Хаос-Принц

Трамвай почти пустой. Через три ряда сидений ежится старик: спина скрючена, на крупном красном носу-картошкой толстые круглые очки. Он крепко держится за переднее сидение, и каждый раз, когда вагон поворачивает, качается из одной стороны в другую. Я некоторое время наблюдаю за ним. Рельсы заставляют вагон сделать легкий правый поворот – старик качается влево. Вагон делает левый поворот – старик качается вправо. Смотрится забавно. Но я знаю, нельзя смеяться над старыми и слабыми. Мне привито уважение и почитание к пожилым людям. Кроме того, их не стоит недооценивать. Моя бабушка живет вместе с тремя подругами в общежитии. Я часто посещал дам и мне приходилось играть с ними в Ромме*. Мы сидели в гостиной их светлой квартиры в старом доме вокруг антикварного круглого столика из красного дерева и играли. Бабушка честила мужчин и правительство, фрау Илькер жаловалась на повышение цен в супермаркете, фрау Ольга ругала плохие карты, а фрау Эбермайер постоянно подливала всем скотч. Другие подростки после школы встречаются с друзьями, идут в пивную или на вечеринку, где и получают первый опыт общения с крепким алкоголем и его последствиями. Я же первый раз вернулся домой пьяным после одного такого приятного вечера. К слову сказать, моя бабушка лишь покачала головой и непонимающе посмотрела на меня. - Сегодняшняя молодежь уже не такая выносливая. Когда мне было столько лет, сколько тебе, я ещё и не так выпивала и меня никогда не вырубало. Мне тогда было тринадцать… Смешно, что за истории вспоминаешь в самые неподходящие моменты. Совершенно внезапно возникают старые образы, диалоги, запахи и чувства, которые, впрочем, уже не играют никакой роли, да и никогда не играли, наверное. Но я ничего не могу с этим поделать: вижу покачивающегося на сидении старика и думаю о бабушке, фрау Илькер, фрау Ольге и фрау Эбенмайер. Собираются ли они по-прежнему каждую среду вечером вокруг старого стола красного дерева и играют ли в Ромме? Надо позвонить бабушке и спросить. Скрипя и дергаясь, трамвай тормозит и наконец с протяжным стоном останавливается. Дрожа и пошатываясь, старик шагает к автоматическим дверям. Точно также дрожа и пошатываясь, он выходит и, дрожа и пошатываясь, медленно бредет по тротуару. Я смотрю ему вслед. Пока, старик. На остановке входит женщина с двумя маленькими детьми. Они садятся поблизости. Сперва женщина усаживает обоих детей, а потом размещает свои бесчисленные сумки под двумя сидениями. Я не знаю, на каком языке они говорят. Наверное, на турецком. Понятия не имею. Я с трудом отличаю один язык от другого. Мальчику где-то лет пять, девочка младше. Года три или два. Они о чем-то разговаривают. Нет, скорее, спорят. Мальчик, покопавшись в маминой сумке, вытаскивает упаковку конфет. Бранясь, женщина забирает у него из рук и конфеты, и свою сумку. Малыш тянет руки и начинает ныть. Я прихожу к заключению, что он или требует сладостей и говорит: «Мам, дай мне конфету! Я хочу конфету!», или кричит: «Сраный трамвай едет слишком медленно, нам надо через полчаса быть на вокзале. Мемет ждет товар. Если мы не доставим ему конфеты вовремя, Аиша так и останется во власти вымогателей и мы не сможем вместе сбежать в Колумбию…» Гм, думаю, первый вариант более вероятен. Мальчик орёт так громко, да и девочка от души его поддерживает, что женщина наконец сдаётся и протягивает детям сладости. Суперняня, определенно, согласилась бы со мной, если бы в этом случае я сказал: потеря авторитета. Но суперняни здесь нет, как, впрочем, и никого, с кем бы я мог обменяться мнениями о правильном воспитании маленьких детей. Трамвай по-прежнему почти пуст. Кроме женщины, ее затихших детей и еще двух дам больше никого нет. Дамы сидят далеко впереди, почти рядом с водителем, и беседуют с характерным баварским акцентом. Я с трудом их понимаю. Звучат слова «пастор», «месса» и «проповедь». Я молниеносно делаю логические выводы: обе женщины явно направляются на воскресную службу. Обернутые в кожу толстые книги, которые они держат в руках, прижимая к груди, являются уликами, подтверждающими мою теорию. Я смотрю на наручные часы. Начало десятого. Воскресное утро. Девять часов. Время для молитвы. Я воспитан не очень религиозным. Мама всегда давала мне выбор. Она не пыталась ни отвратить меня от религии, ни заставить читать молитвы перед сном. Обе женщины все же очень сильно похожи на тех, кто молится на ночь. Вероятно, уже в двадцать один тридцать они идут спать – одни, в сопровождении только ужасных длинных ночных рубашек из хлопка. Им требуется сон, ведь на следующий день надо вставать с утра пораньше, чтобы, уставившись в окно, следить за соседями, когда они направляются на работу. «Что за юбка сегодня на фрау Майер?» «Господин Мюллер сегодня не поцеловал на прощание свою жену. Семейные дела, пожалуй, у них плохи». «Безработный господин Шмитт опять получил толстый конверт по почте. Наверняка это его документы для приема на работу, которые ему вернули…» А по воскресеньям они ходят в церковь. Аминь. Знаю, подобные циничные мысли по утрам – вредно. Все-таки, на мой взгляд, девять часов утра в воскресенье – жуткая рань. Собственно говоря, это ещё середина ночи. Обычно в это время я лежу в кровати и нахожусь где-то в области между миром сновидений и глубоким сном. Но сегодня всё не так. Все по-другому. Мои биоритмы взбесились. Ощущения, будто не спал часов двести. Когда Алекс ушел, я решил отдохнуть. Конечно же, не получилось. А всё Ким. Очень широкий Ким на очень узкой кровати. Я лег к нему, но пришлось признать, что оставшихся десяти сантиметров мне не хватало. Я попытался осторожно сдвинуть Кима ближе к стене, но фиг вам. Парень заметно потяжелел. Во сне. Наглость какая! У меня не имелось ни туристического коврика, ни спального мешка. Пол однозначно был слишком жестким, а в гостиной все еще торчали последние гости. Я не знал куда пристроиться. Наконец я свернулся калачиком в старом кресле Кима. Это было ужасно неудобно, но что я мог поделать? Думаю, я проспал полчаса. Дольше по-любому не получилось. Но причиной моей бессонницы послужило не глупое кресло, увы. Я все время думал об Алексе. В голове снова и снова проигрывались сцены прошедшей ночи. А ведь я вовсе об этом не просил. Так что мне пришлось смотреть фильм, который, во-первых, я знал, и который, во-вторых, мне не нравился. Против главного героя я не возражал: он выглядел просто божественно. Сексуальный блондин… В принципе, содержание тоже вызывало интерес: любовный роман. Тайный и замысловатый. Печальный и романтичный. Полный жестов и чувств. Безумная сентиментальщина. И все-таки я не хотел его смотреть. Я загрустил и запутался. Вон там, в двух метрах от меня, крепко и глубоко спал Ким, а я? Я тихо вздохнул, вспоминая сильный, страстный поцелуй, который мне подарил Алекс. Мда, вообще-то, это был вовсе не Алекс. Это Чарли поцеловал Леона на прощание. Мы играли. Именно это больше всего разволновало меня. Наша игра. Было весело, было мило, и она нам обоим понравилась, но теперь все стало только сложнее. Я хотел, чтобы мы на пару минут забыли о себе, о нашей ситуации и просто пообщались совершенно непринужденно и свободно. Так было задумано. Так и получилось. Мы дурачились, чувствовали себя комфортно, чувствовали себя прекрасно. Но насколько игра имеет отношение к поцелую? И что это изменит в нашей ситуации? Я же не обманул Кима, потому что в тот момент был другой «персоной»? Ох, бред! Кого я хочу ввести в заблуждение? Чарли и Леона не существует. Целовались я и Алекс. И как… Так прекрасно… Губы Алекса… его язык… горячий, влажный, шершавый… Как глубоко он толкался в мой рот… так глубоко. Не дразня и нагло, не нежно и робко, не пытливо и с любопытством. Нет. Со страстью. Только со страстью. Его язык касался моего так сильно, двигался так откровенно и жадно. