Хаос-Принц

В кино всегда все просто. Вот представим себе такой сюжет: Невзрачную молодую девушку на протяжении многих лет презирают и третируют одноклассники. Но только никто не знает, что маленькая серая мышка имеет скрытый талант. Она каждый вечер стоит перед настенным зеркалом и поет высоким голосом о душевных переживаниях. Ее единственные слушатели — розовые плюшевые зверушки. Но когда в школе намечается постановка мюзикла, наша застенчивая героиня решает все поставить на карту. Она идет на прослушивание, всех удивляет и проходит отбор в финал. Теперь ей придется биться с завистливой конкуренткой, которая не только самая главная стерва, королева школы и икона стиля, но и подружка самого популярного мальчика в школе. Он — привлекательный, спортивный и ужасно бесхарактерный, — конечно же, исполняет главную мужскую роль в театрализованной постановке. Милая, хорошая и нравственная героиня терпит поражение, но не сдается и в конце выигрывает не только сердце мужчины своей мечты, но и борьбу со злобной противницей. В последнем акте она предстает на сцене — перед растроганной и воодушевленной публикой, — поя, танцуя и сияя внешней красотой и внутренним удовлетворением. Парень заключает ее в объятия и целует. Титры. Другой сценарий. Часто используется в фильмах о спорте. Самая худшая категория фильмов. Иногда у меня впечатление, что в этом жанре у Голливуда один единственный сценарий, который переходит от режиссера к режиссеру, и кроме имени актера, играющего там главную роль, в нем больше ничего не меняется. И опять у нас герой, на первый взгляд, без геройского потенциала. Тощенький парнишка, одинокий, настоящий социальный калека. Он по чистой случайности и, как правило, против своей воли становится частью спортивной команды. Футбольной, баскетбольной, бейсбольной, по плаванью, хоккею, гимнастике, чирлидеров. Пофиг. Команда известна тем, что ни разу не выиграла даже ржавого цветочного горшка. Однако оказывается, что наш невольный герой всё же имеет довольно внушительный потенциал, и ему удается немножко взбудоражить команду. Тем не менее это не нравится прежнему лидеру команды — парню, чаще всего привлекательному, который обычно олицетворяет полную противоположность главного героя. Они спорят. Команда готова развалиться. Все на краю гибели, и это как назло перед заключительной и самой главной игрой сезона. В этой игре, в которой они, само собой, выступают против своих главных соперников (в футболках черного цвета), определится победа или поражение. Тем временем осознав, как важны ему стали спорт и новые друзья, главный герой мирится с командой. Вместе они выступают против противников и, конечно, выигрывают с небольшим преимуществом. Так всегда в кино. Главных героев ставят перед проблемой, которую они осознают, принимают и с мужеством и усилием преодолевают. При этом всего за несколько недель с ними происходят весьма значительные перемены. Кажется, им легко удается полностью изменить себя, свою внешность и свой характер. В конце полуторачасового фильма видишь другого человека, который улыбается с экрана. И не только главный герой, нет, но и актеры вокруг него поражены нравственной вспышкой разумности. Они внезапно ясно видят и понимают свои ошибки и сожалеют о них. Как чудесно. Негоже для номинации на Оскар, но достаточно, чтобы заполнить воскресную вечернюю телепрограмму. Когда смотрю такие фильмы, то всегда спрашиваю себя: почему в реальной жизни так не бывает? Ну, у меня нет амбиций стать знаменитым нападающим какой-нибудь футбольной команды и от главной роли в мюзикле я тоже откажусь, но чуть-чуть Голливуда никому же еще не повредило, да? Думаю, иногда реальность все же чертовски скучна. И жестока. Понятия не имею, кого за это