Хаос-Принц

Маленькие глазки напоминают круглые черные булавочные головки. Блестящие и черные как смоль. Я беспокойно ерзаю на стуле. Они пялятся на меня, эти маленькие бусины. Что бы я ни делал, куда бы ни двигался, упорные глазенки следуют за мной. Назойливые, подлые штуки. Они безумно нервируют меня. Стремительно вскакиваю и начинаю ходить туда-сюда по кухне. Тупой взгляд ни на секунду не выпускает меня из вида. Он глубоко впивается в голову, роется в моих мыслях и считывает самые мрачные воспоминания. Целенаправленно и безжалостно ковыряет терзающее чувство вины, вытаскивает его из хорошо скрытого убежища. Моя нечистая совесть ужасно перенапряжена, потому что я понятия не имею, с чего это началось. Так много ситуаций внезапно одновременно вылезли на первый план и требуют внимания. Так много моментов, поступков, мыслей и сказанного, которые никогда толком не анализировались и до сей поры мирно дремали в глубине моего сердца. Теперь они проснулись, нет, вернее, их разбудили, встряхнули и подстегнули. Наделенные новыми силами, они расползлись в моей голове и груди. Они растут и созревают как нарыв. Они разрастаются, создавая новые ветви, новые отростки, новые страхи и сомнения. Я в полном замешательстве. Мне кажется, будто кто-то взял мой мир и просто опрокинул как большое ведро. Из него все вывалилось. Все. Вся моя разворошенная жизнь в полном беспорядке лежит на земле. Я знаю, что надо бы взяться за дело и как можно скорее все опять собрать, но только не понимаю, с чего начать. Это такой хаос. И глазеющая на меня птица не улучшает положения. Быстрым шагом подхожу к окну и опускаю жалюзи. Так, допрыгалась, тупая придурочная птичка. — Что ты там делаешь? — в дверях стоит Марк, подозрительно наблюдая, как я с торжеством усмехаюсь опущенным рольставням. — Я просто опустил жалюзи, — тихо отвечаю я. — Разве ты не должен был послушно сидеть на стуле и ждать меня? — угрожающе спрашивает Марк. — Должен, — смущенно признаюсь я. — Но я не мог… Икеа на меня все время так назойливо пялилась… Марк закатывает глаза и указывает на стул. Я немедленно следую его безмолвному приказу. Марку не нравится, когда я ползаю — он это так называет — по квартире и лапаю все подряд. — Ты вечно все роняешь! Это, конечно, неправда. Ладно, я один раз скинул фотографию, сделанную Марком и Ману во время отпуска в Египте, на которой они были сняты вместе с верблюдом. И да, в другой раз у меня из рук выскользнула тарелка, которая досталась Ману в наследство от бабушки… но все же… Марк делает чай. Я говорю ему, что хотел бы кофе. Он отвечает, что ему плевать. С кофеином в крови я буду еще более невменяем и разговорчив, а я и в нормальном состоянии - катастрофа. Говоря «нормальное состояние», он указательным и средним пальцем изображает кавычки. Я скрещиваю руки на груди и дуюсь. Не понимаю, почему сразу после ухода папы я рванул сюда. Если я надеялся на сочувствие и нежность с лаской, то действительно был слишком наивным… Я сказал маме, что должен еще немного поработать в магазине. Не уверен, что она поверила моей отговорке. Вообще-то, сомневаюсь. Она знает меня лучше, чем все остальные, и понимает, как сильно ударила по мне эта ссора. А что я должен был делать? Я просто не мог вынести ее рядом. Нет, не потому что я в какой-то мере был зол на нее или, по моему мнению, она была виновата во всем, нет… Просто ее понимающий взгляд разжигал мои растерянность и потрясение еще сильнее. Она хотела меня утешить. Нежно гладила меня по голове и просила не воспринимать ситуацию так остро. Но я не мог этого сделать, и все еще не могу. Это было важно. Это важно. И что-то изменилось. Мой взгляд изменился. Мой взгляд на папу. У меня ощущение, будто у меня с носа содрали солнечные очки. Долгие годы видимость была мутной, краски искаженными и все каким-то затемненным. Теперь я