Хаос-Принц

Скамейка немножко влажная. Но все же я сажусь на нее. Я так волнуюсь, что не могу стоять. Так что сажусь. Пощипывание в ногах и дрожащее беспокойство в животе, разумеется, быстро дают понять, что сидеть я тоже не могу. Поэтому я опять встаю. Похожу немного туда-сюда. На широкой улице очень интенсивное движение. Конечно, дорога с односторонним движением. Для движения в два ряда. Там, впереди, остановка автобуса, а за углом станция метро. По обеим сторонам улицы по тротуару бредет, спешит, топает, шаркает и ковыляет толпа. Некоторые люди останавливаются, чтобы поглазеть на товар в витринах, другие вовсе не замечают магазинов. На этой длинной улице много магазинов, очень много. Там, например, маленький Шлеккер*, Норма*, секонд-хенд, дешевый обувной, турецкий овощной, табак и магазин электрики. Но, естественно, на этой улице можно найти еще очень многое. Будут удовлетворены любые кулинарные пристрастия. Есть пекарня, забегаловка шаурма, маленькая пиццерия, лавки с греческой едой и картофель фри. А между пиццерией и магазином электрики находится галерея. Пока еще не настоящая галерея. Пока еще только большое помещение с белыми стенами. Но скоро из него получится настоящая галерея. С множеством картин. Хотя для этого еще надо кое-что сделать. Паркет уже уложен, но еще отсутствуют плинтуса. И их как раз распиливают. Посреди пустого помещения стоит некое подобие стола: на деревянные козлы просто положена столешница. Над столом склонившись стоит мужчина. Положив на него длинную планку, он начинает ее распиливать на две части. Этого мужчину зовут Маркус Вессер. Он отец Алекса. Я наблюдаю за ним с другой стороны улицы. Мне его хорошо видно. Сквозь огромные окна его пустой галереи. Белизна стен еще сильнее подчеркивается ярким светом прожекторов, и появляется ощущение, будто все помещение светится изнутри. Здесь, снаружи, сыро, холодно и неуютно. Медленно темнеет, и почти каждый проходящий мимо галереи обращает внимание на это сияние и удивленно заглядывает сквозь широкие окна в голое помещение. Пожилой мужчина останавливается перед витриной. Он заглядывает внутрь и видит Маркуса за работой. Потом приводит свои старые кости в движение и ковыляет дальше. Маркус откладывает пилу в сторону. Он несет планку к стене, противоположной окну, и наклоняется. Мне становится холодно. Дрожа, засовываю руки в карманы куртки. Мне бы хотелось не стоять тут. Мне бы хотелось, чтобы у меня не было причины тут стоять. Мне бы хотелось, чтобы при имени «Маркус Вессер» я мог пожать плечами и спросить: «Кто это? Я его не знаю». Но, к сожалению, так не получится. Это заявление было бы ложью. Я знаю Маркуса Вессера. Я дважды чуть не сбил его с ног, я разговаривал с ним о его галерее, и я его попросил помочь мне с работой по искусствознанию. Дрожа, переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь совсем не замерзнуть. В Мюнхене, черт возьми, живет море народа. Толпы людей, огромная куча. Частенько это даже почти перебор. Их встречаешь в переполненных автобусах, душных вагонах и на многочисленных площадях. Они стоят группками у светофоров, перебегают через улицы, и с ними постоянно сталкиваешься. Люди повсюду. В магазинах, клубах, ресторанах и парках. Их встречаешь у врача, в школе, кино, по дороге на работу и когда воскресным утром выносишь помойное ведро. Сильные, слабые, высокие, тощие, толстые, маленькие, старые и молодые. Все разные и ни одного одинакового. И почему, спрашиваю я себя, почему я встретил именно этого мужчину? Так много возможностей, так много шансов, а судьба намеренно и бесцеремонно выбирает этого человека. Наверное, бог скучает. Он сидит там, наверху, в своих облаках, смотрит на землю и зевает. «Опять война, - думает он себе. – Миллионы лет одна и та же картина. Сперва люди лупят друг друга дубинами по голове, потом секирами, теперь бросают бомбы. Как скучно. И вечно эти болезни. Это меня нервировало уже в средневековье, они тогда дохли от оспы. Тоже ничего нового. Климат и экология в данный момент тоже меня сильно не интересуют… гм, и чего же действительно интересного могло бы произойти? Ах, я знаю: маленький Тоби Ульманн наталкивается на потерянного отца своей большой любви. Ну, если это создаст пару милых маленьких проблем, то определенно будет весело…» Богу требуется новое хобби! Ничего страшного, я могу жаловаться на несправедливость в своей жизни столько, сколько захочу. Судьбе это пофиг, как и случаю и всем богам на свете. Я встретил Маркуса, не зная, кто