винить. Наверное, бога. Который, видимо, весьма скверный режиссер. Еще более скверный, чем некоторые убогие голливудские кинематографисты. Он просто не контролирует своих актеров. Жизнь — напряженный фильм с запутанным сюжетом, который постоянно повторяется и непрерывно себе противоречит. К тому же частенько сидишь и думаешь: я не понимаю этих странных личностей. Что они хотят мне сказать своими поступками? В чем мораль? И когда мы наконец дойдем до все проясняющего конца? Этот фильм несомненно затянут. Тысячу лет уже прошло. Если его выпустят на DVD, с уверенностью скажу, что я его не куплю. Слишком долгий. У меня нет времени смотреть все это дерьмо. Самое позднее после части про эволюцию неандертальцев сделаю-ка перерыв на туалет… Да-да, настоящая жизнь лишь условно годна для вечернего просмотра. В реальности человек не меняется за ночь. Наоборот. Перемены - тяжелый и очень-очень утомительный процесс. Причем самое сложное – это начало: в начале всегда стоит понимание. Понимание, что сделал что-то неправильно. Вероятно, найдется не много людей, которые посчитают забавным самого себя признать неправильным. Ясно, у каждого есть странности, и, в принципе, с ними надо просто смириться и принять, — не проблема. Тяжело становится только тогда, когда понимаешь, что маленькие неправильности не всегда только очаровательны, индивидуальны и прежде всего маленькие. Осознание, что своими негативными качествами обижаешь и расстраиваешь окружающих, — вот что мучительно. Понимание требует огромной внутренней силы. Но изменения требуют гораздо большей силы. И на этом пункте начинает застревать преобразование. На этом пункте становится по-настоящему сложно. Все знают, что надо делать, но шаг как таковой, настоящее совершение поступка, большинству дается чрезвычайно тяжело. Надо преодолеть порог. Люди весьма неохотно преодолевают пороги. Почему? Потому что надо напрягаться и потому что никогда не знаешь, что там за ним. Нет никаких гарантий. И поэтому мы в большинстве случаев останавливаемся на каком-то пункте. Злящиеся, сомневающиеся, дрожащие. А время идёт. Вот и у нас та же картина. Папа и я осознали. Мы поняли. Мы раскаялись, и мы сожалеем. Теперь мы находимся в двух комнатах одного дома, связанные раскрытой дверью. Мы можем видеть друг друга и слышать, но ни у одного из нас нет мужества сделать последний шаг и зайти в комнату другого. Поэтому мы ждем. Чего? Понятия не имею. Если б я знал, мне было бы легче. Алекс сейчас стоит перед многими порогами. Гордость мешает ему извиниться перед Томом. Его гнетут угрызения совести из-за разрыва с Аней и страх перед тем, что разговор с Маркусом, который мог бы многое прояснить, ранит его. Так что он тоже ждет. Чужой помощи. Возможно, судьбы или случая. Оба очень ненадежные спасатели. — Еще пятнадцать минут, — блеет отвратительно картавый голос. Я растерянно моргаю. Дахер сидит за своим письменным столом и маленькими водянистыми глазами скользит по головам учащихся. Все сосредоточенно склонились над листками и тетрадями. Единственный шум, который слышен, издают царапающие бумагу ручки. Все решают, думают, делают расчеты, размышляют и пишут. Все? Нет, один — нет. Я. Дрожащими руками пересортировываю бумаги. Вот лист с заданием. Десять вопросов и ни одного решения. Я пытаюсь сосредоточиться, заново перечитываю одно из заданий. Формулы мелькают в голове. Я не знаю, что с ними делать. Лена рядом со мной вовсю щелкает клавишами на калькуляторе и потом торопливо записывает цифры на свой лист. Я не рискую даже бросить взгляд в ее сторону. Дахер очень-очень внимателен, и ему доставит ни с чем не сравнимое удовольствие застукать меня за списыванием перед всем классом. Наверняка получу ноль баллов. Ну, так тому и быть… А вчера мы с Алексом вместе еще и