почти ослеп от игры красок. Я замечаю и воспринимаю так много цветов и оттенков, которые раньше полностью упускал. По маминым зеленым блестящим глазам я осознал, что она бы с удовольствием опять надела мне на нос очки. Ее мягкие теплые руки то и дело касались моей спины и ласкали затылок. Чуть ли не вцепившись мертвой хваткой, она прижималась ко мне. Не отпускать, только не отпускать! На протяжении пятнадцати лет мы были коалицией, альянсом, объединенным государством, и теперь… теперь нам пришлось признать, что враг — меньше враг, чем полагали… Я знаю, она боится, что, осознав это, я переметнусь на другую сторону. Глупая мысль, опасная и отравляющая. Мама никогда не должна тревожиться о своей роли в моей жизни, что бы ни случилось. Она мама, моя мама. Она подарила мне прекраснейшее, спокойнейшее и яркое детство, какое только можно пожелать. Я люблю ее. Но когда я стоял там в ее объятиях, был не в состоянии донести это до нее. К тому же в голове металось слишком много новых и старых мыслей, которые пытались превзойти друг друга по громкости и выразительности. Я хотел бы уйти. Так что я обманул маму и, после того как она покинула магазин, сразу же сбежал к Марку. Мысль о том, чтобы пойти домой и сесть с папой за один стол, чтобы вместе поужинать, была просто абсурдной. Мне пришлось позвонить примерно двенадцать раз, прежде чем Марк открыл мне дверь. Он как раз был в душе и выглядел не сильно обрадованным моему вторжению. Когда же он увидел, что я весь в слезах сижу под дверью, с его лица сразу же слетела вся строгость и он бережно втянул меня в прихожую. — Ладно, рассказывай! Что случилось? — Он ставит на стол две большие пузатые чашки. — Неприятности с Алексом? — Нет, — качаю головой я. — Алекс замечательный. — Что тогда? Он держит в руках три разных упаковки чая и с вопросом вздергивает брови. Я показываю на травяной. — У меня был разговор… ссора… с папой… — Вы все еще не ладите? — Он бросает четыре пакетика травяного чая в стеклянный чайник и заливает кипятком. Я киваю, потом качаю головой и пожимаю плечами. Марк настороженно рассматривает меня. — Ты что-то совсем не в себе. Горло сжимает огромный комок, и я могу только опустить веки, соглашаясь. — Что случилось? Я делаю глубокий вдох, пытаясь игнорировать стальные канаты, жестко обхватившие мою грудь и безжалостно затягивающиеся. — Знаешь такое чувство, когда внезапно осознаешь, что многие годы ошибался? Что было еще нечто другое, нечто, на что все время не обращал внимания? — Мой голос дрожит. Марк отвечает не сразу. — Да, я знаю это чувство, — наконец тихо произносит он. — Это так дерьмово! — шепчу я. — Гм… — Он слегка дергает пакетики с чаем, глубже опуская в янтарно-желтую воду, и через секунду опять вытаскивает. — Миг, когда осознаешь это, пожалуй, на самом деле весьма болезненный — чувствуешь себя глупо и стесняешься, потому что всё это время был слеп, но потом, весьма скоро, все же приходит момент, когда понимаешь и признаешь, что в принципе ничего не потерял, а скорее что-то выиграл. Его темные глаза пристально смотрят в мои. — Ты же выиграл, нет? — Сейчас я чувствую себя скорее как проигравший, — бормочу я сипло. — Ты разочарован? — Да, в себе самом. — Почему? Беспокойно ерзаю на стуле. — Сиди спокойно! — строго велит Марк. Я нервно перебираю пальцами и покусываю нижнюю губу. — Тоби, — Марк берет меня за левую руку, заставляя наконец сидеть спокойно. — Не будь так строг к себе. — Я тупой… и плохой… — неуверенно шепчу я. — Бред! — резко и решительно возражает Марк. — Марк, я… я все эти годы думал о папе только самое гадкое… — И у тебя было для этого немало причин, — прерывает он меня. — Да, конечно, но… я ему вообще не оставил ни шанса… я не был готов изменить свое мнение о нем… — Но и он не особо старался тебя переубедить. — В том-то и дело, — всхлипываю я, - он