как рассветный холод подбирается к нему. Человек, конечно, почувствовал его дрожь — а, может, понял, что Иорвет чего-то недоговаривает. Он обнял его в ответ, и теперь гладил по волосам, как испуганного ребенка, ищущего у него защиты. — В чем дело? — отважился Вернон задать вопрос, когда дрожь наконец немного отпустила Иорвета, — все кончилось, я жив и, если твой торговец не обманул тебя, старость мне больше не грозит. Мы свободны и можем ехать, куда пожелаем. Нам больше ничто не угрожает, а мне не нужно думать больше ни о ком, кроме тебя и Иана. Так что с тобой? Чего ты боишься? Иорвет молчал. Он отвернулся от Вернона, отстранился от него и снова улегся рядом. Некоторое время изучал деревянный потолок над своей головой. — Срок договора еще не закончился, — сказал он наконец, — и есть еще одна вещь, которую я тебе не сказал. Вернон вздохнул. — Ну конечно. Я мог бы догадаться, — пробормотал он, — что еще? Вместе с этим зеркалом я получил какое-то смертельное проклятье? Или я не смогу умереть, даже если захочу? Иорвет покосился на него. — Если захочешь умереть, только скажи — я сам тебя зарежу, — сказал он недовольно, — от этого зеркало тебя защитить не сможет. — Ну и замечательно, — легкомысленно улыбнулся Вернон, — значит, когда ты состаришься или устанешь от жизни, мы сможем совершить двойное самоубийство, как в одной из этих ваших эльфских легенд. Надо будет только найти какого-нибудь барда, который сложит об этом балладу, над которой будут рыдать все по ту и эту сторону Яруги. Иорвет сел, поджав под себя ноги, и устремил недовольный взгляд на человека. — Для вас, людей, все так просто, — заметил он. — А для вас, эльфов, все непременно должно быть сложно, — усмехнулся Вернон, — если любовь — то трагическая, если война — то со всем миром. — Я обещал торговцу свою душу, — опустив глаз, тихо произнес Иорвет, — он получит ее, если ты разлюбишь и прогонишь меня. Вернон прикрыл глаза и выдохнул, потом тихо рассмеялся. — Что ж, — сказал он, не поднимая век, — ты знал, на что соглашаться. Ничего подобного просто не могло произойти. Так что душа твоя останется при тебе, можешь не волноваться об этом. — Я знаю, — ответил Иорвет после еще одной неловкой паузы, — но мне все еще страшно в это поверить. — Сколько времени осталось, пока не выйдет срок договора? — твердо спросил Вернон, поднимаясь повыше на постели и снова глядя на эльфа в упор. — Семь дней, — произнес Иорвет со вздохом. — и я не знаю, может быть, за это время Адда захватит и сожжет Вызимский дворец, убьет твою драгоценную Анаис, утопит твою любимую Темерию в крови, а всех, кого ты знал, развесит на позорных столбах вдоль тракта. Это будет достаточным поводом, чтобы прогнать меня? На этот раз молчать пришлось Вернону — было видно, что такое развитие событий просто не приходило ему в голову, и сейчас, столкнувшись с ним, он не знал, что ответить. — Этого не будет, — заявил он, — Нильфгаардские войска… — Ну вот опять! — Иорвет сжал кулаки, — снова ты уповаешь на долбанный Нильфгаард и его войска! Теперь, когда ты больше не правишь страной, народ Темерии возлагает надежды на королеву Анаис, которая смогла дать отпор Императору. Но если этот ваш драгоценный Император начнет жечь и вешать их братьев-северян, не обратят ли люди свой гнев на Анаис, королеву-лицемерку? Они очень ловко вывели тебя из игры, оставили тебя невредимым, и я по гроб жизни буду считать себя личным должником Эмгыра, но каждый шаг Анаис теперь будут судить куда пристальней, чем прежде. Она показала себя сильной властительницей — но неужели лишь для того, чтобы на следующий же день, рука об руку с общим врагом, отдавать приказы о подавлении восстания? Вернон, ничего не говоря, встал и прошелся по комнате, остановился у стола с зеркалом, уперся кулаками в столешницу. Несколько минут он хранил молчание, не оборачиваясь к Иорвету. — Мы никак не можем на это повлиять, — сказал он наконец, — и ничего уже не можем изменить. Анаис выросла, у нее своя голова… — Она делает то, что говорит ей Эмгыр! — взвился Иорвет, — она доверяет ему, потому