позанимались. По крайней мере, собирались. Но нас постоянно прерывали. Сперва Тимми и Эмма. Им было скучно, и они хотели с нами поиграть. Мы должны были стать их лошадками, на которых бы они скакали по комнате. Близнецы были одержимы идеей устроить скачки. Только спорили, кто из них будет скакать на Алексе, а кто на мне. Алексу отдавалось явное предпочтение, потому что он выше и сильнее меня. Тимми с Эммой были единодушны в том, что из него получится лучшая лошадка. Я обиделся и объявил, что у меня больше нет желания играть в их глупые игры и пусть они теперь оба скачут на Алексе. Какая наглость! Я прекрасная лошадка. Я могу очень громко и убедительно ржать. Алекс превосходно повеселился, но немного погодя заявил — под мое ржание, — что сейчас у нас нет времени на игры, потому что нам надо еще подготовиться к контрольной по математике. Близнецы пытались переубедить его принесенной морковкой, но в итоге разочаровано сдались и сердито объявили, что мы оба крайне скучные лошадки. Это мы могли пережить. Следующая помеха была телефонного рода. Звонила Аня. Она с завидной регулярностью прямо-таки терроризирует Алекса звонкам. Его мобильный постоянно пиликает. У нее возникла пара вопросов по математике. Полный бред. Аня лучшая в классе. И не только по математике. Ее вымышленные трудности и вопросы были настолько очевидными, что я постепенно начал серьезно сомневаться в ее рассудке и титуле отличницы. Алекс же оставался привычно дружелюбным и помогал ей с каждым, даже самым глупым, вопросиком. Я прилично распереживался, но попытался по мере сил скрыть свое недовольство. В конце концов, Алекс не должен принять меня за нервную стерву. При этом пронзительный и возмущенный внутренний голос громко объявил, что у меня очень даже есть полное право вести себя как стерва. Выпятив нижнюю губу, я нарисовал в своей тетради парочку безобразных каракуль. Своего рода тихое проявление моего гнева. Немного позднее Алекс спросил меня, что же обозначают все эти черепашки. Я ужасно возмутился и обиженно объяснил, что на рисунке не черепашки, а Аня после наезда на нее грузовика. Сперва Алекс рассмеялся. Потом обратил мое внимание на то, что я не особо любезен. Я еще сильнее разозлился и начал рисовать черточками Алекса, которого преследует огромная морская свинка, норовящая укусить его за задницу. Алекс посчитал все это очень занятным. Он совершенно точно знал, как меня успокоить. Решительно обнял и целовал мою шею до тех пор, пока я не позабыл, почему вообще обиделся, и мог только тихо вздыхать. Однако больше ничего не произошло, потому что нас опять прервали. На этот раз зазвонил мой телефон. Лена. Ее родители были в театре, младшая сестра у бабушки, а Лука ехал к ней домой. Они собирались посмотреть кино. — «Посмотреть кино» — разве это не общепринятое обозначение секса, нет? Она была невероятно взволнована. Я спросил Алекса, он ответил, что надо посмотреть в Википедии. Лена хотела услышать мое мнение и узнать, не посчитаю ли я этот шаг преждевременным. Они ходили прошвырнуться вместе с Лукой всего три раза. Один раз на концерт, один раз в кино и один раз на день рождения какого-то его приятеля. Но она уже чувствует, что у них все очень серьезно. И они, конечно, вели много глубокомысленных и личных разговоров. Кроме того, разве тот факт, что он представил ее своим друзьям, не является весьма убедительным, нет? Я согласился с ней по всем пунктам. Но придерживаюсь ли я все же мнения, что для секса еще слишком рано? Я ей объяснил, что не могу дать разумного совета, потому что в этом вопросе до сих пор сам всегда шел в неверном направлении. Когда Алекс забрался ко мне в постель, я вообще думал, что он меня терпеть не может и с огромным удовольствием вышвырнул бы из дома. Но все же