пытался… на свой лад… но… я его никогда не понимал… я его никогда не хотел понять… я радовался его ошибкам, потому что они подтверждали мое мнение… Марк тихо вздыхает и серьезно смотрит на меня. — Ты был маленьким ребенком, который не понимал, почему его бросили. Ты всегда знал только одну сторону истории, а другая не посчитала необходимым или была не в состоянии разъяснить свою точку зрения. Вполне естественно, что у тебя сложился определенный образ отца. Ты его поддерживал, для самозащиты. Пожалуй, нет никого, кто когда-либо не прятался бы за этими иллюзиями. Они все делают проще и дают объяснение сложным вопросам, на которые иначе мы не смогли бы ответить. А купание в жалости к самому себе время от времени тоже может принести покой… — Аминь! — Раз уж ты способен иронизировать, то тебе, похоже, стало лучше? — фыркнув, Марк выпускает мою руку. Я придвигаюсь к нему поближе и обхватываю его обеими руками за шею. — Прости, я не хотел над тобой смеяться, — полный раскаяния, бормочу я. — И да, спасибо, мне и в правду стало немножечко лучше… Марк прав, я был ребенком, которого поставили перед свершившимся фактом и который не мог понять, что вокруг него происходит. Но это было тогда. А сейчас? Я больше не ребенок. Когда я приехал в Мюнхен, мне уже было восемнадцать. Разве я был не в состоянии вести себя с папой искреннее и свободнее? Я постоянно говорил о новом начале, втором шансе. А я действительно был готов их ему дать? Разве в действительности я просто не сидел и не ждал того, что он потерпит неудачу? Я был всего лишь сердитым обиженным ребенком. — Он не особо хороший отец, — шепчу я, прислоняясь головой к плечу Марка. — Но он хочет им быть… он пытается… — Мы все делаем ошибки, Тоби. Особенно тогда, когда больше всего хотим их избежать, — вздыхает Марк. — Хм… Мы наблюдаем за танцующими облачками пара, поднимающимися над горячим чаем. — И как пойдет между вами дальше? — наконец интересуется Марк. — Понятия не имею, — тихо бурчу я. — Но надеюсь, мы как-нибудь справимся. — Непременно, — уверяет он. — Очень надеюсь, что мама не почувствует себя задвинутой в сторону. — Она просто должна осознать, что каждый имеет право на двух родителей. Папу и маму. — Мама не слишком интересуется вещами, которые она «должна осознать»… — с усмешкой говорю я. Марк как раз собирается что-то ответить, когда звонят в дверь. — Сейчас вернусь. Пользуясь его отсутствием, плюхаю в чай три маленьких кусочка сахара. Я больше люблю пить сладкий, но Марку это не нравится, и он каждый раз читает мне лекцию про диабет, кому и кариес. Я слышу глухие голоса, тихо бормочущие в коридоре. И хотя я не понимаю ни слова, но очень хорошо различаю тон. Марк беспокоен, даже почти раздражен, а другой… теперь я узнаю Ману. Взволнованно вскакиваю и иду к дверям кухни. — … я же сказал, у меня сейчас нет времени… — нетерпеливо заявляет Марк. — У тебя никогда нет времени, когда я хочу поговорить с тобой, — поразительно спокойно возражает Ману. — Тут Тоби. У него неприятности с отцом, я ему сейчас нужен… — Складывается впечатление, что Марк очень рад этому предлогу и прежде всего тому, что это правда. — Тоби здесь? — Да, сидит на кухне и рыдает в три ручья. Не могу ни на секунду оставить его одного. Поэтому мне придется попросить тебя… Эй, что такое? Ты куда? Быстренько покидаю свой пост и мчусь обратно за стол. Дверь открывается и появляется Ману. — Привет, малыш, — ласково здоровается Ману. — Привет. — Он обнимает меня. Не понимаю, как Ману это делает, но он из тех людей, что одним своим присутствием обращают в бегство все негативные чувства. Теплый взгляд карих глаз полон симпатии, а сильные руки, будто защищая, обнимают меня. — Что случилось, маленький? Неприятности дома? — В его голосе звучит обеспокоенность. Я слегка пожимаю плечами и прижимаюсь лбом к его широкой