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, у меня учащается пульс и бросает в жар. Один поцелуй, всего один простой поцелуй… который интимней, чем секс… Мне приходится ненадолго прикрыть глаза, потому что кружится голова. Ужасно кружится. Не знаю, сбилось ли мое дыхание из-за того, что бешено колотится сердце, или мое сердце бешено колотится потому, что участилось дыхание? Что было первым? Курица или яйцо? Я борюсь с биением в груди, дерганьем, прыжками и дрожью в животе и зудом по всей коже. Спокойно, Тоби, спокойно. Потрясающий поцелуй потрясающего человека некоторых заставит почувствовать себя просто потрясающе, для меня же он означает новый кошмар. Из-за одного поцелуя Алекс не выбросит за борт все свои тупые принципы. Для него это определенно был всего лишь сентиментальный акт запертого на замок сердца. Вероятно, он рационально объяснит себе все произошедшее и в конце со вздохом установит: «Фуф, еще раз повезло. Больше ничего не случилось». Я вижу это по-другому. Произошло очень многое. Так много, что мне не спалось, и я поднялся уже в семь утра и потащился в ванную. Я пытался не обращать внимания на повсеместную грязь, игнорировал беспорядок, царящий во всей квартире, и не замечал ни храпящих в гостиной на диване людей, ни странного парня, который сидя спал на полу в коридоре перед дверью в ванную. Когда я вернулся в комнату, Ким проснулся. Алекс оказался прав: Ким чувствовал себя не очень хорошо и настроение у него было дерьмовое. Ворча он опять исчез под одеялом. Изначально мы планировали, что проснемся вместе, позавтракаем и в заключение приберемся, но я не мог придерживаться этого плана. Мой мозг практически лопался от отрывистых мыслей, которые по своего рода спирали бешено неслись по серым клеткам, беспрерывно повторяясь. Мне хотелось побыть одному. Подумать. Успокоиться. Передохнуть. Да, передохнуть. Мне был нужен свежий воздух. Во всей квартире воняло алкоголем, пиццей и толпой народа. У меня разболелась голова. Ким что-то недовольно проворчал из-под одеяла, когда я начал ему объяснять, что должен идти. Думаю, ему было совершенно безразлично, уйду я или останусь. Главное, чтобы оставил его в покое и прекратил болтать. В половине восьмого я покинул его дом. Улицы будто вымерли. Навстречу попадались только любители собак, выгуливающие своих питомцев, мимо проносились бегуны, да пара «жаворонков» направлялись к булочнику. Редкие машины останавливались перед светофорами или одиноко грохотали по улице. Было странно идти по Мюнхену воскресным утром. Город казался таким нереальным, сюрреалистичным. Будто все погибли, но только более миролюбиво. Я вовсю наслаждался этим моментом. Гм… да, очень вдохновляюще… Гораздо менее вдохновляло воскресное расписание общественного транспорта. Я пригорюнившись сидел на остановке: следующего автобуса придется ждать почти сорок пять минут. Было довольно прохладно, и я чуть-чуть замерз. Дрожа, я сидел на влажной деревянной скамейке и рассматривал жилой дом на противоположной стороне улицы. Поднялись первые жалюзи. В некоторых помещениях зажёгся свет. За старыми шторами я мог различить силуэты людей. И что они сейчас делают? Вероятно, сперва прекрасный кофе. Гм, да. Я тоже затосковал по чашке крепкого кофе. И по Норезунд. Как же я соскучился по своей кроватке. И вот я сижу в трамвае, и рад, что до дома всего десять минут и две остановки. Покачиваясь, проезжаем мимо знакомых домов, садов и улиц. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и рассматриваю хорошо знакомые окрестности. Снова скрип, толчок и шипение, потом вагон останавливается. Я закидываю ремень сумки на плечо и выхожу. Напористый осенний ветер сразу же порывисто приветствует меня, треплет волосы и нагло дует в лицо. Я направляюсь домой. Домой. Да, спустя два месяца я наконец могу считать большой дом с многочисленными комнатами и огромным садом своим домом. Чаще всего я чувствую себя там вполне комфортно. Мне нравится лежать на Норезунд и смотреть через широкое чердачное окно на звезды и облака в небе. Я люблю сидеть у Марты на кухне. Она готовит вкуснейшую еду, а я наблюдаю за ней и рассказываю истории из своего детства. Доставляет огромное удовольствие резвиться вместе с близнецами, Еленой и хомяком Густавом в детской и переодеваться в пиратов. В эти моменты я просто счастлив и радуюсь своему новому дому. Но есть причины, которые то и дело подталкивают меня к бегству. Папа, который меня просто не понимает, отчасти закостенелые и натянутые отношения некоторых членов семьи ко мне, и, конечно, Алекс… В половине десятого я наконец стою перед домом. Я рассматриваю безупречный фасад, широкие окна, серую крышу. Карл уже подготовил цветочные клумбы перед домом к первым заморозкам, и на скамейке перед входной дверью стоит большая плетеная корзина, заполненная сучьями, листьями, яблоками, орехами и апельсинами. Выглядит очень симпатично. Я открываю дверь. Из кухни раздается позвякивание посуды. Не глядя бросаю свою сумку на пол, быстро вешаю куртку в гардероб и снимаю обувь. - Привет, - радостно приветствую Марту, входя в кухню. - О, привет, Тоби, - она удивленно улыбается. – Мы не рассчитывали тебя так рано… - Да, я изменил решение, - признаюсь я. - Ты поссорился со своим другом? – озабоченно спрашивает она. - Что? Нет, - я качаю головой. – С Кимом все нормально. Полуправда. Иногда мне кажется, что моя жизнь состоит исключительно из нее. Я рассматриваю массивный кухонный остров, стоящий в центре помещения. Он заставлен мисками, тарелками, плошками, банками и блюдами. Пирожные, печенье, десерты стоят рядом с нарезанными овощами, незаправленными салатами, сырым мясом и готовыми кнедликами. - Что получится, когда всё это будет готово? – я изумленно склоняюсь над различными продуктами. - Сегодня Полманны придут на обед, - Марта строго смотрит на меня. - Ох. – Об этом я совсем забыл. Опустив ершик для мытья посуды, Марта поворачивается ко мне. - Тоби, прошу тебя, держи себя сегодня в руках. – Она умоляюще смотрит на меня. – Твой отец и Беттина очень беспокоятся… - Почему же? – резко прерываю я ее. – Они думают, что я буду есть руками или забросаю стариков Полманнов яблочным пирогом? Я оскорблен. - Нет, Тоби, разумеется, нет, - Марта вздыхает. – Я понимаю тебя, конечно. Наверняка опять возникнут ситуации или высказывания, которые тебе не понравятся, которые ты посчитаешь устаревшими и мещанскими или даже подлыми и бессердечными. Но я прошу тебя, попробуй просто понять и принять Полманнов. - Ты считаешь, я должен смириться, как остальные… - я упрямо вскидываю подбородок. - Люди, семьи и отношения бывают разными. Мы не всегда можем их осмыслить, частенько не понимаем поведения других. Но это вовсе не означает, что мы можем открыто выступать против них. – С серьезным выражением лица Марта опять принимается мыть посуду. Я раздумываю над ее словами. - Тоби, Полманны проведут с вами полдня, потом уйдут… - Но обиды и горе, которые они принесут, останутся… - мой голос дрожит. Марта испуганно поворачивается ко мне. Мы смотрим друг другу в глаза. Она подходит ко мне. Несмотря на возраст, ее лицо выглядит очень мягко и нежно, маленькие морщинки придают ему живое, открытое и