с радостью разрешил ему себя соблазнить. А когда я впервые переспал с Кимом, то и вовсе не был к этому готов. Я точно знал, что до сих пор сердцем и разумом привязан к Алексу, но все же не мог сопротивляться очарованию Кима. Сами видите, что из этого получилось. Хочешь-не хочешь, но Лене придется принимать это решение самой. И на ее следующий вопрос я тоже не мог дать никакого правильного совета. Она интересовалась, что эротичнее: красное или черное кружевное белье? Тяжело. Я спросил Алекса, в каком белье он бы хотел меня видеть. Он широко ухмыльнулся и заявил, что лучше бы я переоделся матросиком. Я передал Лене его предложение, но она отказалась, пояснив, что так далеко они с Лукой еще не зашли. Мы попрощались, и ей пришлось пообещать, что завтра она мне все расскажет. Теперь, казалось, у нас опять есть немного времени, чтобы заняться математикой, но на этот раз нам помешали наши матери. Они заглянули, чтобы сказать, что вечером поедут на художественную выставку. Молодой и очень успешный художник из Испании, работающий преимущественно со стеатитом. Мама сказала, они уже в страшном волнении и ждут не дождутся встречи с произведениями скульптора, который особо известен своими высеченными из камня фаллическими символами. Беттина покраснела под испуганным взглядом сына и быстро заявила, что ее интересуют только маленькие статуэтки кошек этого автора. Они очень изящные. Мама рассмеялась и назвала Беттину лгуньей, перед этим признавшись, что ей любопытно посмотреть на двухметровый каменный пенис — жемчужину выставки. Я тут же захотел непременно посетить выставку, о чем сразу же громогласно заявил. За что заслужил злой взгляд от Алекса. Сноб. Будто ему самому не интересно… Мама и Беттина поспешно смылись, и мы посвятили себя математике. По крайней мере, теоретически. В действительности мы тискались и целовались. Прямо на полу. Его язык в моем рту и его руки под моим свитером были весьма стимулирующими для моего тела, но не для ума. Вместо того чтобы прилежно твердить наизусть какие-нибудь формулы, я, постанывая, не переставая повторял его имя. Я ничего не смогу рассказать Дахеру про графики синусов и косинусов, зато график моего возбуждения описал бы ему во всевозможных красках и формах. К сожалению (или слава богу), Дахер не интересуется запахом кожи Алекса, вкусом его губ или тяжестью его тела. Я уверен, бедный старик сильно смутился бы, если бы я вместо решения выдал ему детальный рассказ о двух катающихся по полу парнях, сгорающих от желания. Но, как на грех, только об этом я и могу думать в данный момент. Нам бы очень хотелось заняться любовью, но опять не повезло. Мария потребовала внимания. В отвратительном настроении, она, хныкая, жаловалась на своё горе. Она такааааая одинокая, такааааая несчастная и такааааая всеми позабытая. Никто, совсем никто ее не понимает. Жизнь в этой семье невыносима. В школе она постоянно страдает из-за родства с неким гадом, и в довершение всего ей уже шестнадцать, а она до сих пор еще девственница. Весь вечер я провел вместе с ней и Еленой у себя в комнате. Мы смотрели кино и болтали о парнях. Это значит, что Мария говорила, а мы с Еленой молчали и кивали головами. Я все время думал об Алексе и о тех прекрасных вещах, которые мы могли бы сделать. Матросик… гм, интересно… Весьма и весьма неудовлетворенный, я полночи провалялся без сна, измученный, с одной стороны, желанием прокрасться вниз в его постель, а с другой — страхом перед завтрашней контрольной. Я к ней не подготовился, чего совершенно не мог себе позволить. Теперь понимаю, я все испортил. Вообще-то, я бы мог сдать Дахеру просто пустой листочек, по содержанию это, пожалуй, свелось бы к одному и тому же. — Еще пять минут, — орет Дахер. — И помните, кто продолжит