груди. — Да, неприятности, — встревает Марк. — Ему очень плохо… но мы как раз собирались все обсудить… одни! Ману игнорирует реплику Марка и убирает с моего лба несколько прядок волос. — Я могу что-нибудь для тебя сделать? — интересуется он. Я молча мотаю головой. — Я же тебе уже сказал, у нас все под контролем… — сердито шипит Марк, шагая, скрестив руки на груди, от дверей к холодильнику и обратно. — Ты можешь идти… Ману делает наоборот: осторожно отпускает меня и садится на один из удобных стульев. — Возможно, я могу вам помочь? — он спокойно смотрит на Марка. — Нет, — сразу же рявкает он. — Марк, прошу, не упрямься… — Я не упрямлюсь… — сердито протестует Марк. Ману усмехается, и я тоже не могу скрыть улыбку. — Что? — шипит Марк. Его щеки раскраснелись, темные глаза блестят. — Ничего, — тихо успокаивает Ману. — Присядь, пожалуйста, тогда мы сможем поговорить… — Не собираюсь говорить, не с тобой. Эта жесткая отповедь, конечно, сильно задевает Ману. Разочарование читается на его лице. Его растерянный обиженный взгляд обращен к Марку. Тот продолжает маршировать по кухне. Даже кажется, будто он двигается только для того, чтобы избежать взгляда добрых карих глаз. — Почему ты мне так и не позвонил? — тихо спрашивает Ману. — После воскресной встречи ты больше не проявлялся, хотя и обещал… — Я был занят… — нетерпеливо шипит Марк. Да, с Дженсом… — Слишком занят, чтобы позвонить? — Да. — Марк… — Прекрати… или лучше: даже не начинай, — жестко обрывает его Марк. — У меня нет ни малейшего желания вести эти вечные разговоры… ты же все равно не понимаешь… Ману в полном замешательстве и отчаянии смотрит на него. Он действительно не понимает… и не могу его упрекнуть, потому что до меня тоже не доходит, что происходит с Марком. — Почему же ты мне не объяснишь? — просит Ману. — Во-первых, не могу, во-вторых — не хочу, и в-третьих — не при ребенке! «Ребенок» обиженно надувает губы и сердито прищуривается. Ману с улыбкой треплет меня по голове. — Возможно, вовсе и не плохо, что Тоби здесь. Он сможет объяснить мне некоторые вещи, которые я не понимаю… — Ты издеваешься надо мной? — фыркает Марк. — Нет… — Ману успокаивающе качает головой. — А у меня возникло такое ощущение. Ты высмеиваешь мою злость и просто не воспринимаешь всерьез мои чувства… — А ты иногда слишком серьезно к ним относишься… — Ману спокойно смотрит на него. — Конечно же, отношусь, — возмущенно рявкает Марк. — Это же мои чувства, в конце концов. Ману ничего не отвечает. Он играет с кусочками сахара. Недрогнувшей рукой ставит один кусочек на другой. Он строит маленькую пирамиду. Я наблюдаю за ним. — Марк, я примерно тысячу раз извинялся за ту огромную ошибку, которую тогда сделал, — тихо бормочет Ману. — Мне бесконечно жаль, ты же знаешь. Ненадолго воцаряется молчание. Белая пирамидка становится выше на каждый следующий кусочек. — Да, знаю, — хрипло признается Марк. — И я тоже давным-давно простил тебя… чего я все же простить не могу, так это того, что был повод для этого… причина… Я не могу нам простить, что мы это в известной мере допустили… Опять тишина. От неловкости ерзаю на своем стуле. Больше всего мне хочется уйти. Ману серьезно и пристально смотрит на Марка. — Разве ты не можешь понять, что я имею в виду? — с сомнением спрашивает Марк. — Могу, — кивает Ману. — Но я не могу понять того, что ты не готов побороть эту причину… бороться за нас… Они смотрят друг на друга. Не говоря ни слова, но все же не молча. Их взгляды кричат, молят, просят, орут, плачут и обещают так громко, так настойчиво, так ясно. — Я тебе уже говорил, что у меня больше нет сил, — шепчет Марк. — Я не простой человек, я понимаю. И знаю, что не могу сделать тебя счастливым… Его руки слегка дрожат, грудь тяжело опускается и поднимается. Ману некоторое время внимательно рассматривает его. По его глазам видно, как сильно