что он спас ее любимого папашу! Но она полностью от него зависит, а он, думаешь, стал вдруг эдаким милым дядюшкой, который что-то делает по доброте душевной? Да я в жизни в это не поверю! Он вертел тобой, как хотел, а управлять Анаис, девчонкой, чья голова полна мыслями о славных победах, гораздо проще! И даже если за эти семь дней ничего не произойдет, и мой долг будет выплачен, неужели гибель твоей страны через год или десять лет не отвратит тебя от меня? Ты будешь помнить, из-за кого это произошло, и даже если сейчас уверен, что это ничего не изменит, потом непременно отвернешься от меня, просто потому что не сможешь на меня смотреть и не думать об этом. Человеческие сердца изменчивы… а без твоей любви моя душа мне и впрямь не будет нужна. Вернон повернул к нему голову. — Что ты предлагаешь? — спросил он, — вернуться в Вызиму и убить Эмгыра? Предложить Анаис бежать с нами? Выпить эликсир забвения и просто забыть об этом всем? Что? Иорвет обхватил руками колени и сжался так, словно хотел найти убежище внутри собственного тела. — Ты спросил, почему я не могу порадоваться вместе с тобой, что все закончилось, — ответил он шепотом, — и я отвечаю — ничего не закончилось. И теперь не закончится. Я буду всегда знать, что совершил страшную ошибку, и ждать, что придет расплата. Рано или поздно. Вернон постоял еще немного, потом, развернувшись, подошел к кровати и пару секунд просто смотрел на Иорвета — и тот был вынужден отвести взгляд в сторону. — А что было бы, не заключи ты эту сделку? — спросил человек наконец. По его тону было ясно — он ищет решение, пытается сам себя убедить, что это возможно, и не намерен сдаваться — как и всегда, — Темерия — вассал Нильфгаарда. Мы с самого начала это знали. Редания все равно бы стремилась к свободе, и Император все равно бы подавлял восстания. Я все равно воспитал бы Анаис так, как воспитал, и плясал под дудку Эмгыра, как плясал. Политика — игра, в которой не бывает победителей. — Ты этого не знаешь, — возразил эльф, не поворачивая головы. — Ты тоже, — ответил Вернон ровно, — и сейчас наш разговор не имеет смысла. Мы обсуждаем то, чего еще не случилось. Я не могу обещать тебе, что буду любить тебя вечно — но я и раньше не мог этого обещать. Ты сам сказал — человеческие сердца изменчивые, и я слышал истории о том, как люди, прожив двадцать лет вместе, душа в душу, расходились, потому что смертельно устали друг от друга. Я не верю в Предназначение, судьбу, и все в этом роде, но я верю, что буду любить тебя, пока живу, может и дольше. Я хочу любить тебя до конца моих дней, и ничего иного я не мог обещать тебе раньше, не могу и сейчас. Я предложил бы тебе принести брачные клятвы, если бы тебе от этого стало легче. Не уверен, что традиции хоть одной страны это допускают, но и хрен с ними. Если хочешь, я готов. Иорвет поднял на него неожиданно скептический взгляд. — Замуж меня зовешь? — спросил он с ехидцей в голосе, — чтобы твои приятели точно уже убедились, что у меня ребенок от тебя? Вернон фыркнул. — Не хочешь — не надо, — заявил он, — я уже сказал — мне и так хорошо. Это ты волнуешься, что сердце мое переменится, и я тебя брошу. Среди холодной тревоги, сомнений и страха, среди осознания собственных ошибок, Иорвет вдруг ощутил, как в груди у него робкими первоцветами распускается нежность. Он улыбнулся, распрямился и сел перед Верноном совершенно открытым, подняв голову и расправив плечи. — Мне надо подумать, — сообщил он величественно. Вернон рассмеялся, и смех его был как солнечный свет, к которому первоцветы потянулись, повинуясь дыханию весны. — Есть у вас, эльфов, какие-нибудь традиции на этот счет? — поинтересовался он, — может быть, нужно принести клятвы стоя посреди древнего храма, увитого Розами Памяти, перед статуей погибших влюбленных, голыми и с венками на башке? — Так это происходило бы в твоих фантазиях? — спросил Иорвет, теперь тоже позволив себе рассмеяться, — ты же известный знаток нелюдей, должен знать наверняка. — Я на нелюдей охотился, а не склонял их к замужеству, — заметил Вернон, уперев руки в