приветливое выражение. Она ласково улыбается мне. Ее глаза блестят. - Ты хороший мальчик, Тоби, - говорит она тепло. – Не пойми меня неправильно, я всего лишь хочу защитить семью. - Я тоже, - тихо возражаю я. - Я знаю, - вздыхает она. – Я бы хотела дать им сил все выдержать, а ты хотел бы дать им сил все изменить, - она грустно улыбается. – Если б я знала, кто из нас прав. Я тоже этого не знаю. И неуверенно пожимаю плечами. - Но все равно что-то произойдет, - наконец говорю я и серьезно смотрю на нее. – Из-за Маркуса и… Марта опять вздыхает и кивает. - Да. - Ты уже поговорила с Беттиной? - Нет, последние два дня я занималась уборкой и наведением порядка… ну да, возможно, я и трусила… - она грустно смеется. Отлично ее понимаю. Кто бы рвался сообщить такое известие? Я – нет. - Но ты прав, я должна с ней поговорить… должна ей сказать, - тихо бормочет она. – Если бы я знала, как она отреагирует… и как дети отнесутся… Я думаю об Алексе. - Доброе утро! - на кухню весело подпрыгивая влетают близнецы и Елена. Как и все дети Эмма и Тимми не ценят возможности отоспаться. К чему полдня проводить в кровати, если есть хомяк, с которым можно поиграть. В пять лет еще радуешься кукольному домику и плэймобилю. Я бы хотел, чтобы мне опять было пять. Мне тогда очень нравились плюшевые зверюшки, которые казались живыми. Маленькая овчарка по имени Хорст, всегда спала рядом с моей постелью. Медвежата Брауни и Кнуддель жили в шкафу, а большая мягкая слониха Роза даже спала со мной в кровати. Каждый день она была щедро обласкана, обихожена и накормлена. Когда мама и я куда-то уезжали, зверей всегда брали с собой. Люди глупо глазели на нас, когда мы сидели в кафе и Хорсту, Брауни, Кнудделю и Розе тоже полагались свои стулья. - Мы голодные, Марта, - весело сообщает Эмма. - Нам дадут пирожное? – Тимми пораженно рассматривает вкусняшки на кухонном столе. - Позднее, пирожные для ваших бабушки и дедушки. А сейчас мы нормально позавтракаем. – Марта осторожно отводит пальчики Тимми, когда он пытается поковырять ими глазурь. - Я разбужу остальных, а вы садитесь за стол и ждите. – Марта выходит из кухни, Тимми, Эмма, Елена и я идем в столовую. Длинный стол уже накрыт. Сыр, колбаса, мармелад, хлебцы, яйца, мюсли, Нутелла, молоко, кофе, сок и свежие фрукты – все есть. Малыши садятся и начинают нетерпеливо ерзать. - Когда они уже придут? – ноет Тимми. - Скоро, - спокойно отвечает Елена. - Когда скоро? - Марта как раз пошла за ними. - Мы уже можем начать? - Нет. - Почему? - Мы ждем, пока все придут. Тимми кривит рот и надувшись складывает маленькие ручки на груди. Но ему не приходится долго сердиться, потому что уже через пять минут вся семья собирается вокруг стола. Ну, по крайней мере, присутствует их телесная оболочка. Мария, похоже, еще спит. С закрытыми глазами она сидит за столом и не шевелится. Папа тоже выглядит изрядно взъерошенным и не выспавшимся, Беттина зевает через регулярные промежутки времени. Цвет лица у Алекса идеален и безукоризнен, как обычно. Пробормотав низким голосом «Доброе утро», он входит в столовую и, увидев меня, удивленно распахивает глаза. Мое сердце сразу же начинает сильно колотиться. Кажется, я краснею. - Доброе, - тихо говорю я. - Что ты тут делаешь? Я думал… - ужасно растерянно спрашивает он, потом быстро опускает взгляд и садится на свое место. Конечно же, мы не можем обсуждать за семейным завтраком произошедшее прошлой ночью. Хотя это и было бы весело. Представляю лица остальных, если бы он громко пожаловался: «Вчера ночью, после нашего страстного поцелуя в квартире твоего любовника, я попросил тебя пойти со мной домой, а ты упирался, и вот ты все же тут?» А я бы точно так же громко ответил: «Если бы я пошел с тобой, мы бы наверняка опять занялись горячим потрясающим сексом. Это было слишком опасно!» Захватывающий разговор, который бы искренне обрадовал каждого члена семьи. Вместо этого мы просто спокойно сидим за столом и рассматриваем свои бутерброды. У меня с Нутеллой, у Алекса с сыром. - Хорошо отпраздновали? – в тишине спрашивает Беттина. Только спустя несколько секунд я замечаю, что она обращается ко мне. - Эм, да… очень хорошо. Было много народа. – Я пытаюсь улыбнуться. Честно говоря, сам я в вечеринке практически не участвовал. - Этот парень живет в Мюнхене всего пару недель… и у него уже столько знакомых? – папа мрачно разглядывает меня. «Этот парень», должно быть, Ким… - Да, через соседей и с работы. Ким очень общительный человек. Это Алекс фыркнул? Я удивленно поднимаю глаза и ищу его взгляд, но он напряженно рассматривает свой кофе. Наверное, мне показалось. - Ага, - сухо говорит папа. - А где ты был вчера? – тонким голосом спрашивает Эмма. – Ты спал где-то в другом месте… - Я был в гостях у друга, - сдержанно объясняю я. Я стараюсь никому не смотреть в глаза. - А что вы там делали? – любопытствует Эмма. – Пижамная вечеринка? - Что-то в этом роде, - хихикает Мария. Опля, пожалуй, она все же не в глубоком сне. Беттина и папа строго смотрят на дочь. - Мы праздновали, - отвечаю я, выводя ножом на слое Нутеллы узоры. - С пирожными? – Тимми любит пирожные. - Со сладостями и музыкой, - киваю я. Кажется, близнецы довольны таким ответом. Но когда-нибудь я скажу им правду. Я должен им объяснить, что я гей. Лучше всего поскорее. Они должны с самого начала понимать, что не имеет никакого значения, нравятся тебе мальчики или девочки. Только надеюсь, что папа и Беттина видят это так же, как я. В конце концов, ведь многое зависит от их воспитания… Но насколько я их успел узнать… их не назовешь особо толерантными. - Дедушка с бабушкой придут в половине двенадцатого, - с важным видом заявляет папа. – В двенадцать мы поедим, а в половине третьего подадут кофе с пирожными. - А что мы будем делать в половине второго? И без четверти час, и в двадцать минут третьего? Все смотрят на меня. Дерьмо. Пожалуй, это было не очень умно, но я просто не смог удержаться от циничного комментария. - Не знаю, что в этом смешного, - спокойно говорит папа. - Прости, - быстро шепчу я. - Также придут брат дедушки с женой, кузина Адельхайт со своим мужем Фридрихом и детьми… - Беттина строго смотрит на Алекса и Марию. – Будьте с ними милы! Мария с Алексом делают какие угодно, но только не милые лица. С мрачным видом они крепко сжимают губы. - Мы и так всегда милы, - шипит Мария. - Всегда! – бурчит Алекс. Вау, какое единодушие. Я даже обескуражен. Надо сразу записать в красную книжечку. Чудеса все-таки случаются. - Так что, как я говорил, в половине двенадцатого все должны быть готовы. – Папа бросает взгляд на часы. – У нас еще есть полтора часа… Я вздыхаю. Ну никакого желания участвовать в этом цирке. Я бы с удовольствием улегся в свою кровать и поспал. Зачем я им нужен? Я же только мешаю. Все совершенно спокойно могут про меня забыть. Остаток завтрака проходит в молчании. Атмосфера напряженная. Я рад, когда все поели и встают. - Оставь, Тоби, - говорит Марта, когда я составляю тарелки и собираюсь их отнести на кухню. – Поднимайся в свою комнату и прими душ. Я положила тебе рубашку и брюки на кровать. Вместе с Алексом и Марией я поднимаюсь по лестнице. Ворча, Мария исчезает в своей комнате. Я остаюсь в коридоре и с вопросом смотрю на Алекса. Он стоит ко мне спиной. Я не решаюсь с ним заговорить и, волнуясь, рассматриваю пол. Алекс открывает дверь в свою комнату, но не заходит. - Что, Бэмби? – хриплым голосом спрашивает он. И сразу же возникают они – картинки прошлой ночи. Темный коридор в захламленной квартире. Два