писать, сразу же сниму два балла. Он покинул свое место и большими шагами крадется между рядами. Скрип ручек становится торопливее. Удары по клавишам калькуляторов — быстрее. Тут и там слышны чьи-то тяжелые вздохи. То ли от облегчения, потому что решено последнее задание, то ли от досады, потому что кто-то понял, что, похоже, не хватит времени, чтобы решить последнюю задачу. Дрожащими руками складываю свои листки в аккуратную стопку. Вот и все. Goodbye, хороший аттестат. — Сдаем! — гремит голос Дахера, и начинается повсеместное шуршание, кряхтение и отодвигание стульев. Контрольные передаются с задних рядов. Лена кладет свою и мою работы в пачку и передает Мэлли. Никто не обращает внимания на Дахера и его пылкую речь, в которой он подчеркивает всю значимость экзамена. Болтая и громко огорчаясь, одноклассники сравнивают ответы. Только я молча сижу на своем стуле, опустив голову на парту. — Так скверно? — с сочувствием спрашивает Лена. Я слишком измотан, чтобы кивнуть, и даже не в состоянии что-либо буркнуть в ответ. Я просто думаю «да», надеясь, что Лена совершенно внезапно обретет способность прочитать мои мысли. Видимо, она действительно обладает сверхспособностями, потому что ощущаю ее маленькую ладонь, которая утешающе гладит меня по спине. — Не бери в голову, Тоби, — тихо говорит она. — Я тоже с трудом смогла собраться… — я явно слышу, что она улыбается. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на нее. Действительно, она сияет. Перед контрольной у нас совершенно не было времени, чтобы спокойно побеседовать, однако я тут же вспоминаю, что вчера вечером у нее было романтическое свидание с Лукасом. — Ага… — я широко ухмыляюсь. — Да… — она чуть краснеет. — И? — Замечательно. Я улыбаюсь. Нам не надо больше ничего говорить. Мы и так друг друга уже поняли. — Господи, облегчение какое. — Передо мной на своем месте сидит Аня и радостно улыбается Мэлли. — Я так волновалась, но оказалось и наполовину не так скверно. Мэлли что-то недовольно мычит и небрежно бросает калькулятор в рюкзак. — То есть я думала, контрольная будет суперсложной, но нет, в принципе было совсем просто…. Мэлли лишь пожимает плечами. Похоже, она не хочет возражать подруге, но и согласиться тоже не может. — Правда не знаю, далось бы мне так легко третье задание, если бы вчера я не обсудила эту тему с Алексом, — продолжает болтать Аня. Она поворачивается в его сторону. — Милый, — сладко тянет она. «Милый» не реагирует. — Милыыый, — уже чуть нетерпеливо зовет она. Даже на «Милыыый» не откликается. Он сидит на своем месте, склонившись над книгой, и с серьезным видом читает. — Алекс! — раздраженно возмущается Аня. Он растерянно поднимает голову и оглядывается. — Я только хотела поблагодарить за то, что вчера помог с моими вопросами. Без тебя я бы, пожалуй, не справилась. — Она сияет улыбкой. Он улыбается в ответ. По крайней мере, его губы улыбаются, взгляд же лишен какой-либо симпатии и теплоты. Место рядом с ним свободно. Том не заболел, и он не нашел себе нового соседа, нет. Просто у него вошло в привычку сразу же вскакивать, как только раздастся звонок. Он уходит от своего бывшего лучшего друга. В данный момент он стоит с парнями в углу класса и громогласно предлагает им различные и, конечно, шутливые варианты покушения на жизнь Дахера. Рядом с ним его новый лучший друг. Да, Том в своей своенравной и импульсивной манере сразу позаботился о замене для Алекса – это Мартин. Не могу сдержаться и чуть усмехаюсь, глядя на бедного неуклюжего Мартина в столь блистательном окружении. Он там совершенно не на своем месте. То и дело он смущенно чешет затылок и, похоже, всерьез спрашивает себя, чем заслужил сомнительную честь быть удостоенным внимания Тома. Мне его жаль. — Как справился с