он. И, вероятно, до сих пор бы понятия не имел, если бы он не позвонил вчера вечером и Марта не узнала бы его. Для Марты это был шок. Она сразу же рассказала Карлу и потом, конечно, мне. Все остальные ничего не знают. Марта с Карлом задали мне невероятно много вопросов. Мы сидели как три заговорщика на полутемной кухне и перешептывались. При каждом шорохе мы вздрагивали и замолкали при малейшем звуке. Я рассказал Марте и Карлу о встрече с Маркусом. Они хотели знать все. Однако и у меня было много вопросов, но, к сожалению, мне удалось задать лишь некоторые. Мы не просидели вместе и пятнадцати минут, как на кухню зашла Беттина. Она слегка удивилась нашему странному настроению, но не долго обращала на это внимание и почти сразу начала рассказывать о своих телефонных разговорах: о спутниках жизни одной подруги и о проблемах с весом другой. Марта слушала ее вполуха, то и дело кивая и делая серьезное лицо. Карл попрощался и пошел спать. Да и мне уже было пора. Марта сделала мне знак, который, пожалуй, означал: поговорим завтра… Этой ночью я спал очень неспокойно. Разговоры с Кимом, Ману и Марком крутились в голове, да и в придачу еще эта смущающая новость. Я не знал, что с нею делать. И до сих пор не знаю. Утром мы с Мартой, конечно, так и не нашли возможности поговорить наедине. При этом у меня было безумно много вопросов. Весь день мои мысли возвращались к Маркусу и Беттине, Алексу и Марии. Пару раз я задумывался, не поговорить ли мне просто с Алексом на эту тему, но передумывал. Как бы он отреагировал? Его отец. Первый раз за все эти месяцы я размышляю об отце Алекса. Мне бы должно быть стыдно. Я имею в виду, что Мария с Алексом не упали с неба, как две маленькие дождевые капли, и совершенно точно это был не внезапно появившийся откуда-то аист, подкинувший Беттине под окно два орущих свертка. Конечно же, должен был быть мужчина. Мужчина по имени Маркус Вессер. Я не слышал прежде это имя. Его ни разу не упоминали. Не только Беттина, но и Алекс с Марией не говорили о нем. Будто его никогда не было, будто он никогда не существовал. Я тоже никогда не расспрашивал. Последние месяцы я был слишком занят собственным отцом, так что другой был мне полностью безразличен. Почему-то я считал, что их отец умер. Понятия не имею, почему. Не было его фотографий, никаких признаков жизни. Алекс называет папу папой, а отец называет Алекса сыном. Они очень привязаны друг к другу, придают значение мнению другого и не без определенной гордости говорят друг о друге. Меня неоднократно поражали их хорошие отношения и должен признать, я чуть-чуть завидую. Алекс - сын, о котором папа мечтал, и он всегда старается соответствовать папиным требованиям. В этом отношении второй отец не играет никакой роли. Или по крайней мере никакой явной. Что же произошло? Маркус не умер, он в шоколаде и живет в Мюнхене, но по каким-то причинам, похоже, больше не существует для Беттины, Алекса и Марии. Почему? Беттина с Маркусом расстались на ножах? Маркус свалил и разорвал все контакты с семьей? И когда это все произошло? Папа и Беттина женаты семь лет. Насколько я знаю, они познакомились за два года до свадьбы. Тогда Алексу было девять, а Марии семь. Должен добавить, что я любопытен и мне очень бы хотелось узнать, что тогда произошло, но я боюсь. Передо мной черный бархатный занавес. Мои руки дрожат от волнения, и мне необходимо узнать, что скрыто за этой тяжелой материей. Что же я там обнаружу? Если я сделаю этот шаг, если отодвину в сторону занавес и войду в незнакомое место, то обратно возврата уже не будет. И, наверное, я пожалею. Надо сперва поговорить с Мартой. Она должна мне все рассказать, и потом мы вместе решим. Да, это разумно. Вздыхая, бреду по улице. Я все равно не понимаю, почему пришел сюда. Просто мысли и догадки не выходят из головы, и поэтому после урока физкультуры я не поехал с Алексом домой, а, придумав отговорку, пришел сюда. Понятия не имею, на что я рассчитывал. Думаю, я просто хотел его увидеть. Маркуса Вессера. Отца Алекса. Гм… Маркус все еще стоит на коленях на полу и копается в ящике с инструментами. Он вытаскивает молоток и маленькую коробочку с гвоздями. По крайней мере, я думаю, что в ней гвозди. С такого расстояния я не могу разглядеть. Он проводит рукой по лбу, вытирая пот. Он хорошо выглядит. Очень привлекательный. В точности как Алекс. Можно было бы сказать даже о сходстве. Светлые волосы и серые глаза у Алекса, как и у Марии, от Беттины. Только рост, широкие плечи, узкие бедра и стройная фигура