парня. Тяжело дышащие. Крайне возбужденные. Взволнованные. Губы прижаты друг к другу. Тела соприкасаются. Руки, которые гладят, ощупывают и держат. По плечам, рукам и ногам мчатся щекочущие мурашки. - Ничего, - отвечаю я, до конца не понимая, о чем он меня вообще спрашивает. - У нас сейчас нет времени, - очень тихо говорит Алекс. Я бросаю нервный взгляд на его спину. - Ты хочешь мне что-то сказать? Долгая пауза. - Алекс? Ты хочешь мне что-то сказать? – Сердце трепещет. - Многое. Ты даже не захочешь все слушать. – Похоже, он улыбается. Потом заходит в комнату и закрывает дверь. Я остаюсь стоять в коридоре, тупо уставившись на закрытую дверь. И что, черт возьми, это означает? Не понимаю его. Я не понимаю его. Не понимаю. Этот козел говорит на китайском. Задом наперед. Сердитый, растерянный и взволнованный я топаю в свою комнату. Только когда люк захлопывается, я с облегчением выдыхаю. Душ – это прекрасно. Теплая вода массирует плечи и спину. Придите вы, о маленькие жизненные силы, придите и помогите мне пережить сегодняшний день. Принять душ. Обсохнуть. Намазаться кремом. Одеться… Я рассматриваю лежащие на Норезунд светлые брюки и бирюзовую рубашку. Слов нет. Потрясающе. Это же не серьезно. Я надеваю эти ужасные шмотки и рассматриваю себя в высоком зеркале. Неверяще качаю головой. Не хватает только зачесанных на пробор и загеленых волос, толстых черных очков в роговой оправе - и я самый мещанский страховой агент во всем городе. Думаю, еще никогда я не чувствовал себя так глупо и несексуально. Сердито смотрю на свое разыгрывающее порядочность отражение. Но прежде чем у меня случается припадок буйного помешательства, звонит мобильный. - Алло? – бурчу я. - Это мама, - заливаются на другом конце провода. - Привет, мам. – Я рад ее слышать. - Как прошла ваша маленькая вечеринка по поводу новоселья? – с любопытством спрашивает она. - Нажрались все. – Я делаю свирепое лицо, потому что как раз замечаю ужасный галстук, который, похоже, должен дополнить мой неприятный образ. - Я вас разбудила? - Почему? - Ну ты же еще у Кима, да? Поэтому я и позвонила на мобильный. Вы наверняка еще не отошли от празднования… - она хихикает. - Нет… то есть, да… ну, мы устали… я устал. Ким наверняка тоже, но не могу сказать с уверенностью. Я уже дома. - Ох, вот как… - мама удивлена. – Поссорились? - Нет, вообще-то. Только… я хотел… у нас сегодня большой семейный обед с родителями Беттины и так далее… огромное мероприятие… - Семейный обед? – как-то странно говорит мама. – Ага. - Я… это будет просто ужасно, совершенно точно. Безумно обывательски и прочее. Я должен надеть бирюзовую рубашку, - тараторю я. – И отвратительный галстук. Я боюсь галстуков, ты же знаешь. - Да, ты вечно боишься, что он тебя задушит, - тихо смеется она. - Эти штуки опасны, - упрямо защищаю я свои страхи. Мы молчим. Я прислушиваюсь. Похоже, она сейчас на улице. Я слышу крики птиц. Я представляю ее себе. В Эфиопии, на деревянной террасе деревянного бунгало. На ней белое платье на бретельках, длинные золотистые волосы свободно связаны на затылке. Ее кожа загорела на солнце. На плечах, руках, шее и лице появились веснушки. Она всегда была склонна к веснушкам. Ребенком я часто сидел у нее на коленях и считал точечки на ее носу. - У вас все в порядке? – тихо спрашиваю я. - Да, Гордон не разбился на самолете. - Хорошо. - У Могли был насморк, но сейчас он опять здоров. - Слава богу. - Да. Мы опять молчим. Это определённо странно. - Так, - через некоторое время наконец говорит мама, – родители Беттины придут сегодня. - Да. - Хорошо. - Нет, я же тебе рассказывал про тот ужин. Полный кошмар. Я терпеть их не могу. – И, пожалуй, больше никогда не буду есть пикшу. - Но это родители Беттины, так что ты должен быть любезным. – Она по-прежнему говорит как-то необычно. – Как ты с ней вообще ладишь? Ух, внимание-внимание, каверзный вопрос. Теперь требуется дипломатия. - Она милый человек и намного сообразительнее, чем я думал. Ее всегда недооценивают, и больше всего она сама. Но, конечно, ее не сравнить с тобой… - Гм, нее, это было чуть-чуть топорно и не слишком умно. Я прикусываю нижнюю губу. - Ну, хотя бы Йоахим понимает, что он в ней нашел... - Все еще эта гадкая нотка в ее голосе. Я не рассказал маме об интрижке отца. Почему не рассказал? Боюсь, что она позвонит Беттине и все разболтает. Нет, это бесспорно бред. Я не хотел ей говорить, потому что… потому что… не знаю, почему я промолчал про измену. Скорее всего, боялся ее реакции, ее ответа. Я боялся, что она в своей прямолинейной и откровенной манере заявит, что мой отец отвратительный подонок. - Да, папа ее любит… - сухо говорю я. - Папа… - мама тихо фыркает. — Это по-прежнему звучит чудно, когда ты его так называешь. - Но это же так. Он мой отец. - Правда? Он сейчас и ведет себя как отец? – насмешливо спрашивает она. Она знает ответ, может догадаться. - Да, - просто отвечаю я. Я понимаю, мама это не со зла, но я просто не хочу услышать, как она произносит: «Разве я тебе всегда не говорила, что он бесхребетный неудачник?». - Так вы теперь общаетесь друг с другом? – недоверчиво спрашивает она. - Разумеется, - лгу я. - И? Он жалуется тебе на свою ужасную жизнь? Тяжелое детство и на то, что ему постоянно приходилось бороться? – совершенно точно, она сейчас закатывает глаза. Я пялюсь на свое отражение. Папино тяжелое детство? Его ужасная жизнь? - Мы… мы говорим о разных вещах, - неуверенно шепчу я. - Тоби? Все в порядке? – подозрительно спрашивает мама. - Мне надо… скоро придут гости… - У меня горло перехватывает. - Опять ты сворачиваешь с темы, - слегка обижено сопит мама. - Прости, мам… - лепечу я. - Хм. - Знаешь, я скучаю по тебе… я люблю тебя… - мой голос дрожит. Молчание. На другом конце провода щебечут птицы. - Да, я знаю. Я тоже люблю тебя. – Она плачет? - Я позвоню тебе, - поспешно обещаю я. - Хм… да. - Я люблю тебя. - Я тебя тоже. Мы кладем трубки. Я бросаю мобильный на Норезунд. Тяжело дыша, ерошу мокрые волосы. Мама так далеко. На другом континенте. Но все же она всегда рядом со мной. В моем сердце, в моих мыслях. Я люблю её и скучаю по ней. Папа рядом. Двумя этажами ниже, в том же доме. Но все же на другом конце света. На самом деле я его совсем не знаю, да и никогда не знал. Люблю ли я его? Ведь каждый ребенок любит своих родителей, да? Или нет? Задумчиво тянусь за феном и сушу волосы. Когда я через несколько минут захожу в кухню, я все еще раздражен. Беттина, папа и Марта сидят за столом и обсуждают ход сегодняшнего обеда. - Почему я должен это надевать? – с порога громко и капризно спрашиваю я. Все трое рассматривают мой наряд. - Выглядит прилично, - говорит папа. - А остальные мои шмотки что, неприличные? - Ты понимаешь, что я имею в виду. - Неа, прости, не понимаю. – Я тереблю дурацкую рубашку. – Я не должен говорить и показывать, что гей, и поэтому предлагаете одеть что-то в этом роде? - Рубашка очень симпатичная, - тихо заявляет Беттина. - Она дурацкая, - ворчу я. - Тоби, присядь, пожалуйста. – Папа указывает на стул напротив себя. Ох ты ж. Назревает педагогический разговор. Недовольно сажусь. - Твоя последняя встреча с господином и госпожой Полманн была не очень приятна, - начинает он. - Ты так считаешь? В общем-то, у меня самые прекрасные воспоминания, ресторан же был весьма изысканным, - высоким голосом сладко тяну я. - Прекрати нести ахинею, - предостерегает меня папа. – Возьми себя в руки, пожалуйста. Тебе не обязательно участвовать в разговорах, если они тебе неинтересны. Просто