бока, — хотя, по итогу, получается, что этим все и закончилось. — О нет, любовь моя, этим все только начинается, — Иорвет плавно поднялся над кроватью, встал на колени перед человеком и упер ладони ему в грудь, — но одно я хотел бы проделать с тобой точно, — он пробежал пальцами от его ключицы вниз, до самого паха, — перед этим долбанным зеркалом я сбрею с тебя все волосы на твоем теле, считай это не эльфской традицией, но эльфской прихотью, если хочешь. *** До Новиграда ехали по большаку почти не скрываясь. Эльф, как обычно, прятал увечное лицо под капюшоном плаща, но Вернон, будто впервые получивший право быть самим собой, не озаботился даже этим. И Иорвет, скорее чувствуя, чем видя его спокойствие и уверенность, время от времени ловя его взгляды, тоже, казалось, забыл о собственных страхах. Однако в корчмах, где они останавливались по дороге, Вернон жадно слушал новости и слухи, которыми обменивались люди вокруг — очень часто в них слышалось его имя, люди обсуждали то, как добрая королева помиловала своего нерадивого слугу, хотя некоторые были уверены, что коварный Вернон Роше теперь готовит заговор против Анаис, чтобы вернуть себе утраченную власть. Человек над этими слухами лишь посмеивался. — Будь я так коварен и умен, как они говорят, — замечал он Иорвету, — может, и Темерии бы была от меня какая-то польза. Но чем ближе подъезжали они к Новиграду, тем больше истончались слухи о нем, тем чаще начинали болтать о королеве Адде и том, что грядет новая война. С Вернона постепенно слетало его беззаботное шутливое спокойствие, но он продолжал держаться прямо и невозмутимо. — Мы знали, что войны не избежать, — говорил он, а Иорвету в этих словах слышалось неизменное «из-за тебя». Но он молчал, отвечая лишь коротким согласным кивком. К теме брачных клятв они больше не возвращались, и эльф подозревал, что для человека это все была удачная и своевременная шутка, попытка успокоить Иорвета, унять его волнения. Сам же эльф думал об этом все с большей убежденностью. Сердца людей — изменчивы, — напоминал он себе, — но Вернон — человек слова, привыкший приносить клятвы и умевший их держать. Но нужна ли ему была его верность вместе его любви, Иорвет никак не мог решить. В Новиград, пресыщенный ожиданием и тяжелыми новостями со всех сторон, эльф въезжал совершенно разбитым. На пропускном пункте у Ворот Славы Вернон явно начал волноваться — охранную грамоту он должен был получить только, войдя в город, сейчас же они оставались двумя неизвестными без имени и документов. Однако стражник в черном акетоне с солнцем на груди, едва взглянув на них, махнул рукой, пропуская — агенты Императора, судя по всему, не зря ели свой хлеб. — Вас ждут в Золотом Осетре, милсдарь, — сказал стражник на прощание, и разве что не подмигнул Вернону заговорщически. Трактир с таким названием обнаруживался в районе портовых доков. Здесь невыносимо воняло рыбой, гниющим илом и подбирающимся к городу первым снегом. Иорвет, ощущая на своих плечах вес всех прожитых на этом свете лет, едва не упал, пытаясь вылезти из седла — шел последний день его договора, и эльфу начинало казаться, что минуты до полуночи отсчитывают оставшееся ему самому на земле время. Вернон, заметив его замешательство, нахмурился. Сам он спрыгнул с лошади легко, как мальчишка, поспешил к коню Иорвета, подставил эльфу руки, помогая слезть. — Ты не заболел? — спросил он шепотом, и, несмотря на обращенные на них глаза прохожих, несколько долгих секунд не выпускал Иорвета из объятий. — Не знаю, — честно признался эльф, — надеюсь, что заболел. В противном случае, это моя душа уходит из тела. Вернон фыркнул, коснулся губами его лба — так он проверял, нет ли температуры у Иана, когда тот начинал капризничать особенно невыносимо. — Встретимся с этим связным, и отправимся на лучший постоялый двор в Новиграде, — пообещал Вернон шепотом, — сдается мне, вы, милсдарь свободный эльф, просто отвыкли быть в дороге и спать, где придется, пока делили со мной королевское ложе. — Глупый человек, — досадливо прошептал эльф в ответ. Корчмарь «Золотого Осетра» встретил их безразличным скучающим взглядом, но еще до того, как Вернон заговорил с ним, указал в сторону неприметной двери в глубине зала. Человек, без лишних слов, кивнул и направился туда. Иорвет поплелся за ним, не глядя по сторонам почти не замечая дороги. — Я, мать твою, уж думал, ты, сука, заблудился, — лысый человек, которого Иорвет уже когда-то видел, поднялся из-за выщербленного деревянного стола им навстречу, и лицо Вернона осветилось в миг такой искренней радостью, словно незнакомец был его давно потерянным братом. — Талер, ебанный ты хер, я думал, тебя зарезали реданцы или нильфы повесили ради профилактики, — они обнялись, и лысый, отстраняясь, к удивлению Иорвета, обмахнул рукой увлажнившиеся глаза. — Пришлось залечь на дно и прикинуться дохлой рыбой, — ответил он, снова усаживаясь за стол. — Дохлая рыба всплывает, — меланхолично заметил Иорвет, и лысый громко заржал, запрокинув голову. — Это и есть тот самый эльф, из-за которого ты ни одну бабу не мог осчастливить? — спросил он, глядя на Иорвета в упор, — милостивая Мелитэле, ну и страшная же рожа. Иорвет гордо вскинул подбородок. — Сказала дохлая рыба, — ответил он с достоинством. Лысый снова рассмеялся, хрипло закашлялся, утер рот ладонью. — Теперь понятно, — сказал он, переведя взгляд на сконфуженного Вернона, — и что, вписать его в твои документы, как оруженосца? Или, сука, как жену? Ксива у меня одна, уж не обессудь, на семейный побег мы не рассчитывали. — К казни на территории Нильфгаарда приговорен только я, — по лицу человека было видно, что шутки лысого задели его за живое, — Иорвет получил помилование восемь лет назад, и больше не преследуется законом Империи. Эльф удивленно покосился на человека — об этом тот ему никогда не рассказывал, и узнать это сейчас было столь же приятно, сколь бессмысленно. — Да я пошутил, мальчик мой, — лысый вновь посмотрел на эльфа, сверкнул моноклем, улыбнулся, — мы, кажется, не были представлены. Бернард Дукат, больше известный как Талер, матрос. — Ты теперь матрос? — поинтересовался Вернон, стараясь прекратить неловкий обмен любезностями, — в последний раз я слышал, что ты занялся торговлей цветами. — Это все было ради возни с гильдиями, — отмахнулся Талер, — теперь я работаю с иностранцами и путешественниками. Налаживаю, так сказать, международные связи. Хотя хуевый из меня матрос — годы берут свое. А ты, я смотрю, как огурчик, это на тебя обмен жидкостями с эльфом так действует? Может, и мне попробовать? — Сперва найди эльфа, который согласится обменяться с тобой жидкостями, — встрял Иорвет — ему совершенно не нравилось, что человек говорит при нем так, словно его вовсе нет в комнате. Талер окинул эльфа еще одним внимательным взглядом. — Мисдарь Иорвет, я правильно запомнил? — спросил он, — офицер бригады Врихедд, командир Скоя’таэлей, герой обороны Вергена и всюду изгнанник? Не думал, что мне представится такая честь. — Похвальная осведомленность, — надменно произнес Иорвет, — жаль, твое имя я забуду уже к утру, жалкий человек. Талер фыркнул. — Он мне нравится, — сообщил он Вернону, который сидел во время этого диалога — ни жив, ни мертв, — ну да к делу. У меня есть документы для тебя, все, как надо — охранная грамота, облигации банка Чианфанелли, новая метрика на тебя и твоего пацана. Вернон удивленно моргнул. — Что? — переспросил он. — А что? — уточнил Талер, — собираешься бросить его в Туссенте и отправиться странствовать по свету со своим эльфом? Ну, хозяин — барин. — Иан не мой сын, — запротестовал Вернон, косясь на Иорвета, словно ждал, что тот начнет возмущаться. Но эльф не ощущал ничего. Если людям так важны были документальные подтверждения всего на свете, ему самому было на это совершенно наплевать. Метрика, в которой Иан был бы записан сыном Вернона, ровным счетом ничего не меняла. — А по документам — твой, — объявил Талер, — ты же, блядь, умный человек, Вернон, и не вчера родился. По нынешнем временам парнишке, если он хочет жить в обычном обществе, а не по лесам широебиться, спокойней быть полуэльфом, сыном некоего