работой? Удивленно поворачиваюсь. Передо мной стоит Ян и скованно улыбается. — Что? — несколько грубовато спрашиваю я. — Спрашиваю, как у тебя с контрольной? — Он запихивает руки в карманы брюк. — Ты же тоже не слишком силен в математике, да? — Нет, я полный ноль, — признаюсь я. — Я тоже. Этим бы я наш разговор и закончил, но Ян застыл у стола, вперившись взглядом в мою тетрадь. Понятия не имею, что сказать. Кроме обычной болтовни о школе, я с ним еще никогда не говорил. — В следующие выходные пойдешь к Тому на вечеринку? — Эм… — Не знаю, приглашен ли я еще. Из-за Алекса и так… Но об этом я не могу рассказать Яну. — Пока еще точно не знаю, — вместо этого бормочу я. — Наверняка будет круто, — радостно заявляет Ян. — Том непременно все отлично подготовит и… — Привет. Ян чуть вздрагивает, когда ему на плечо уверенно ложится рука Алекса. — Господи, ты меня испугал, Алекс, — Ян смеется. — Прости, — усмехается Алекс. — Как контрольная? — Не слишком здорово… — вздыхает Ян. — Мда, ну что поделаешь… Лена тихонько хихикает. — Ты чего? — я смотрю на нее. — Тут кто-то яро пытается защитить свою территорию, — шепчет она и подмигивает мне. — Смотри, как бы в следующий раз он ее не пометил… Она опять хихикает. У меня нет возможности спросить, что именно она хотела этим сказать, потому что в этот момент в дверях появляется учительница английского и болтовня замолкает. Это был долгий, очень-очень долгий учебный день. Я просто счастлив, когда в последний раз раздается звонок и мы наконец можем собрать свои манатки. Последним уроком у нас была история. Господин Хесс рассказывал о Веймарской республике. Не имею ни малейшего представления, о чем он говорил на протяжении сорока пяти минут, в памяти осталось только последнее предложение: «Надеюсь, вы все внимательно слушали, это точно будет на контрольной в следующую среду…» Ну здорово. И почему я не слушал? Я просто безумно устал… — Дашь списать? — спрашиваю Мартина, когда мы бредем по длинным и к тому времени опустевшим коридорам. — Хм, да, — кивает он. — Спасибо. — Но только если ты мне поможешь с Томом… — тихо бормочет он. — Что такое? — Я не хочу… я постоянно должен… — Мартин в отчаянии вздыхает. — Он реально так напрягает… Я смеюсь. — Не переживай, наверняка все весьма скоро уладится. Надеюсь. Но все же не так уж я и уверен. Том очень, очень упрямый. И поэтому он сейчас стоит в вестибюле и ждет Мартина. Рядом с ним, на безопасном — метра четыре-пять — расстоянии, стоит Алекс. А между ними Лена. Бедняжка выглядит слегка уныло. — Ну наконец-то! — кричит она, завидев нас. Мартин тихо вздыхает, и я неизбежно ухмыляюсь. — Почему так долго? — с мрачным видом спрашивает Алекс. — Я тоже очень рад тебя видеть, мой ангел, — хлопая ресницами, щебечу я. Он лишь закатывает глаза, хватает меня за запястье и тащит в сторону выхода. Остальные следуют за нами. — Чем займёмся, Мартин? — громким голосом спрашивает Том. — Эм… — мычит Мартин. — Можем посмотреть кино или сыграть в бильярд, или сходить что-нибудь выпить… — Хм… — У меня есть новая компьютерная игра, просто супер. Про агента, работающего на правительство. Он отправлен с тайной миссией в Китай и потом… — Я пока не знаю, найдётся ли у меня время… — тихо прерывает его Мартин. — Ой, брось, — недовольно обрывает его Том. — Будет просто суперски. — Но… — Я взял в прокате пару отличных фильмов. Ужасы. Надо обязательно посмотреть. Там такие страшные огромные пауки. Жуть. Я давно хотел посмотреть, но некоторые упирались, потому что боятся гигантских пауков. Алекс тихонько фыркает. — Я тоже считаю, что пауки отвратительны, — серьезно заявляет Лена. — Понятно, ты же маленькая девчонка, — поддразнивает ее Том. — Вот про «маленькую» забери свои слова обратно, — наигранно возмущенно требует