будь незаметным и… - Быть незаметными и симпатично выглядеть – именно такими и должны быть идеальные дети. Как можно больше хороших манер и как можно меньше характера. Образцово-показательные куколки! Я опять зашел слишком далеко. Марта, Беттина и папа пялятся на меня. Марта – озадаченно, Беттина – шокировано, папа – рассерженно. Раздраженно опускаю взгляд. - Я просто не понимаю, что с тобой творится… - папа качает головой. – О чем ты говоришь? Беттина пристально смотрит на меня, ее глаза блестят. - Мы не хотим, чтобы вы были идеальными куколками, - осипшим голосом говорит она. Я вспоминаю слова Маркуса: «Беттина единственный их ребенок. Образцово-показательная куколка. Она всегда должна была быть идеальной. Идеально одетой, идеальной в школе, идеальной в обществе друзей ее родителей. Идеальной, идеальной, идеальной… - Тогда не обращайтесь с нами так. – Я серьезно смотрю на нее. Я встаю и иду к двери. - Не переживайте, я буду послушным. Очень послушным. Абсолютно послушным. Послушным, как вылизанная до блеска премиальная молочная корова, идущая на бойню. Именно так я себя и чувствую. Я сижу рядом с Марией и Еленой на светлом элегантном диване в гостиной, и мне хочется сказать: «Муу». Муууууууу! - Я больше не могу, - шепчет мне Мария на ухо. Однако улыбка, которая играет при этом у неё на губах, крайне приятна и очаровательна. - Я тоже, - тихо отвечаю я, стараясь выглядеть как можно более безразлично. - Продержитесь еще чуть-чуть, - шепотом говорит Елена, нервно перебирая пальцами. Мы с Марией синхронно вздыхаем. Мы только что пообедали. Мы, старшие Полманны, дядя Беттины Рихард со своей женой Урсулой и кузина Беттины Адельхайт со своим мужем Фридрихом и детьми Лариссой и Патриком. Были поданы наивкуснейшие вещи, которые только можно представить. Марта действительно превзошла саму себя. Нежная, изысканная телятина, круглые горячие кнедлики, хрустящие ароматные крокеты, запеченная крепкая брокколи, превосходный отварной картофель и еще лапша, горох, салаты и соусы. Праздничная трапеза. Меня чуть не вырвало. Старшие Полманны делали вид, будто нашей последней встречи не было. Они были вежливы, пожали мне руку и поинтересовались успехами в школе. Эта странная светская беседа ужасно смутила меня. Я не мастер в том, чтобы игнорировать произошедшее, и не могу просто притвориться, что «катастрофы с пикшей» никогда не происходило. Но в доме Полманнов, наверное, живут под девизом: «Если нам что-то не нравится, мы делаем вид, что этого не существует». Тоже способ справиться со своими проблемами. Как оловянные солдатики, мы выстроились в холле: Алекс, Мария, Тимми, Эмма и я. Как ни странно, остальные вовсе не выглядели глупо. Я был единственным, кто производил впечатление персонажа из фильма шестидесятых годов. Даже маленький Тимми в белой рубашечке и черных брючках смотрелся лучше, чем я. Он то и дело нетерпеливо теребил свой светло-голубой галстук, а на замечания громко отвечал, что боится задохнуться. Мда, мы все же родственники. Пришли гости. Сперва их приветствовали папа и Беттина, потом пришла наша очередь. Была большая суматоха. Большая не в смысле больших чувств или большой радости, нет. В этом контексте «большая» означает именно то, что означает: большая. Физически большая. Держались прямо, расправляли плечи, вздергивали подбородки, постоянно следили за своей осанкой и с покровительственной улыбкой смотрели на всех остальных. Меня рассматривали и оценивали любопытные взгляды. Думаю, в этот момент и появилось чувство «коровы, идущей на бойню»… Папа представил меня и, ужасно смущаясь, назвал своим сыном от первого брака. Его поведение злило меня… и обижало тоже. Он так сильно стесняется? И чего? Того, что уже был женат? Пожалуй, едва ли. Тогда дело лично во мне. Он считает меня тупым? Тупым и неотесанным? Я даже не отважился сказать ни единого слова, из страха выдать что-то глупое. Так что я молчал. Разговор в основном велся о золотой свадьбе Полманнов. Это событие должно было стать не только прекрасным и романтичным, но и – на этом особо настаивали все присутствующие - незабываемым для всех гостей. Даже спустя годы все должны были говорить об этом мероприятии с завистью и почтением. В конце концов, речь идет об очень важной вещи – о репутации семьи в обществе. Я, как уже установлено, глупый ребенок. По каким-то, мне полностью не понятным причинам я всегда думал, что, говоря о свадьбе, неважно, серебряной, золотой или железной, имеют в виду отношения двух людей, которые любят друг друга и хотят провести жизнь вместе. Ничего подобного! Это было когда-то, давным-давно, за тридевять земель… Спящая Красавица наверняка вышла замуж за своего принца только потому, что соседи начали шептаться: «Ей уже давно за сто лет, и все еще невинная девица. Мда, но это только из-за того, что так долго спит…» Эрвин с Лидией имели совершенно четкое представление о том, как, где и когда должен состояться праздник. Надо праздновать за городом. В имении. Большие залы, ухоженный парк и огромное количество изысканных гостей. Теперь все рьяно обсуждают подходящий оркестр, цветочные композиции, фирму по катерингу, которая подходит для такого случая. - Я хотел бы вам сообщить, что мой девятнадцатый день рождения мы будем праздновать на крыше резиденции канцлера, - шепчу я Елене и Марии. – На серебряных тарелках будут сервированы тропические фрукты, и в джакузи можно будет принять ванну из шампанского. Каждый из четырехсот гостей получит неожиданный подарок от Виктории Сикрет, а в конце праздника Мадонна споет для меня Happy Birthday и над Берлином будет греметь сорокаминутный фейерверк. Мария и Елена усмехаются. Лидия со своей невесткой Урсулой и ее дочерью Адельхайт сидят вместе с Беттиной на длинном диване. Женщины рассматривают образцы приглашений. - Белый и золотой подходят лучше всего, - выносит решение Лидия. - Что ты имеешь против красных? – спрашивает Урсула и недовольно кривит свое морщинистое лицо. - Ничего, они исключительно красивы. Но для золотой свадьбы больше подходят белый и золотой! Я беззвучно вздыхаю. Именно так я и представлял себе удачный воскресный день. - А вы не хотите сюда вставить еще и снимок? – спрашивает Беттина. - Что за снимок? – мать непонимающе смотрит на нее. - Папы и тебя… в молодости… необязательно, конечно, ваше свадебное фото… - Беттина застенчиво пожимает плечами. - Я считаю, это прекрасная идея, - фальшиво улыбаясь кузине, мурлыкает Адельхайт. Она, вероятно, лет на пять старше Беттины, но может быть ей уже и к пятидесяти. Она так часто делает подтяжки, что ее естественность уже давно испарилась. Теперь Адельхайт выглядит словно плохо покрашенная светловолосая Барби в костюме от Шанель. Ее муж Фридрих - скучнейший человек на свете. Со скучнейшим лицом на свете и скучнейшим голосом на свете. Но он очень, очень богат. И поэтому его все любят. Папа стоит с Эрвином, его братом Рихардом и Фридрихом на улице на террасе. Они курят сигары и разглядывают обширный сад. Алекс и Патрик тоже с ними, стоят немного в стороне и беседуют. Патрику, наверное, столько же лет, как и мне с Алексом, его сестра Ларисса моложе - ей четырнадцать или пятнадцать. Она устроилась в одном из кресел и листает журнал. Ее мать явно переборщила с пластической хирургией, Ларисса же наоборот, я считаю, могла бы уже решиться на визит к хирургу. Не знаю, что меня больше раздражает: ее крючковатый нос или страшно оттопыренные уши. - Пойду-ка я к Тимми и Эмме, - тихо говорит Елена. Я киваю и со вздохом смотрю