он желает сейчас встать и крепко обнять своего Марка. — Да. — Он улыбается. — Ты действительно очень сложный человек. И иногда я думаю, что было бы проще не любить тебя так безумно… но, к сожалению, я совсем не могу повлиять на это. Мне не остается ничего другого, как бороться за тебя… и я это буду делать, обещаю. Ты можешь упрямиться и оскорблять. Чем самокритичнее ты, чем хуже твое мнение о самом себе, тем громче я раструблю по всему свету, какой ты чудесный человек… Глаза Марка блестят. Он торопливо разворачивается на сто восемьдесят градусов и покидает помещение. Ману вздыхает. — Что я опять сделал не так? — тихо спрашивает он. — Ничего, — грустно отвечаю я. Мы еще несколько минут молча сидим на кухне. Тем временем сахарная пирамидка подросла до внушительного сооружения, а мой чай стал чуть теплым. — Отвезти тебя домой? — Ману со вздохом встает. Это неожиданное предложение удивляет меня. Я пристально смотрю в его серьезное лицо. — А Марк? — В любом случае сегодня я больше ничего не добьюсь, — тихо произносит он. — Когда он не хочет, тогда он не хочет. Никто не сможет этого изменить. Я иду следом за ним из кухни. Ману останавливается перед спальней и осторожно стучит в белую деревянную дверь. — Я отвезу Тоби домой, — кричит он. — Хм… —глухо звучит в ответ. — Я потом тебе позвоню. — Хм… — Всего хорошего, Марк, — прощаюсь я. — И тебе. Меня мучает совесть, потому что я бросаю его одного. Ему плохо, я знаю. Но Ману прав, если Марк не хочет, то он не хочет, и не помогут никакие просьбы и мольбы. Поездка проходит как одно мгновение. И Ману, и меня, терзают мрачные мысли, полностью завладевшие нашим вниманием. На улице уже темно. Фонари испускают белый неуютный свет, с которым не может тягаться нежная луна. Пахнет мокрой землей, мокрой листвой и мокрым гудроном. Намечаются первые заморозки. Неприятно холодно. — Ты веришь, что вы справитесь? — в мрачной тишине спрашиваю я. — Да, — сразу же отвечает Ману. — Почему? — я пытаюсь говорить безразлично, но чувствую, мое сомнение слишком сильно заметно. — Просто знаю, — ласково говорит Ману. — Кроме того, я не имею права сомневаться в наших отношениях… если я хоть на секунду представлю, что у нас, возможно, не получится, я сойду с ума. Его голос очень серьезен. Он действительно так считает. Хорошо его понимаю. Даже представить страшно, что внезапно мне пришлось бы жить без Алекса. Полный ужас. Понятия не имею, что бы я делал в подобной ситуации. Вероятно, потерял бы рассудок. Машина поворачивает и медленно въезжает на нашу улицу. Перед широкими воротами она останавливается. — Нам никогда не было особо легко друг с другом… — наконец бормочет Ману. — Правда? — Да. Думаю, мы просто слишком разные… не только по характеру… — Но и? — Наша жизнь проходила очень по-разному… — Но вы же учились в одном классе. Ману кивает. — Да, так и есть, но все же. — Марк мне уже рассказывал, что вы раньше не были друзьями, — сообщаю я. — Он терпеть меня не мог, — улыбаясь, говорит Ману. — Он считал меня снобом… Он со вздохом откидывает голову на подголовник своего сидения и смотрит на меня сквозь темноту. — Вероятно, его неприязнь было своего рода самозащитой или чем-то в этом роде, не знаю, да и неважно. Он меня терпеть не мог, вот так-то. Я же, наоборот, считал его весьма интересным. Марк был таким умным. Никто не соображал и не делал заключения быстрее, чем он. Его саркастический юмор далеко не все хорошо принимали. Многие его не понимали, и это их раздражало. Они реагировали бурно и негативно, потому что не знали, как расценивать шутки Марка. Мы были в курсе, что он гей. Ребята дразнили его этим и потом бесились, потому что казалось, это его не беспокоило. Он всегда стоял над всеми тупыми слухами и издевательствами, на насмешки отвечал безразличием и цинизмом. Я очень им восхищался. По моему мнению, он был