Лена. — Неа, ты маленькая… но вот когда обычно такой крутой парень при виде пары паучков начинает грызть подушку, тогда… Алекс резко разворачивается к нему. — Если у тебя проблема, то внятно скажи о ней. У меня нет охоты слушать твои ребяческие намеки, — угрожающе шипит Алекс. Его глаза сверкают от злости. — Не, ТЕБЕ мне вообще нечего сказать, — подчеркнуто равнодушно и холодно заявляет Том. — Я как раз беседую со своим другом Мартином. Мы думаем, чем бы заняться вечером… Мартин беспомощно чешет затылок. — Можете поторчать у него в подвале и понаблюдать за железной дорогой, как вагончики бегают по кругу, — глумится Алекс. — Как раз по твоему уровню развития… Засопев, рассерженный Том делает шаг в сторону Алекса. Мы с Леной реагируем одновременно. — Эй, ребята, не выставляйте себя на посмешище, — строго предупреждает Лена. — Это совершенно не нужно, — говорю я, хватая Алекса за руку. — Знаешь что? — говорит Том, игнорируя Лену, которая встала перед ним. Он смотрит на Алекса поверх ее головы. — Возможно, так и сделаем. Наблюдать за железной дорогой и бегающими по кругу вагончиками намного интереснее, чем выслушивать твои вечные монологи. Потому что, честно говоря, мне насрать, в каком свитере Бэмби выглядит симпатичнее — сером или зеленом … Алекс слегка испуганно вздрагивает. Даже в сумерках четко заметны красные пятна на его щеках. Я тронут и счастлив, но одновременно чуть-чуть смущен, сам не знаю почему. Нежно глажу Алекса по сжатой в кулак ладони. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — сквозь зубы шипит Алекс. — Нет, конечно, не имею… — возмущенно фыркает Том. Он протискивается мимо Лены и торопливо исчезает в темноте. — Том, подожди! — Лена на прощание бросает на меня быстрый взгляд, потом следует за Томом вместе с Мартином, который по-прежнему выглядит изрядно растерянным. Мы с Алексом остаемся одни. — Вот дебил! — раздраженно пыхтит Алекс. — Что он вообще о себе возомнил? — Успокойся, пожалуйста. — Я не собираюсь успокаиваться. У меня голова занята совершенно другим, мне еще его детских выходок только не хватало. — Алекс, — тихо вздыхаю я. — Ты же его так давно знаешь. Вы же вместе пошли в школу… — Да, и он так и остался на том же уровне, — шипит Алекс. — Угомонись, — строгим голосом упрекаю я. — Ты же его любишь. Пожалуйста, поговори с ним, объясни, почему так поступаешь и что обо всем этом думаешь. Алекс проводит ладонью по волосам. — Вечно объяснения и обсуждения… это так… — Напрягает? Он кивает. — Я знаю. — Больше всего мне сейчас хочется взять его за руку. Тоска по этим теплым тонким и красивым пальцам уже почти непреодолима. Я люблю их крепко держать и люблю, когда они крепко держат меня. Просто восхитительно ощущать их на своей коже. Они так нежно касаются моего живота, груди, плеч, рук и шеи. Я прямо чувствую, как они касаются меня. Они обрисовывают контуры мышц, изучают линию позвоночника, нащупывают тазовые косточки и обводят ключицы. Иногда я подозреваю, дело не только в том, чтобы прикоснуться ко мне. Он хочет изучить меня вдоль и поперек и понять. Несмотря на то, что вечерний воздух весьма холоден, меня охватывает горячий восторг, начинающий бурлить в желудке и расползающийся толчками по всему телу. Короткие волоски на шее щекочуще поднимаются. — О чем думаешь, Бэмби? — в поле зрения появляется лицо Алекса. Я изрядно краснею. Ни разу не впадал в эротические грезы на школьном дворе. — Думаю о тебе, как всегда, — с улыбкой тихо признаюсь я. Он ничего не говорит. Его напряженное лицо чуть-чуть расслабляется. — Хм… — он разворачивается и идет на парковку. Я быстро иду бок о бок с ним. — Поговори с Томом. — Просто не могу так быстро отступиться. — Хм… — Он поймет тебя, если ты немного постараешься. Ответа нет. — Ему просто