ей вслед. Детям хорошо, им можно спрятаться в своей комнате и прижаться к плюшевым зверюшкам. Слушайте, я тоже хочу! - Ну хорошо, надо подумать над этим вариантом с фотографиями, - говорит Лидия и делает глоток воды без газа. - Мы можем посмотреть парочку фотографий, кто знает, возможно, и найдем что-нибудь. - Адельхайт в восторге от этой идеи. - Мария, принеси, пожалуйста, из шкафа альбом, - просит Беттина дочь. Мария с улыбкой кивает, но я слышу ее раздраженное бурчание. Она встает и чинно шагает к длинной книжной полке. Мой взгляд скользит на улицу, через широкое окно, на террасу. Эрвин говорит, все остальные его слушают, периодически кивают головой и делают многозначительные лица. Папа стоит рядом с Эрвином, засунув руки в карманы брюк, и постоянно нервно покусывает нижнюю губу. Вдруг он оборачивается, и наши взгляды встречаются. Я быстро смотрю в сторону. Не знаю почему. Он покусывает нижнюю губу… гм, я тоже так всегда делаю… - Ох, как прелестно, посмотри-ка, Мария, это твой пятый день рождения. Ты отмечала его на ферме пони. – Адельхайт положила себе на колени один из альбомов и, хихикая, показывает на вклеенное фото. - Да, точно, - вежливо, но безразлично говорит Мария. - Покажи-ка, мама, - брюзгливым голосом требует Ларисса. Ее мать протягивает ей большой толстый фотоальбом. Беттина, Лидия и Урсула тоже начинают рассматривать другие альбомы и погружаются в воспоминания. - Это, должно быть, свадьба кузины Каролины, - смеясь, говорит Беттина. - Когда же это было? – задумчиво спрашивает пожилая Урсула. - По меньшей мере лет семь назад, - отвечает Лидия. – Платье Беттины просто мечта, не правда ли? Оно стоило целое состояние. - Оно было прекрасно, - тихо соглашается Беттина. - Но Каролина ужасно растолстела, - Урсула критически рассматривает фотографию. - Ты помнишь диеты, на которых она сидела перед свадьбой? – хихикает Адельхайт. - А что ей оставалось, иначе она бы не влезала в платье, - ухмыляется Лидия. – Мне тут пришло на ум, что ее тоже надо обязательно пригласить на торжество. Я незаметно закатываю глаза и разглядываю свои пальцы. У меня их десять. Почему у нас десять пальцев? Почему не восемь? Или двенадцать? Почему природа так решила, что идеально десять – не больше и не меньше. Тайна. Лариссе уже надоело смотреть фотографии, и она небрежно кладет альбом на стеклянный журнальный столик. Я наклоняюсь и забираю его. С любопытством начинаю листать. Детские фотографии. Марии и Алекса. Мини-Алекс сидит на качелях и застенчиво улыбается в камеру. Если я сейчас начну пищать, визжать и хихикать, то, наверное, это странно воспримут. Поэтому я стискиваю зубы и пытаюсь не покраснеть. Это бесконечно очаровательно. Он бесконечно очарователен. Я сразу же узнаю его: его глаза, его рот, его нос… Разумеется, все меньше, по-детски, круглее, миловиднее, но все же однозначно — Алекса. Понятия не имею, видел ли я когда-либо такого же восхитительного ребенка. Ну кроме Тимми и Эммы, конечно. Серые глаза, большие, смотрящие с вопросом, невинные, бесхитростные; светлые волосы, мягкие и блестящие; маленькие руки, нежные и округлые, крепко держатся за веревку качелей. Сколько ему тут? Три или четыре года. Безусловно, достоин обожания. - Слюни, слюни, - насмешливо шепчут мне на ухо. - Что? – я испуганно вздрагиваю и, покраснев, смотрю на Марию. - Ты пускаешь слюни, - она гадко усмехается. - Я этого не делаю, - тут же возражаю я и становлюсь намного, намного румянее. - Делаешь-делаешь. Ужасно неловко. - Я… я искал сходство между Тимми и Алексом… - торопливо объясняю я. - Да, конечно. – Мария не верит ни единому слову. – До сих пор не могу понять, что ты нашел в этом чопорном засранце. Она имеет в виду своего брата. - Он не чопорный засранец, ты и сама это знаешь. – Я быстро листаю дальше. – Или ты его так плохо знаешь? - А ты его хорошо знаешь? – она меряет меня ехидным взглядом. - Достаточно, чтобы понять, что все гораздо сложнее… и должны быть причины для такого его поведения… Мы не можем продолжить наш разговор, так как нас прерывают сидящие напротив дамы. Они начинают вздыхать и хихикать. Их внимание захвачено большим альбомом. Похоже, обсуждаются свадебные фотографии Беттины и папы. Женщины восхищаются белым платьем Беттины. - Ты была красивейшей невестой, которую я когда-либо видела, - преувеличенно восторженно заливается Аледьхайт. – А Йоахим такой импозантный. - Они были чудесной парой… да и сейчас такие, - с гордостью заявляет Лидия. Беттина польщенно улыбается, а я пытаюсь прогнать из головы равнодушную издевку и цинизм, которые постоянно громко кричат: ложь, измена, развод, притворство и душевные страдания. - Да, мы были так рады, что все сложилось… наша Беттина нашла свое счастье… - Урсула дарит племяннице лицемерную улыбку. Беттина краснеет и стыдливо опускает взгляд. - Да, любое начало тяжело. Но, по крайней мере, она вовремя признала свою ошибку. – Лидия строго смотрит на дочь. – Не правда ли, моя дорогая, твоим бедным родителям удалось тогда тебя вытащить… - Да… - горячо кивает Беттина. Она робко бросает взгляд в сторону Марии. Та делает вид, будто ничего не замечает, но я чувствую напряжение, которое внезапно начинает исходить от ее тела. Они говорят о Маркусе. Маркус – ошибка Беттины. Перед глазами возникает привлекательный мужчина, зеленые глаза блестят, под его окладистой бородой появляется приветливая улыбка… он не заслужил, чтобы о нем так говорили. Старые Полманны преднамеренно разрушили юную любовь или как минимум достаточно подсобили и теперь считают это их величайшим делом, их лучшей победой. То, что они при этом уничтожили любовь их дочери и лишили внуков отца, им абсолютно безразлично. Я сердито сжимаю руки в кулаки. Мне хочется вскочить и заорать, протестовать, защищать и обвинять… но я остаюсь безмолвным, остаюсь сидеть. Я должен сдерживаться. Ни в одном альбоме нет фотографии Маркуса. Беттина, наверное, все уничтожила. Мама тогда сделала то же самое. Считаю, что очень жаль. Вздохнув, я встаю. От общества в гостиной тошнит. Я присоединяюсь к мужчинам на террасе. Нерешительно встаю рядом с Алексом. Он слегка поворачивает голову, смотрит на меня и сразу же возобновляет разговор с Патриком. Они говорят о школе. Патрик посещает закрытую школу и рассказывает истории из своего бытия. Мне не интересно. Я замечаю, что папа смотрит на меня. Вероятно, хочет проверить мой внешний вид. Было бы невероятно позорно, если бы я тут разгуливал с пятном от соуса на рубашке. Возможно, он еще боится, что я в любой момент могу потерять над собой контроль и начну прыгать по саду, громко вопя: «YMCA*… йех, я гей… YMCA… йех!» Или опасается, что я закричу: «Разрешите попросить вашего внимания. Я хочу сообщить вам новость: мой отец Йоахим Циглер уже несколько месяцев изменяет своей супруге с ее подругой. И еще желаю вам приятного дня». Кто знает, возможно, он сомневается в моих умственных способностях и в любую секунду готов к тому, что я начну рыдать и причитать: «Мой отец - негодяй, он бросил меня, когда я был маленьким ребенком. У меня никогда не было настоящей семьи, я такооой несчастный…» Я не обращаю на него внимания. Пусть думает, что хочет. Мне все равно. Я его не выдам, и от каминг-аута с обнажением души тоже спокойно откажусь. Эта семья просто отвратительна. Я хочу, чтобы старые Полманны свалили, подхватив своих прооперированных скучных кошмарных родственников. Фотографии они могут посмотреть и в другой раз. В любом случае, на них они увидят лишь полуправду. Море красивых платьев, но