роднят отца и сына. И низкий голос. У меня сразу появилось чувство, что улыбка Маркуса мне кого-то напоминает. Теперь-то я знаю кого. Бесцельно иду по улице. С трудом отвожу взгляд от ярких окон. Меня сюда тянет как мотылька на свет. Я стою на переходе. Светофор горит красным. Я жду. Рядом со мной стоит молодая женщина с коляской. Малыш спит. Он очень милый. На другой стороне улицы тявкает собака. Маленькая, белая. Ее, похоже, безбожно перекармливают, ее толстый живот не соответствует коротким лапам. Ругаясь, хозяйка оттягивает собачонку от фонарного столба, на который та как раз собралась поссать. Какой-то велосипедист пару раз нетерпеливо нажимает на кнопку светофора, надеясь, наверное, что так он его поторопит и тот быстрее переключится. Машины проносятся мимо, потом начинают тормозить. Зеленый. Я перехожу улицу. Велосипедист просвистывает мимо меня, а женщина с собакой идет навстречу. Малыш плачет, и толстая собака облаивает коляску. Повесив голову, я пересекаю улицу, медленно бреду по тротуару и, вздохнув, наконец останавливаюсь. Галерея. И что? Мне бы развернуться и немедленно пойти домой. Решаюсь осторожно подойти поближе и заглянуть в окно. Маркус ко мне спиной. Он по-прежнему стоит на полу на коленях и прибивает плинтус к стене. Развернуться и уйти… Два шага, три шага, четыре шага… пять шагов и моя рука ложится на дверную ручку. Я захожу в пустую галерею. Первое, на что обращаю внимание – тишина. Снаружи постоянно слышишь шум машин, звук тормозов, визг покрышек и рокот моторов. К ним добавляются тысячи шагов людей, их голоса, их разговоры. Но вот я закрываю за собой стеклянную дверь и почти оглушен гудящей тишиной. Молоток Маркуса лежит на полу рядом с ним. Он склонился над маленькой коробочкой, видимо ища подходящий гвоздь. Короткая волна уличного шума, которая проникла вместе со мной, заставляет его вздрогнуть. Он поворачивается. Его лицо меняется… он узнает меня. Мы смотрим друг на друга. Молча. Неуверенно. Взволнованно. Я жалею, жалею, что пришел. Он бросает гвозди обратно в коробочку и очень медленно поднимается. Осторожно подходит ко мне. Протягивает мне руку. - Привет, - тихо говорит он. - Привет. – Я бросаю неуверенный взгляд на его длинные пальцы, потом преодолеваю себя и трясу его руку. Мы стоим напротив друг друга и не знаем, что сказать. Он как-то беспомощно скребет бороду и криво улыбается. Я спрашиваю себя, не будет ли он без бороды иметь больше сходства с Алексом. Алекс… Что бы он сделал, если бы узнал, где я сейчас? - По всей вероятности, Марта тебе все рассказала… - наконец говорит Маркус. - Что? - Ну, она же тебе сказала, кто я. - О… да, - киваю я. Он опять усмехается. - Вчера это был ужасный шок для меня, уж поверь. Я даже не предполагал, когда набирал твой номер, что мне вдруг ответит Марта, – он со вздохом качает головой. - Простите, я не знал, кто вы… - смущенно говорю я. - Эй, я же тебя не упрекаю, – он по-прежнему улыбается. – И думаю, ты можешь говорить мне «ты», мы же, в конце концов… эм… родственники… или по крайней мере что-то в этом роде… Я пытаюсь улыбнуться. - Хорошо. Он пару секунд разглядывает меня, потом указывает на письменный стол и стулья. - Присядем? Я киваю, иду за ним следом и снимаю куртку. Нерешительно присаживаюсь. Маркус смотрит на меня. - Так ты его сын? – Не знаю, утверждение это или вопрос. И под «его» он, наверное, подразумевает папу. - Я сын Йоахима Циглера… - кивая, говорю я. - Циглер… но у тебя другая фамилия… - задумчиво произносит он. - Точно, у меня фамилия матери. Мои родители разведены уже пятнадцать лет, и мама после развода опять взяла девичью фамилию. - Ах вот как, - он понимающе кивает. - Да… Мы молчим. - Знают… эм… остальные знают, что… - взволнованно спрашивает он. - Только Марта, Карл и я в курсе дела. - О… хорошо… или же нет, не знаю. – Он действительно растерян. Я рассматриваю большую картину за его письменным столом. «Любовь». Я по-прежнему считаю, что это забавно. - Ты наверняка слышал про меня много нехорошего. – Маркус со вздохом поднимается, обходит стол и открывает маленький холодильник, прячущийся рядом с письменным столом. Он хватает бутылку воды и два стакана. - Честно говоря, я не слышал о тебе ни слова, - тихо признаюсь я. Он быстро смотрит на меня и грустно усмехается. - Вот как. Он открывает бутылку и наливает нам воду. Протягивает мне один из стаканов, и, поблагодарив, я беру его. - Ну да, чего-то в этом роде я и ожидал. – Маркус опять садится на стул. Он делает большой глоток из стакана и