невероятно мужественным… и чуть-чуть глупым… Иногда я подумывал, что было бы лучше, если бы он просто немного уступил. Но Марк этого никогда не делал, лучше пропустил бы пару ударов… Я не имел со всем этим ничего общего. Не относился к людям, которые третировали его, но и никогда не делал ничего, чтобы ему помочь — сейчас я мало этим горжусь. У меня были мои друзья, милая подружка, спорт, приличные оценки в школе и заботливая семья. У меня все было хорошо. Так хорошо, что в глазах Марка я был не больше, чем глуповатый ограниченный сноб. На губах Ману опять появляется легкая улыбка. Я внимательно слушаю его рассказ. — Он тебе рассказал, как мы сошлись? — Да, он упоминал недельную практику, которую вы проходили у твоего отца… — Что? Ах так, да… тогда мы по-настоящему познакомились и влюбились друг в друга… но сошлись только три года спустя… тогда мы уже оба были студентами… — Правда? — Да. — А почему не сложилось в первый раз, ну когда вы еще были в школе? — с любопытством спрашиваю я. Он тихо вздыхает. — Хм, примерно по тем же причинам, что и сегодня… тогда Марк тоже придерживался мнения, что мы слишком разные, тогда тоже думал, что принесет мне лишь горе. — Ману устало проводил ладонью по лицу. — Нам было по восемнадцать. Роман оказался весьма неожиданным и очень бурным. Признаюсь, я был изрядно измотан. С одной стороны, ужасающее открытие, что я вполне очевидно являюсь геем, а с другой, я вдруг ощутил чувства, которые до сих пор никогда не испытывал. Любовь оказалась такой сильной, ошеломляющей и болезненной, что я не знал, то ли бороться за нее, то ли бежать от нее. Я медленно киваю. Это я очень хорошо могу понять. — Моя жизнь пошла наперекосяк. Я порвал с подружкой, которая мне очень сильно нравилась, и открылся семье и приятелям. Не все смогли принять новое положение дел. Легко не было. И холодность Марка не упрощала дела. — Он не был в тебя влюблен? — робко спрашиваю я. — Почему же, был влюблен… возможно, даже больше, чем сам от себя ожидал… Думаю, он не собирался никогда по-настоящему влюбляться… — Как по-детски, такому же нельзя помешать, — качая головой, произношу я. — Ну тогда он был еще слишком молод… молод и всегда настороже, всегда готов защитить самого себя. — Если не влюбляться, то никто и не сделает больно? — Да, а если не позволять себе любить, то сам никому не сможешь причинить боль. Хм… звучит почти как у Алекса… Кто знает, может и есть что-то логичное в такой логике. Если я запру свое сердце в тюрьме особо строгого режима, то его не украдут, оно не поранится, и никто не сможет его поранить. Очень надежный способ. И страшно удручающий. Нет, лучше я сыграю в русскую рулетку. Я все ставлю на карту, я все ставлю на красное, все ставлю на сердце. Если я потеряю, то потеряю я. Если выиграю, то получу не только двойную ставку, но и огромное счастье. Слишком соблазнительная картина. Я иду на риск. Ману тоже игрок, я знаю. Проблема лишь в том, что любовь не игра одиночек и одному ее не выиграть. — Он тогда поменял школу… выпускные сдавал где-то в другом месте, — внезапно продолжает Ману. — Я сильно грустил и безумно скучал по нему, но не знал, что делать. Во время учебы в университете мы наконец опять увиделись. Старые чувства еще не остыли. К тому моменту у нас обоих были отношения… — С мужчинами? — Да. — Но вы все же сошлись? — Вполне очевидно, — смеется Ману. — Тогда и сейчас никто не вклинится между вами, — с довольным видом констатирую я. Он задумчиво молчит. — Хм… да, тут ты прав… — наконец произносит он. — Я надеюсь на это… — шепчу я, но не могу избавиться от внезапно всплывшего перед глазами Дженса. — Что ты сказал? — интересуется Ману. — Что? Ах это… эм… ничего… — Я рад, что сейчас темно и он не может видеть моих покрасневших щек. Но Ману не требуется видеть цвет моих щек, чтобы понять, что что-то не так. Он