не то, как выглядят эти люди внутри. Это им безразлично, это никого не интересует. И никто не спрашивает об отце милых детишек… Алекс и Мария никогда не спрашивали? Звонит мой мобильный. Я поскорее отхожу от группы и отвечаю на вызов. - Да? - Это я. - Ким. - Привет. - Только не сейчас, пожалуйста. - Почему ты сбежал сегодня утром? – обиженно спрашивает он. У него хриплый и сиплый голос. Из-за перепоя и криков. - Я не сбежал, я тебя предупредил, - быстро оправдываюсь я. - Об этом я ничего не знаю. - Это не моя проблема. – Упс, прозвучало немножко зло. - Что случилось? – растерянно спрашивает он. - Слушай, сейчас не очень удобно, правда. Тесть с тещей моего отца тут. Я же тебе рассказывал. - Хм. - Я просто не мог весь день проваляться с тобой в постели. - Но ты хотел помочь с уборкой… - ворчит он. Поверить не могу! - Пока, Ким. – Я кладу трубку. Говнюк. Говнюк, говнюк, говнюк. - Позвони ему еще раз. – Елена серьезно смотрит на меня. - Нет, я обижен! – Так и есть, я обиделся. Что он вообще о себе возомнил? Он думает, что стоит ему меня пальцем поманить и я сразу же прискачу? Щелчок пальцами: приготовь мне кофе! Щелчок пальцами: сделай минет! Щелчок пальцами: убери в туалете! Щелчок пальцами: помой посуду! Щелчок пальцами: раздвинь ноги! Я тааак обижен. Ким извинялся. Раз десять. По смс. Он еще и звонил, но я не брал трубку. Ему придется прилично попотеть. «Тоби, прости, это прозвучало как-то дерьмово, я просто неудачно выразился. Позвони, пожалуйста. Люблю тебя, Ким». … люблю тебя… Этого он еще никогда не говорил. Он так думает? Действительно подразумевает любовь? Настоящую любовь? Или это лишь способ успокоить меня? А возможно, он необдуманно использует это слово? Не знаю, как расценить, и это нервирует меня. Мы с Еленой сидим в подвале. В погребе, если быть точнее. Мы использовали первую же возможность, чтобы сбежать от изысканного общества. Когда Беттина сказала, что в подвале должно быть больше фотографий, мы, конечно же, сразу вызвались их поискать. Поскольку это крайне грязное и пыльное дело, никто не попытался оспаривать у нас это задание. Мы с облегчением сбежали сюда, и теперь почти час воюем с ящиками, картонками, старой мебелью и пыльной рухлядью. - Я уверена, он не имел в виду ничего подобного. – Елена все еще пытается меня успокоить. - Да плевать, он это сказал, баста! – я продолжаю упрямиться. - Ты тоже говорил вещи, о которых потом жалел. - Ну и… - я фыркаю. - Ты его вообще не собираешься прощать? - Нет же, но он по-настоящему должен раскаяться и думать о том, что говорит. - Я серьёзен. Тот факт, что прошлой ночью я чуть не обманул Кима, мною игнорируется. Елена со вздохом оставляет эту тему, и мы молча ищем дальше. - Не знаю, найдем ли мы тут хоть что-нибудь, – качаю головой я. - Слишком много вещей, точно. - Подвал такой огромный, - вздыхаю я. - Беттина сказала, фотографии в этом помещении. – Елена обводит руками четыре стены вокруг нас. Полки и шкафы заполнены старой посудой, запыленными книгами, вазами, маленькими статуэтками, пластинками и игрушками. Посреди подвала стоит кресло-качалка, на полу лежат составные части огромного платяного шкафа. Я как раз рассматриваю старого помятого медведя и спрашиваю себя, не принадлежал ли он Алексу, как Елена начинает звать меня. - Я их нашла. С довольным видом она протягивает мне большую коробку, заполненную маленькими альбомами и кучей фотографий. - Наконец-то, - с облегчением выдыхаю я. Мы немножко роемся в коробке, то и дело разглядываем некоторые фотографии и хихикаем над прическами и шмотками изображенных людей. - Алекс и Мария были очень милыми детьми, - улыбаясь, говорит Елена. На фотографии в ее руках изображены оба. Они сидят на коленях у Эрвина, который гордо смотрит в камеру. Лидия и Беттина сидят слева и справа от него. Лидия тоже сияет. Беттина же выглядит устало. Она очень бледная и худая. Невозможно поверить, что она мать обоих малышей, она сама похожа на школьницу. - Опять нет фотографий отца, - тихо бормочу я. - М? – Елена вопросительно смотрит на меня. - Ты заметила, что ни на одном снимке нет отца Марии и Алекса? – я делаю таинственное лицо. Немного подумав, Елена кивает. - Но нас это не касается, Тоби, - предупреждает она. Я бы хотел, чтобы она была права. К сожалению, это очень даже касается меня. Просто я знаю слишком много, чтобы не встревать. - Но… - взволнованно начинаю я, однако продолжить мне не удаётся. Мы слышим шаги. Лихорадочно забрасываем все фотографии обратно в коробку. В дверях появляется Алекс. У него мрачное лицо. Он серьезно смотрит на нас. - Я… так, пойду-ка я проверю, как там близнецы… - заикаясь, говорит Елена и торопливо выходит из холодного подвала. Когда затихают ее шаги, Алекс подходит ближе. Он рассматривает плюшевых зверят, сидящих на полках, и слегка раскачивает кресло-качалку. - Помочь тебе чем-нибудь? – нетерпеливо спрашиваю я. - Хм… - Твое «хм» означает да или нет? Прости, я не говорю на языке глухонемых. - Почему так язвительно? – Он не позволяет вывести себя из равновесия. – Ты нервничаешь? - Да, нервничаю. Ты нервируешь меня. – Я не глядя ставлю коробку на пол. - Я? - Ой, прошу тебя, Алекс. Мы не могли бы хоть раз поговорить нормально? – почти умоляюще спрашиваю я. Он по-прежнему бродит по комнате, то и дело дотрагиваясь до пыльных предметов и разглядывая их внимательнее. - Мне не очень нравится разговаривать с тобой, Бэмби. Это всегда так напрягает. Ты говоришь быстро, перескакиваешь с одной мысли на другую и, видимо, не знаешь ни одного знака препинания. Тебе никогда не требуется сделать вдох? – в его голосе звучит насмешка. - Что же ты мне раньше не сказал – знак вопроса – Я не знал – запятая – что я тебя напрягаю – точка – Ты неторопливый человек – точка – Мне жаль – восклицательный знак. – Я говорю ужасно медленно и четко, с серьезным видом подчеркиваю каждое слово. Алекс закатывает глаза. - Очень смешно. - Да, очень смешно, но все же не могли бы мы оставить эту тему? – спрашиваю я со вздохом. Алекс пожимает плечами. - Так… - я смотрю на него. - Что «так»? – он притворяется дураком. - Ты спустился сюда, чтобы поговорить со мной, так что же этого не делаешь? – Меня трясет от нетерпения. Он не отвечает. С непроницаемым выражением лица роется в коробке. - Алекс? – Господи, он сводит меня с ума. – Поговори со мной! Меня уже действительно бьет дрожь. После прошлой ночи он же должен что-то сказать… должен просто… зачем он тогда пришел? - Алекс! – я уже не могу сдерживать бешенство. Мои пальцы впиваются в его темную шелковую рубашку. Я чувствую, как ногти царапают мягкую кожу под ней. Сильно притягиваю его к себе. Мы впиваемся губами друг в друга. До боли. Плевать. Наши губы почти одновременно открываются, и почти одновременно вперед устремляются наши языки. Я наклоняю голову набок, давая ему больше свободы, больше возможностей. Алекс прижимает меня к себе, я позволяю это. Наши языки жадно трутся друг об друга. Он на вкус…не знаю… нет слов… Язык и губы двигаются, пытаются коснуться всюду, ощупать и безмолвно объяснить. Я чувствую под своей ладонью биение его сердца. Быстрое… очень быстрое… такое же быстрое, как мое… В темном холодном помещении наше дыхание звучит невероятно громко. … возбуждающе… Мои ноги становятся ватными… я падаю… Мы отрываемся друг от друга, но не отпускаем. Его лицо так близко к моему. Эй, родинка под правым глазом, ты еще тут? И привет вам, длинные темные ресницы, какие же вы симпатичные. Привет, серые глаза… почему вы такие грустные? - Ты мне