осторожно ставит его на письменный стол. – Они просто сделали так, будто меня больше нет… Не знаю, что на это ответить, поэтому лучше промолчу. Маркус разглядывает картину на стене и, кажется, полностью погружается в свои мысли. Он слегка улыбается. - Как у них дела? Я смотрю на него. - Что? - Дети… и Беттина… как они? – его глаза блестят. Я пытаюсь что-то прочитать по его лицу, пытаюсь разглядеть чувства, но мне это толком не удается. На его лице так много разных эмоций, противоречивых, ставящих в тупик… Любопытство, печаль, тоска, радость, разочарование… Это затрагивает за живое… - Они… вот… у них все хорошо, - говорю я наконец. Я лишь подтверждаю то, что он хочет услышать. Правда была бы намного более сложной и тяжелой, чтобы сказать ее в ответ на такой простой вопрос. Беттина, которая всегда почему-то кажется несчастной в ее дорогом маленьком великосветском мирке; Мария, которая пытается с помощью упрямства и высокомерия получить внимание и любовь; и Алекс, который не может и не хочет быть тем, кто он есть на самом деле… О да, дорогой Маркус, у твоей семьи все первоклассно! Маркус, похоже, доволен. Он тихо вздыхает и улыбается. - Дети, надеюсь, послушны? Я смеюсь. «Дети». - Все, кто встречал маленькую Марию, говорят о ней как о прекрасной молодой девушке, а маленький Алекс ростом с тебя, - ухмыляюсь я. Маркус делает огромные глаза, но потом сам смеется. - Да, конечно. Ты полностью прав, прости, но для меня они по-прежнему маленькие детишки… Когда я думаю о них, то представляю двух светловолосых малышей, которых тогда знал… - Его взгляд останавливается на какой-то несуществующей точке сбоку от меня. Будто на голой белой стене появились лица Алекса и Марии… - Когда ты их видел в последний раз? – решаюсь оторвать его от воспоминаний. Он поворачивает голову и смотрит на меня. - Ты действительно ничего не знаешь? – слегка удивленно понимает он. - Точно, ничего не знаю. Маркус вздыхает, делает глоток воды и надолго задумывается над ответом. Пожалуй, он пытается собраться с мыслями. - Если так, то лучше начать с самого начала, - наконец заявляет он. Я энергично киваю. Хорошая идея. - Мы вместе с Беттиной ходили в школу. – Маркус откидывается на стуле. – Ее родители были очень богатыми. Думаю, они и сейчас такие. Я снова киваю. - Семья Полманнов была очень влиятельной. Много деловых отношений, большое политическое и экономическое влияние и невероятно важная роль в обществе. Отец Беттины жертвовал немало денег на какие-то больницы и детские сады, у него было несколько влиятельных друзей в парламенте и городской управе, а его жена почти каждые выходные устраивала шикарные вечеринки в их огромном доме. Беттина - единственный ребенок. Их образцовая куколка. Она должна была быть всегда идеальной. Идеально одетой, идеальной в школе, идеальной в обществе друзей ее родителей, идеальной, идеальной, идеальной… Он опять вздыхает. - Полманны строили на неё большие планы. Она должна была закончить школу, стать студенткой и потом работать в области экономики. Конечно, до тех пор, пока не выйдет замуж за идеального мужчину и не создаст свою собственную семью. Но все пошло иначе. Она встретила меня. Я вышел из менее богатой семьи. Не бедной и неимущей, а просто менее богатой. Я не собирался стать банкиром или менеджером, и в политику я тоже не хотел. После школы я собирался в академию искусств, это было моей мечтой, – он печально улыбается. Я смотрю на странную картину за письменным столом и спрашиваю себя, неужели такому учат в какой-то академии искусств? - Когда нам исполнилось пятнадцать, мы стали встречаться. Ее родители были далеко не в восторге. Поэтому мы встречались тайком. Прекрасное время! Мы были крайне молоды и очень влюблены. Беттина была самой симпатичной девочкой, которую я когда-либо видел, а я был самым счастливейшим глупым мальчишкой на свете. Конечно, мы не могли вечно держать наши отношения в тайне. Мама Беттины рылась в ее вещах и нашла картину, которую я нарисовал. Портрет Беттины, обнаженной. Это была катастрофа. Нам нельзя было больше встречаться. Я не могу сдержать вздох. Что за печально-прекрасная история любви… Только не хватает белого коня, семи гномов, дракона и заколдованного замка. Я представляю Беттину, юную и прекрасную, как она свешивает свои бесконечно длинные волосы из окна в высокой башне, чтобы храбрый и сильный Маркус мог взобраться по ним. - Думаю, нам было по шестнадцать, и мы были охвачены наивными романтическими чувствами. Против нас ополчился весь белый