стал подозрительным. Он медленно садится прямо и проницательно смотрит на меня — по крайней мере пытается, в темноте это не так уж и просто. — Тоби, тебе известно что-то, чего я не знаю? — резко спрашивает он. — Нет… — Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы в этот момент я не растерял свою способность лгать. — Марк же не… нет ведь кого-то… есть другой парень… Вполне четко слышу дрожь в его голосе. Очень надеюсь, что у меня голос так же не задрожит. — Нет, как тебе такое в голову пришло? — подчеркнуло невинно бормочу я. Ману все еще рассматривает меня. Я чувствую его взгляд на своем лице. Он безжалостно вонзается под мою кожу и пытается глубоко проникнуть в мой мозг. Роется, разыскивая и выведывая там правду. — Алекс! Мой спасительный якорь. Я резко распахиваю дверцу и выпрыгиваю из машины. Алекс медленно спускается по подъездной дорожке. — Я подумал, что это ты… — говорит он, когда нас разделяет еще пара метров. — Поэтому вышел посмотреть. Мне безразлично, может нас сейчас кто-нибудь увидеть или нет, я быстро обвиваю его шею руками. — Привет, — счастливо шепчу я. — Привет… — он коротко прижимает меня к себе. Господи, я так рад его видеть и не только потому, что он освободил меня от неприятной ситуации с Ману. Он тут, и я счастлив. Это так просто. Безумно приятно ощущать его тело рядом с собой. Будто я сейчас наконец опять полный. Весь вечер я провел с одной ногой, одной рукой, одним глазом, одним ухом и половиной сердца. Теперь все опять на месте. Я опять могу нормально видеть, слышать и ходить. Внезапно дыхание больше не дается мне с трудом, и сердцебиение возобновляет опять свой стремительный полный ритм. У Ману тоже так? В настоящее время он тоже носится по свету на одной ноге? Стремится ли наконец опять видеть все отчетливо, и болит ли его растерзанное сердце? Тем временем Ману выходит из машины и медленно подходит к нам с Алексом. — Ману, это Алекс. Алекс, это мой друг Ману, — представляю я их друг другу. — Привет, — улыбается Ману. — Кажется, мы уже как-то встречались, да? Тоби сбежал с вашего семейного ужина, а ты его искал… не так ли? — Хм… — Алекс вежливо кивает. — Ты назвал меня поросячьим доктором, — широко ухмыляясь, произносит Ману. У Алекса смущенный вид. — Я… это был весьма богатый на события вечер. После своей примечательной речи в ресторане Тоби украл тарелку и в одиночку блуждал по центру Мюнхена… так что эмоции были на пределе. — Я не воровал тарелку, — тихо оправдываюсь я. — Воровал, вместе с рыбой. Ману с усмешкой смотрит на нас. — Я прощаю тебя, — говорит он, обращаясь к Алексу. — Если ты мне пообещаешь, что всегда будешь любить его. Он бросает на меня теплый взгляд. Я сразу же краснею. — Могу пообещать, что по крайней мере попытаюсь, — серьезно говорит Алекс. Ману с улыбкой кивает. — Большего, полагаю, и требовать нельзя. Потом поворачивается и идет обратно к машине. — Спокойной ночи, — кричит он. — Спокойной ночи, — отвечаю я. — И удачи с Марком. Не сдавайся! — Ни за что, — решительно звучит в ответ. Когда он заводит мотор и медленно отъезжает, мы машем ему вслед. — Он знает, что у Марка с Дженсом кое-что было? — спрашивает Алекс. — Нет, — шепчу я. — И надеюсь, никогда не узнает. Мы медленно идем рядом друг с другом. Перед нами стоит большой белый дом. Даже в мрачном сумраке сияет его светлый, опрятный и чистый фасад. Освещенные окна и тени за занавесками излучают столько жизни, что я коротко вздрагиваю. Да, он некоторым образом живой, этот дом. Он существует, потому что в нем существуем мы. Мы и наши будни. Мы едим, спим, смеемся, учимся, играем, отдыхаем и работаем в этом доме. Отчасти мы бесконечно рады, когда покидаем его, отчасти вздыхаем с облегчением, когда опять возвращаемся в него. Нам хотелось бы спрятаться в этих комнатах, искать и находить уединение и общество. В этом доме