это хотел «сказать»? – дрожа спрашиваю я. - Нет, - тихо отвечает он. Он отпускает меня, делает шаг назад и идет к дверям. - Не смей, - разгневанно кричу я. – Если ты сейчас уйдешь, я наверху устрою тебе сцену перед всей семьей. И я говорю серьезно. Он останавливается. - Ты не можешь постоянно убегать, не можешь так поступать со мной. – Мой голос дрожит. – Это не честно, мне нужен ответ, и прямо сейчас. - И ты меня еще упрекнешь, что это я избалованный? – фыркает Алекс. - Черт, прекрати, это не одно и то же. - Нет? - Алекс… - нетерпеливо угрожаю я. Он вздыхает и устало проводит рукой по волосам. - Что мне тебе сказать? В нашей ситуации ничего не изменилось. - Нет? - Мы все еще члены одной семьи… - Мы не родственники, черт побери. Ты достал меня уже своими тупыми семейными комплексами. Семья тут, семья там. Я имею в виду, что я тоже ребенок из неполной семьи, но все же я не устраиваю шумиху вокруг отца. Я пережил всю эту историю без каких-либо потерь. И у меня тоже никогда не было связи с отцом… Дерьмо. Черт побери! И как я переключился на эту тему? Алекс бледен. Он пристально смотрит на меня огромными блестящими глазами. Ох черт! Я такой идиот! - Что? – хрипло спрашивает Алекс. - Я… я имею в виду… - Меня бросает в жар… бросает в холод… - Как ты догадался, что мой… мои родители… - он действительно в шоке. Я подхожу к нему, быстро хватаю его за руки и бережно удерживаю. - Я думал… во всем доме нет ни одной фотографии твоего отца и… и вы никогда не говорите о нем… я просто исходил из того, что твои родители развелись. Потому что если бы твой отец умер, то не было бы причин умалчивать о нем… Я… просто размышлял на эту тему. Это было только предположение… - я боязливо смотрю на него. – Я не хотел тебя обидеть. Прости. В замешательстве опускаю взгляд на наши переплетенные пальцы. - Да, мои родители развелись, - наконец говорит Алекс. Его голос теперь звучит заметно увереннее. – Но у меня нет желания это обсуждать. Все давно позади, я уже ничего не помню, да на самом деле это и не важно. Йоахим теперь наш отец, и мы его семья. И никто не имеет права разваливать эту семью… и ты тоже. – Он пристально смотрит на меня. - Это я понимаю, и твое стремление всех оберегать вызывает уважение, - быстро говорю я. – Но ты не должен забывать о себе. Разве ты не хочешь быть счастливым? - Хочу, – кивает он. - Но? - Но не думаю, что мое счастье связано с любовью. - Конечно, связано, - не понимая, возражаю я. - Если ты свое жизненное счастье делаешь зависимым от любви, это очень опасно. Ты все ставишь на одну карту и в конце проигрываешь… - В его голосе горечь. - Это полная дурь, - серьезно говорю я. - Почему? Назови мне отношения, которые действительно, на самом деле работают и в которых оба полностью счастливы. Ты знаешь такую пару? – он с вопросом смотрит на меня. Я напряженно раздумываю. Мама и папа… ха-ха, очень смешно… Маркус и Беттина… драма… папа и Беттина… одна видимость … Ману и Марк… печально… Алекс и Аня… опять одна видимость… Ким и я… желаемое за действительное… Алекс и я… - Я… я никогда не говорил, что это просто, но… - Несмотря ни на что я не готов сдаться. Есть пары, у которых все так и есть, которые просто любят. Я верю в это. - Если бы мы были вместе, то это хорошо не закончилось бы, - внезапно очень серьезно заявляет Алекс. Я ошеломленно смотрю ему в глаза. - Почему не закончилось бы? - Я бы все испортил, и в итоге ты бы меня возненавидел. - Ты преувеличиваешь. – Я быстро качаю головой. Он не должен думать о таких глупостях. – Братья и друзья на всю жизнь остаются вместе, а любовники когда-нибудь расстаются… - Он грустно смотрит на меня. Я отпускаю его руки и начинаю беспокойно метаться по комнате. - Что за проклятый бред! – дрожа фыркаю я. – Как тебе такое дерьмо вечно в голову приходит. Ты совсем не веришь в нас? - Это правда, - резко говорит он. - Так ты хочешь, чтобы все осталось как есть? Хм? Мы братья, одноклассники, друзья, ты вместе с Аней, а я с Кимом… и мы время от времени встречаемся в темных комнатах, чтобы пообжиматься? – Невозможно не расслышать цинизма в моем голосе. - С поцелуем глупо получилось… - мямлит Алекс. - Да, очень глупо… а через две недели мы опять сделаем что-нибудь глупое. Потом будем спорить, говорить о нас и наших отношениях, и ты скажешь, что не выйдет, я скажу — выйдет, и в конце сделаем вид, что ничего не случилось, только затем, чтобы через две недели все это дерьмо начать с начала. Дико размахивая руками, я бегаю из одного конца комнаты в другой. - Мы все время ходим по кругу. Каждый раз одно и то же. Я больше не могу. Это все меня реально доконало. Алекс молча смотрит на меня. - Не понимаю, как ты можешь всю свою жизнь ставить в зависимость от мнения пары старых обывателей, - шиплю я. - Ты говоришь о бабушке и дедушке? – холодно спрашивает он. - Конечно. - Ты же их совсем не знаешь, не знаешь, что они для нас сделали. Для мамы, Марии и меня… и для твоего отца… - Ах, поэтому все так рады, когда они приходят в гости. Непринужденная семейная атмосфера прямо осязаема, - с сарказмом шепчу я. - Они действительно очень нам помогли, и поэтому мы их уважаем, - с негодованием защищает их Алекс. Я вспоминаю Маркуса… но подавляю все дальнейшие комментарии… - Возможно, мы для тебя обыватели, но не все вышли из семьи, где по ночам сидят с гитарой у костра, поют песни о мире во всем мире и потом танцуют свои имена, – он воинственно смотрит на меня. Тяжело дыша, я останавливаюсь перед ним. - Я вовсе не могу станцевать свое имя, - мычу я. – Но могу станцевать свои чувства. Хочешь посмотреть? Я покажу тебе. Я станцую «бешенство». Начинаю как сумасшедший прыгать в центре мрачного подвального помещения. Я верчусь, дико размахиваю руками, делаю ими круговые движения над головой. Алекс смотрит, как я дергаю ногами, дико верчусь, то и дело приседая. В какой-то момент у меня начинает так кружиться голова, что я останавливаюсь. Тяжело дыша, пытаюсь найти равновесие и не завалиться на бок. Алекс сильно закусывает губу, чтобы сдержать смех. - Это было «бешенство», - утомленно бормочу я. – Теперь мне стало намного лучше, тебе тоже надо как-нибудь попробовать. И Алекс все же начинает смеяться, я тоже хихикаю. - Это выглядело сумасшедше, - веселится Алекс. - Рад, что удалось тебя развлечь, - с усмешкой говорю я. Он подходит ко мне, берет в ладони мое лицо и уверенно смотрит в глаза. С любовью и нежностью… - Ты невероятен, Бэмби, - тихо шепчет он. У меня по коже бегут безумные мурашки и теплеет в груди. - Невероятно милый, невероятно раздражающий, невероятно глупый, невероятно сексуальный, невероятно очаровательный, невероятно нелепый, невероятно наивный или невероятно классный? – запыхавшись, спрашиваю я. - Да, - улыбается он. Я тоже улыбаюсь. - Скажи, что мы как-нибудь справимся, что найдем решение, - тихо прошу я. – Скажи, что любишь меня. Он прижимается своим лбом к моему. Я вдыхаю запах его теплого тела, ощущаю поглаживание тонких нежных пальцев на своих щеках, шее и чувствую, как длинные мягкие прядки его светлых волос касаются моего лица. - Да, - хрипло шепчет он. - Тоби? Алекс? – раздается голос Марты. Мы отшатываемся друг друга. - Мальчики? Вы идете пить кофе? Все вас ждут. – Крик Марты разносится по всему подвалу, отражаясь от холодных стен. - Мы идем, - громко отвечает Алекс. Он смотрит на меня и протягивает руку. Я счастливо хватаюсь за нее. Он отпускает меня, только когда мы достигаем верхних ступеней лестницы. Ромме* - карточная игра * YMCA из песни Village People