свет, все хотели разбить нашу любовь, мы двое против целого мира… - он смеется тихо и безрадостно. – Так прекрасно быть молодым! Я отвечаю на его улыбку. - Я делал все, чтобы снова ее увидеть. Карабкался к ее окну по водосточной трубе, часами прятался в кустах перед ее домом и ждал, пока уйдут ее родители, или прорывался ночью через подвальное окно, - он слегка качает головой и опять усмехается. - Потом произошло нечто, чего мы не планировали: Беттина забеременела. Маркус делает паузу, чтобы подчеркнуть значение последнего предложения. - Конечно, нам пришлось сказать ее родителям. Это было ужасно. Позор. По их мнению, дочь разрушила свое будущее и смешала с дерьмом репутацию семьи. Они хотели, чтобы Беттина уехала к каким-то дальним родственникам, там бы родила и продолжала потом жить в Мюнхене, как будто ничего не произошло. Что они точно планировали, я не знаю. Я так же понятия не имею, хотели ли они отдать или оставить ребенка, мне это было тоже безразлично. Я всего этого не допустил. Однажды ночью мы наконец удрали. Два школьника, без денег и образования, и к тому же ждущие малыша… С колотящимся от волнения сердцем я внимаю рассказу Маркуса. - Тем летом мне исполнилось восемнадцать, и я начал работать на стройке. Мы жили в крошечной однокомнатной квартире в по-настоящему отвратительном районе, но были счастливы как никогда ранее. Ее родители все время хотели вернуть ее обратно, но им это не удалось. Нас ничто не могло разлучить, мы чувствовали себя такими сильными и свободными. А потом Алекс увидел свет, и все было идеально. Маркус сияет улыбкой. - Когда несколько месяцев спустя Беттине исполнилось восемнадцать, мы сразу же поженились и с тех пор стали настоящей семьей. А большего и не надо было, чтобы стать счастливыми. По крайней мере, тогда я думал так… - Теперь он внезапно кажется усталым, трет ладонью глаза и лоб. - Конечно, было не так просто, как я надеялся. Денег не хватало, никакого стоящего будущего впереди и очень тяжелая жизнь. Мы были такими юными и наивными. Я не понимал, что это такое вдруг стать отцом и мужем… мне же тогда только исполнилось восемнадцать… как и тебе сейчас… - Он смотрит на меня. Я молча киваю. Странно, я вообще не могу себе этого представить. Стать отцом… жениться… работать… Каждое утро Марта делает мне бутерброды на обед, а вечером я всегда получаю чашку горячего шоколада. Я ворчу, когда мне не дают выспаться, и начинаю ныть, когда не могу посмотреть любимый сериал. Я ничего не знаю о страховании жизни, пенсионных взносах, правилах найма жилья и пищеварении младенца… я ни разу не прошел из пункта А в пункт Б в незнакомом городе, чтобы ужасно не заплутать по пути… Я еще не готов для настоящей истинной жизни… я сам еще наполовину ребенок. И если представить, что придется нести ответственность за маленькую семью, за крохотного беспомощного человечка… О боже! - Нам было хорошо, хотя мы еле сводили концы с концами. Но в общем и целом нам это вполне удавалось. Я тяжело работал, а Беттина пыталась сделать нашу задрипанную квартиру настолько уютной, насколько возможно. Мы очень старались… для Алекса… и он того стоил. Думаю, на целом свете не было другого такого прелестного, милого и чудесного ребенка, как он. Он почти не плакал, всегда был послушным и таким умным. Он уже через несколько месяцев начал ползать, и очень легко научился говорить и бегать. Он быстро развивался и делал нас очень счастливыми. Через два года после его рождения на свет появилась Мария. Я был невероятно горд за свою маленькую примерную семью. Но теперь наша квартира была, конечно, слишком мала и наше финансовое положение было сложным. Но нам посчастливилось. Я получил постоянное место на стройке, и хороший знакомый сдал нам маленький старый дом недалеко от города. Нам все еще приходилось экономить, и мы не могли сделать настоящий ремонт, но все же нам стало немного легче. Перед моими глазами предстают оба молодых родителя и их милые светловолосые детишки. Они действительно были очень счастливы… - Мы прожили так несколько лет и могли бы быть вполне довольны, но… - он смотрит на картину за письменным столом и вздыхает. - Вы не были довольны? – тихо спрашиваю я. - Нет, - он качает головой. - Почему? - Когда Полманны утверждали, что мы разрушим свою жизнь, то мы отбивались… но в основном они были правы. По крайней мере, до определенной степени. Мы были молоды и ставили перед собой великие цели. Я хотел изучать искусство и стать успешным художником, и Беттина тоже по-другому