хера с горы, но человека, чем чистокровным эльфом, но без рода и племени. — Он прав, — лениво вмешался Иорвет, махнув рукой, — Иан и так твой сын. Пусть теперь это будет подтверждено официально. Если ты в дороге помрешь, он хотя бы сможет претендовать на твое наследство. — Сука ты, — прошипел ему Вернон, но Талер снова рассмеялся, и Иорвет перехватил в его взгляде на себя зачатки уважения. — Теперь осталось только вписать новое имя, — заметил Талер, — советую выбрать что-нибудь нильфгаардское. Тогда на территории всех провинций тебя разве что в жопу не будут целовать все, кому не лень. — Я не…- Иорвет не понял сперва, что произошло. Его человек застыл, не закончив фразы, с открытым ртом, занеся руку над столом. Талер, сидевший напротив, тоже замер — щурясь, подавшись вперед. Звуки голосов и музыки, долетавшие из общего зала, смолкли, казалось, сам воздух в комнате сгустился и навалился на Иорвета, как тяжелое покрывало. В углу комнаты стоял человек в желтой рубахе — улыбаясь, сложив пальцы рамочкой, склонив голову к плечу, как ждущий подачки ручной пес. И Иорвет затаил дыхание, боясь моргнуть — знал — стоит опустить веко, торговец окажется прямо перед ним. Но тот подошел к столу обычной неторопливой походкой, сел на скамью рядом с Талером, сложил руки перед собой, не переставая приветливо улыбаться. — Вот мы и встретились снова, — сказал он негромко, но Иорвету захотелось залить себе уши воском, лишь бы не слышать вкрадчиво-издевательских нот в его голосе, — семь лет — как один день. Как будто это было вчера. Ну как, нет ли нареканий на мой товар? — он глянул на застывшего рядом с Иорветом человека, — красы, конечно, ему не прибавилось, но новых седых волос и морщин, кажется, тоже. — Моя часть договора выполнена, — Иорвет старался, чтобы в его тоне не сквозила охватившая его паника, — он не выгнал меня и все еще меня любит. Темерия, благодаря тебе, пережила семь лет невзгод, теперь мы свободны. — О, не надо приписывать мне чужих заслуг, — покачал человек головой, — я лишь наблюдал, не вмешивался, а все происходило так, как происходило. Ты сам сказал — семь лет — это только начало. — Судьба Темерии меня больше не заботит, — резко откликнулся Иорвет, — я ничего не сделал для нее — и против нее тоже. — И твой человек, конечно, тоже так считает, — торговец поцокал языком, — или сейчас так думает. Но будущее сокрыто от нас, никто не знает, что произойдет завтра, через год или через сто лет. — Через сто лет мы оба будем мертвы, — усмехнулся Иорвет, — я уже стар, даже по эльфским меркам, и срок моей жизни не бесконечен. — И это тоже легко исправить, — заверил его торговец, — я могу сделать вас по-настоящему бессмертными. Могу вернуть тебе красоту, а на голову твоего человека водрузить корону любого из существующих королевств — Император Нильфгаарда может объявить его своим преемником. Могу связать вас вечными узами, прочнее неверных уз Предназначения, в которых все всегда так запутано и неточно. Могу даровать вам богатства или еще одного потомка — на этот раз по-настоящему общего, стоит лишь попросить. Немного уверенности в завтрашнем дне — разве не этого ты хочешь? Такие, как ты, никогда не останавливаются на достигнутом, ведь так? Познав любовь, хотят сделать ее вечной, познав вечность, хотят славы, познав славу — … — Нет, — голос Иорвета не дрогнул, — я получил все, что хотел, и твои услуги мне больше не требуются. Торговец печально покачал головой. — Ты ошибаешься, — сообщил он сочувственно, — хотя сейчас и думаешь иначе. Но помни, Иорвет, если я понадоблюсь тебе — а я понадоблюсь — стоит только позвать меня. И я приду. Где бы ты ни был. Иорвет зажмурился, отпрянув, лишь бы не видеть больше улыбающегося добродушного лица, которое все равно, казалось, отпечаталось у него под веком. Еще мгновение висела тишина. — …похож на нильфгаардца! — раздался голос его человека, а потом усмешка Талера. — На хер моржовый ты похож, — ответил лысый, — но в документах этого не запишешь. Не открывая глаза, Иорвет качнулся в бок, обессиленный, почти теряя сознание, оперся