мы радуемся, плачем, любим, спорим, беседуем, молчим и живем. И почему? Из-за людей, которые тут живут. Нашей семьи. О ней я почти забыл. В последние часы для меня существовали только Марк и Ману. Мои мысли кружились вокруг отношений моих друзей и их счастья. О своем собственном я не думал. Ссора с папой отошла на задний план, и встреча Беттины, Алекса, Марии и Маркуса тоже полностью вылетела из головы. Но теперь все вернулось, с применением грубой силы и вдвойне острее. — Как… что… как ты? — торопливо расспрашиваю Алекса. Я озабоченно окидываю его взглядом. Его серые глаза сперва смотрят на меня удивленно, потом слегка насмешливо. Он выглядит спокойно и… да, расслабленно. — Хорошо. Хорошо? И все? — Точно? — растерянно спрашиваю я. — Да, — улыбается он. — Значит, все было не так ужасно, как ожидалось? Он откидывает прядку волос со лба. — Нет, было не очень ужасно. Я едва сдерживаюсь от напряжения. — Алекс, рассказывай уже, как прошло? Вы поладили? Он вас обнял? Вы увидитесь снова? Как отреагировала Беттина? О чем вы разговаривали? — Господи, столько вопросов, Бэмби. Будет лучше, если ты мне их все запишешь, чтобы я не забыл чего-нибудь. — Это не смешно, Алекс, — решительно протестую я. — Тут ты прав, — он усмехается. Заметив мое возмущенное лицо, он берет себя в руки. — Мы побеседовали, — говорит он. — Безусловно, не о каких-то важных вещах, но так даже лучше. Он рассказал про Нью-Йорк, мы — про школу и свои увлечения. — То есть вы не упоминали о разводе. — Нет, и как я и говорил, думаю, так лучше. Было бы не очень разумно сразу же набрасываться с упреками и оправданиями. — Хм… возможно, ты прав. Алекс закуривает сигарету. — Он тебе понравился? — осторожно спрашиваю я. — Отец? — Да. Он закидывает голову и рассматривает затянутое облаками вечернее небо. — Да. Я встаю рядом с ним. Наши плечи и руки соприкасаются. Я точно также смотрю в небо. — Видел картину? — «Любовь»? — Да. — Да. — И? Он отвечает не сразу. Затягивается сигаретой и медленно выдыхает дым. Я смотрю вслед слабому облачку дыма, как оно поднимается все выше и наконец растворяется в холодном ночном воздухе. — Я помню ее, — хрипло произносит он. — И помнишь, почему это сделал? — Да, конечно. — Для тебя имеет значение то, что он сохранил картину? — нерешительно спрашиваю я. — Большое. У меня холодное лицо. Нос замерз. Глаза мокрые. — Я так рад за тебя… за вас… — шепчу я. Он поворачивает голову в мою сторону. — Да? — Да, —киваю я. — Это непростая ситуация, но вы… вы хотите с ней справиться и… и вы понимаете друг друга… вы понимаете слова, корни и чувства… Слезы катятся по моим щекам. — Бэмби? Что случилось? — Алекс отбрасывает сигарету и кладет мне руку на плечо. — Что такое? — Я… я так рад за тебя… — всхлипываю я. Я опираюсь на него, вжимаюсь лицом в его шею, ища поддержки. — Это же не все… — Алекс гладит меня по волосам. — Скажи, что случилось? — Я… я… у меня была ручка, но я поменял ее на машинку с дистанционным управлением. Она сразу же упала с лестницы, и теперь мне нечем подписать мое свидетельство о браке… — рыдаю я. Алекс молчит. Указательным пальцем он приподнимает мой подбородок, заставляя взглянуть на него. — Хотя я и не понял, что именно ты пытался до меня донести, — очень серьезно начинает он, — я уверен, что за этим бессмысленным потоком слов стоит более глубокое послание… но поскольку оно до меня не дошло, то я и не могу тебе сказать ничего умного. Он нежно гладит ладонями мои щеки, вытирая с них слезы. — Но если хочешь, я одолжу тебе ручку, чтобы ты смог подписать свое свидетельство о браке. Я одновременно и смеюсь, и плачу, что звучит очень странно. Я крепко прижимаюсь к его груди и легонько целую в шею. — Спасибо! — Не за что, — тихо отвечает он. — А теперь пошли, твоя мама уже с нетерпением ждет тебя. Он отпускает меня, только когда мы заходим в дом.