планировала свое будущее. Она любила детей и, уверен, делает это и сейчас, но в двадцать лет сидеть в старом домишке и целый день видеть вокруг себя только подгузники и детскую кашу… Беттина не умела готовить, до этого времени она никогда не убирала, и со стиркой была тоже незнакома. Для нее домашняя работа оказалась мукой, от которой она не могла избавиться. Она была очень умной и всегда сердилась, что не закончила школу. И я точно не хотел до конца своей жизни на какой-то стройке таскать камни. Я тосковал по искусству, по тому, что действительно умел… Он очень серьезно смотрит мне в глаза. - Романтические детские мечты испарились, и осталась лишь суровая реальность. Мы любили друг друга и своих детей, но не жизнь, которую вели. Я постепенно начинаю понимать. - Я хотел опять рисовать. Хотел сделать увлечение своей профессией. Но Беттине не очень это нравилось. Она говорила, что мои картины не смогут нас прокормить, и была полностью права. Она возобновила общение с родителями, посещала их с Алексом и Марией и наслаждалась комфортом и богатством своего бывшего дома. Сегодня я понимаю, она не хотела сделать мне этим больно, но тогда я чувствовал себя преданным и очень сердился. Мы постоянно ссорились. Я был против того, чтобы она принимала от родителей финансовую поддержку, но она принимала. Это унижало меня, нас. Теперь мы зависели от них. Но что я мог поделать? Я осознавал, что не в состоянии прокормить семью своим творчеством. Я бы должен был бросить рисование, но не мог этого сделать. Пауза. Я практически ощущаю, как атмосфера накаляется, напрягается и потом ожидаемо разряжается в одном финальном выстреле. - Так продолжалось некоторое время… мы эгоистично преследовали свои цели и пытались их навязать другому, не обращая внимания на чувства и стремления друг друга. Я любил ее так же, как и прежде, но просто одной любви уже не хватало… Я коротко вздрагиваю… и где же я это уже слышал? То ли Марк говорил мне что-то в этом роде, то ли Алекс… - Однажды она ушла от меня. Сказала, что в данный момент не видит для нас никакого будущего, и забрала детей к своим родителям. – Он печально качает головой. – Я был очень разочарован, собрал свои вещи и уехал на пару дней к друзьям в Швейцарию. Прошло две недели. Когда я вернулся в Мюнхен, Беттина съехала из дома. От общих друзей я узнал, что она пыталась связаться со мной, но не смогла до меня дозвониться, и из-за этого очень сердилась и расстраивалась. Она думала, я сбежал. Я не получил возможности все ей объяснить. Каждый раз, когда я ей звонил, она просила говорить, что ее нет дома, а тесть запретил мне ее видеть. Я все перепробовал, но безуспешно. Беттина подала на развод. Она, конечно, получила опеку над детьми, в конце концов, она жила у своих родителей, а я, наоборот, жил у друзей, не имел денег и настоящей работы. Право посещений, которое мне присудили, я толком не мог использовать. Всегда, когда я хотел увидеть детей, мне отказывали во встрече по какой-нибудь глупой причине. То дети болели, то были приглашены на день рождения и так далее… Я подумывал нанять адвоката и подать иск, но у меня не было денег. Маркус, сидящий на стуле и растерянно смотрящий в пол, кажется очень беззащитным. Как двадцатичетырехлетний парень, который за одну ночь потерял жену, детей и дом и теперь не знает, как это вернуть. - Я постоянно пытался, но безрезультатно. Наконец я так устал и отчаялся, что просто покинул Мюнхен. Я немножко проехался по Европе. Брюссель, Страсбург, Венеция, Афины… потом, через пять лет я собрал пожитки и уехал в Штаты. В Нью Йорке у меня все сложилось очень хорошо. Я зарабатывал уйму денег, а собственная галерея стала моей мечтой. Большую часть средств я откладывал, чтобы в Мюнхене открыть свою собственную маленькую галерею и да… гм, я тут. – Он как-то устало разводит руками и указывает на холодные стены. - Моя собственная маленькая галерея, такая, как я всегда хотел, – он улыбается и впервые за весь этот проклятый вечер выглядит счастливым. - А твоя семья? – тихо спрашиваю я. - Что ты имеешь в виду? - Ты переехал сюда, чтобы опять их видеть? Не знаю, какой бы ответ я предпочел. Да или нет? Если он скажет нет, то он бессердечный, если скажет да, мы окажемся перед кучей новых проблем. - Неважно, чего я хочу, - горько говорит Маркус. – Они не хотят меня видеть… - Ты в этом уверен? - Я же так часто пытался. Понятия не имею, что они рассказали детям, вероятно, что я их бросил, потому что не любил, или какую-нибудь подобную жестокость. – Он