плечом о плечо Вернона и, вздрогнув, застыл, тихо простонав сквозь зубы. — Зараза, — услышал он обеспокоенный голос у себя над ухом, и крепкие руки обняли его, прижимая плотнее, шершавая ладонь опустилась на лоб, — заболел все-таки, я так и знал. *** Закатное солнце — красное, как спелая гроздь винограда — опускалось за реку, очерчивая вдали чернеющие шпили башен. В полях, окружавших дорогу, пахло поздним терпким медом, яблоками и молодым вином. Лошади бежали ровно, бок о бок, не сбиваясь с ритма, но не спеша. Вернон — в новом темно-синем плаще и черном шапероне — придержал свою, поднялся на стременах и огляделся. — Вот блядство, — проговорил он, — все-таки заплутали. Но как, мать твою, как?! Там же была всего одна дорога, ни одной развилки. Гребанные виноградники, все одинаковые. Иорвет, тоже притормозив коня, неторопливо оглядывался. Он знал, что они почти на месте — чуял это каким-то глубинным образом — словно сердце вело его навстречу к сыну, словно в нем пробудилась и окрепла какая-то неведомая прежде природная связь. Потому он нисколько не волновался сейчас — все происходило именно так, как должно. Все было правильно. Он опустил поводья и спешился. — Идем, — сказал он, протягивая Вернону руку. Тот удивленно посмотрел на него, но спорить не стал. Спрыгнул с седла, подняв легкое облако полупрозрачной пыли. — Решил размяться? — спросил он, когда, сжав его ладонь в своей, Иорвет повел его куда-то в сторону от тракта, через цветущее благоухающее поле, прямо навстречу огромному багряному солнечному диску. — Решил, — кивнул он, не останавливаясь, — я все решил. Они шли молча, и высокая трава путалась у них под ногами, цветы к ночи пахли одуряюще сладко, и Иорвет ни разу не задержался, пока не вывел человека на невысокий холм, с которого открывался вид на темно-зеленые, позолоченные солнцем виноградники. У дальней границы видимости появились белые стены винодельни, но Иорвет не смотрел в ту сторону — только на Вернона. — Ах, вот нам куда! Ну ты следопыт! — восхитился человек, но эльф опустил свободную руку ему на щеку и развернул его лицом к себе. — Здесь, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы это произошло здесь и прямо сейчас. Вернон моргнул, и через мгновение в его глазах проснулось понимание. На миг эльф испугался — вот сейчас человек рассмеется, скажет ему, что пошутил, что все это глупость, что им это не нужно, что это все — его пустые прихоти… — Здесь, — сказал Вернон, — и сейчас. Только я… не успел подготовиться. Всего-то каждую ночь об этом думал. И каждый день. Он сжал вторую руку Иорвета и пару мгновений молчал, разглядывая его лицо, будто заново изучая его или ища в нем последние тени сомнения. — Я… Вернон Роше, — человек споткнулся на собственном имени, которое ему больше не принадлежало, но потом продолжил уверенно и твердо, торжественно, как приносил все свои клятвы, — Клянусь любить и оберегать тебя, и не предать ни словом, ни делом, ни мыслью. Клянусь быть верным и последовать за тобой, куда бы ты ни шел. Клянусь делить с тобой и славу, и позор, и бедность, и богатство, в здравии или в болезни, каждый мой день и каждую ночь. Пока смерть не заберет меня и за границей смерти, я буду с тобой. Иорвет сглотнул, чувствуя, как от непрошенного волнения начинают дрожать пальцы, и внезапно, может быть, впервые в жизни, у него просто не осталось слов. Он стоял перед своим человеком, молча, не в силах открыть рот, и на секунду заметил, как глаза Вернона обеспокоенно пробежали по его лицу. — И я…- выдавил из себя Иорвет, — я, Иорвет, клянусь быть с тобой, любить тебя и защищать, пока не умру и после. Я… Вернон улыбнулся и притянул его к себе, и поцелуй был на вкус, как царствующая вокруг медовая осень. — Доедем до этой гребанной винодельни, — шепнул он, все еще сжимая эльфа в объятиях, — и попросим Геральта устроить пирушку. Какая же свадьба без рек вина и пьяных танцев на столе? — Ты ведь не пьешь, — также шепотом напомнил Иорвет, чувствуя, что снова может вдохнуть полной грудью, и услышал, как его человек тихо рассмеялся в ответ.