с отвращением передергивается. – Я считаю, Полманны на все способны… Я серьезно киваю. Я тоже. - То и дело я им звонил и пытался поговорить, но безрезультатно. Я помню однажды, думаю, на десятый день рождения Алекса, я позвонил, и он сам подошел к телефону. Я слышал его голос и был ужасно взволнован. Я объяснил ему, что это его отец, и он замер. Я все время повторял его имя, но он не отвечал и наконец просто повесил трубку. С тех пор я больше не решался им звонить… Могу его понять, даже очень хорошо. В конце концов, я годами был в весьма похожей ситуации. Ну да, я, конечно, никакой не отец, которому отказывали в контакте с его детьми, но я знаю, что ощущаешь, когда кто-то очень близкий не проявляет ни малейшего интереса. - Но сейчас они старше и способны составить собственное мнение об этой истории, - говорю я. - Да… но… - сомневается он. – Я боюсь. Я опять киваю. И это чувство я тоже хорошо могу понять. Когда я вспоминаю свой приезд в Мюнхен, эту неизвестность, эти сомнения. Всю дорогу в поезде я спрашивал себя, как отреагируют папа и остальные на меня… и потом все получилось совсем по-другому… - Кроме того, вы уже настоящая семья, да? – Маркус испытующе смотрит на меня. – Я имею в виду, что они воспринимают твоего отца как своего, да? - Пожалуй, так и есть, - честно признаюсь я. – Насколько я могу судить… я всего пару месяцев живу в Мюнхене… - Вот как. - У Маркуса изумленное лицо. Потом он тянется к стакану и делает глоток холодной воды. - Я знаю, ты его сын и, конечно, можешь сказать о нем только хорошее, но… мне просто интересно… - Он смущенно чешет бороду и слегка краснеет. – Твой отец хороший муж и папа? Я сглатываю. Отвратительный вопрос, очень-очень отвратительный вопрос… В животе неприятно сжимается. Перед моими глазами папа, который целует Ясмин в классе, который стоит передо мной и пытается убедить, что я не гей, который пресмыкается перед Полманнами, который бросает меня в Икее… А потом я вижу папу с Тимми и Эммой в зоопарке, как гордо он говорит об Алексе, как пытается исполнить любое желание Беттины, как мастерит с нами на кухне листья… и как впервые спустя годы обнимает меня… - Он старается, - хрипло говорю я. – Он хочет быть хорошим мужем и отцом… он старается… Маркус, кажется, не знает, как реагировать на такой ответ, поэтому лишь молча кивает. - Я бы с удовольствием их увидел, - бормочет Маркус через некоторое время. - Алекса и Марию? - Да. - Гм… - Но я не решаюсь. Если я их увижу, то должен буду с ними поговорить, а я понятия не имею, что делать, если они покажут мне, что ненавидят меня или я попросту им безразличен. - Как-то даже представить себе не могу, что ты им безразличен, - успокаиваю я его. - У тебя с ними хорошие отношения? – с любопытством спрашивает меня Маркус. - Я… ну… Пожалуй, правда сейчас для этого мил-человека была бы не по плечу… - Они важны для меня, - сдержанно признаюсь я. - Но обо мне вы еще никогда не говорили? – На лице Маркуса я замечаю намек на надежду, которую мне придется разрушить. - Нет. Он серьезно кивает. Его взгляд опять падает на картину. - Помнишь, как называется эта картина? – совершенно не к месту спрашивает он. - Эм… «Любовь»… - немного растерянно отвечаю я. - В прошлый раз ты сказал, что не понимаешь, откуда такое название. - Да, точно. - Оно не имеет смысла… если не знаешь предыстории, - улыбается Маркус. – Так часто бывает в искусстве. Я рассматриваю картину. На большом холсте коричневыми, красными и желтыми красками нарисовано нечто вроде вазы с фруктами. Но почти вся картина покрыта огромными голубыми пятнами краски. Фрукты и миска едва заметны. Я считаю, картина ничуть не красива, и не понимаю, почему он так гордо повесил ее на стену. - Я тогда нарисовал вазу с фруктами, - говорит с улыбкой Маркус. – Поставил холст сушиться на чердаке нашего дома, а когда на следующий день поднялся наверх, чтобы его посмотреть, вся картина была забрызгана голубой краской. Он замолкает и смотрит на картину. - Я сразу понял, что это Алекс. Ему тогда было пять. Я потребовал объяснений. Конечно, я ужасно рассердился. Я показал ему испорченную картину и спросил, почему он это сделал. Обычно он был послушным мальчиком. Он никогда не портил вещей, очень редко шумел. Иногда мне хотелось бы, чтобы он был более нахальным и открытым… но ладно. Как говорилось, я хотел объяснений. Он серьезно смотрел на меня, казалось, ища нужные слова. Ему было только пять, и он не знал, как объяснить свои чувства. Наконец он сказал: «Я сделал это, потому что люблю тебя. И мама тоже любит тебя». – Глаза Маркуса сияют. Он улыбается, глядя на картину. - Я не сразу сообразил. Но через некоторое время мне стало ясно, что он имел в виду. Он не хотел, чтобы мы с Беттиной продолжали ссориться, он не хотел, чтобы мы расстались. Он, наверное, думал, что все будет хорошо, если я перестану рисовать. Возможно, он как-то услышал ссору или разговор, в котором речь шла о моем творчестве, не знаю. В любом случае его поступок был проявлением любви… хотя не для каждого это и очевидно. Я больше не могу оторвать взгляд от холста. Теперь и я смотрю на него совершенно другими глазами. Пятилетний Алекс, который надеется с помощью ведра краски спасти отношения родителей. Потому что он их любит. - Что ты тогда сделал? – тихо спрашиваю я. - Я был глубоко потрясен. Я никогда не хотел, чтобы мои дети были несчастливы. Мария была еще очень мала, но Алекс уже многое замечал и понимал. Он всегда был очень чутким и впечатлительным, и я не хотел, чтобы он страдал от наших проблем. Поэтому я опять сосредоточился на работе строителя и прежде всего оставил рисование. Но это, конечно, не было решением, и в итоге все пошло так, как пошло… - он вздыхает. – Но эту картину я никогда бы не смог выбросить. Я сохранил ее, потому что она очень многое для меня значит. «Любовь» - именно это она выражает, имеет именно этот смысл и, когда я смотрю на нее, постоянно напоминает мне об этом. - Я понимаю, - серьезно говорю я. Что бы чувствовал Алекс, если бы знал, что его отец на протяжении тринадцати лет хранил и почитал эту испорченную картину. Был бы он счастлив? Или ему будет все равно? Нет, никогда. Он вспоминает об отце, я абсолютно уверен. Господи, это все так тяжело… - Тобиас! Я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь. В дверях стоит Марта и в шоке смотрит на меня. Я краснею и виновато опускаю взгляд. - Я так и знала, - раздраженно кричит Марта. – Так и знала, что ты сюда придешь. Разве мы не договаривались, что сперва спокойно обо всем поговорим, прежде чем что-то сделаем. Она права. Я пристыженно киваю, не решаясь посмотреть ей в глаза. - Когда ты сегодня не приехал домой сразу после школы, я поняла, где тебя можно найти. – Она качает головой и с осуждением смотрит на меня. - Я… простите, - неуверенно бормочу я. - Он очень беспокоился… Алекс и Мария много значат для него… - Маркус дружески защищает меня. Марта переводит взгляд с него на меня. Потом ее глаза наполняются слезами, и она распахивает объятия. - Маркус, - взволнованно всхлипывает она. – Не думала, что мы когда-нибудь вновь увидимся… Встав и сделав пару больших шагов, он оказывается рядом с ней. Он крепко и ласково обнимает ее и прижимает к себе. - Я так рад, - шепчет он низким голосом. - Я тоже, мой дорогой мальчик, я тоже. Я смотрю на обоих и не знаю, что за чувство сейчас перевешивает у меня в груди. Растроганность от этой нежной встречи или страх перед тем, что будет. И что дальше? Надо рассказать Беттине, Алексу и Марии? Или лучше умолчать правду? Я крайне растерян. И Маркус с Мартой тоже. Когда через полчаса мы с Мартой покидаем галерею и идем в сторону метро, я спрашиваю ее, что мы теперь будем делать. - Я не знаю, Тоби, - вздыхая, признается Марта и трет покрасневшие глаза. Она много плакала и выглядит устало. Они с Маркусом говорили о старых временах, Нью-Йорке и семье, но так и не пришли к решению. Оба боятся. Маркус боится неприятия, а Марта не хочет беспокоить семью. - Я еще раз встречусь с Маркусом и лучше потом поговорю с Беттиной. Я попытаюсь мягко и осторожно подготовить ее к тому, что ее бывший муж снова в городе. Надеюсь, все пройдет хорошо. – Она делает серьезное лицо. – А ты, Тоби, не высовывайся. Чем меньше ты со всем этим будешь иметь дел, тем лучше. Я бы не хотела, чтобы ты разговаривал с Алексом или Марией об их отце. Я слабо киваю. Совершенно понятно. Мне совсем не хочется спорить с Алексом по поводу его отца. И кроме того, у меня самого есть папа, Ким, Ману, Марк и целая куча других проблем, о которых мне надо позаботиться. Поэтому лучше предоставлю Маркуса Вессера Марте, которая в любом случае знает ситуацию намного лучше. Но все же не могу избежать того, что мои мысли все время возвращаются к Алексу. Думаю, теперь я немного понимаю его. Внезапно мелочи обретают смысл, и на некоторые вопросы появляются логичные ответы. Я бы с удовольствием с ним поговорил. Но Марта права, будет лучше, если я не буду встревать. *Шлеккер — европейская аптечная сеть. * Норма - универмаг