нужно чуточку внимания… Алекс опять молчит. — Точно как Аня с ее постоянными звонками… — говорю я и ничего не могу поделать со злыми нотками в голосе. — Бэмби, пожалуйста, не… — тяжело вздыхает Алекс. — Что? — Я не хочу опять обсуждать эту тему. — Ох, но это придется делать до тех пор, пока ты наконец с ней не расстанешься… — Я безжалостно настаиваю на своей точке зрения. Он опять ершит волосы. — Я знаю… но это не так и просто… — Мне можешь не объяснять, — обрываю я его. — Когда я расставался с Кимом, мне тоже далось это не слишком легко. Он вздыхает. — Это не одно и то же, — считает Алекс. — Разве? — Мы с Аней знакомы с первого класса. Мы всегда дружили и… — он запинается. — … я очень давно знал, что она меня любит… — Насколько давно? — Понятия не имею. По крайней мере, года три примерно. — Он пожимает плечами. — Но она не вызывала у меня никакого интереса. Я считал её подругой, и в этом качестве она была для меня явно важнее. Большего я от нее не хотел. Он молчит некоторое время. Мы пересекаем пустую парковку. Огромные мрачные тени ползут по широкой, засыпанной щебнем площадке. - Я то и дело встречался с девушками, с которыми можно было куда-то сходить, но в основном ничего серьезного, — тихо признается Алекс. — Но потом… — Но потом ты решил, что обществу понравилось бы больше, если бы твоей постоянной партнершей стала добропорядочная девушка? — желчно спрашиваю я. — Что? Нет, ерунда, — раздраженно заявляет он. — Потом приехал ты. — Я? — Я останавливаюсь и растерянно смотрю на него. — Да. — Он поворачивается ко мне. — Уже не помнишь? Вечер, когда ты приехал в Мюнхен? Я же заехал за тобой и… — Он заминается и снова теребит волосы. — Я… ты сбил меня с толку… Не знаю, что на это ответить. Стою с дико колотящимся сердцем и пялюсь на него. — Это было так странно и… я просто знал, что рискую… вся моя жизнь… — Он вздыхает. — Тем вечером я еще поехал к Ане… забрал ее к себе домой… решил с ней встречаться, чтобы не… — он в отчаянии качает головой. — Она была моим спасательным якорем… я использовал ее. — Но ничего путного не вышло, да? — дрожащим голосом шепчу я. — Нет. — Он улыбается: не вышло совсем ничего. Мне бы хотелось, чтобы он меня сейчас поцеловал. Вместо этого он разворачивается и идет дальше. На ватных ногах иду следом за ним. Господи, у меня кружится голова. — Теперь понимаешь, почему мне так тяжело бросить ее? — тихо спрашивает он и открывает машину. — Да, — отвечаю я. — Но тут ничего не изменишь, тебе придется это сделать… — Я знаю, — бормочет он. Мы забираемся в машину. Внутри Даймлера еще темнее, чем снаружи. Никто не видит нашего почти отчаянно-страстного поцелуя. Мне хотелось бы, чтобы мы там и остались. На этой парковке. На заднем сиденье машины было бы немного тесно, но это бы мне не особо мешало. Я ведь в любом случае хотел чувствовать его тело как можно ближе. Но Алекс не исполнил мое желание. По крайней мере не в этот момент. Он пообещал прийти ко мне ночью… Я был безумно рад. Правда, мое хорошее настроение и широкая улыбка на губах улетучились опять достаточно быстро. Когда мы вернулись, оказалось, что у папы и Беттины гости. Слава богу, не старики Полманны. Но по моей вселенской шкале самых нелюбимых гостей, эта пара занимает третье место. Сразу после Полманнов и принца Чарльза с Камиллой. Маттиас и Ясмин Айхель сидят в нашей гостиной и вместе с папой, Беттиной и мамой пьют красное вино. Их вид всегда вызывает у меня тошноту. Не поймите меня неправильно, я, собственно, ничего не имею против Маттиаса. Нет, это его жена будит во мне неконтролируемую ярость. Измены в принципе неприятны. Не подлежит сомнению. И я сам не настолько глуп, чтобы не знать, как поступить с деликатным намеком «Других не суди, на себя погляди…» Нет, ясно, что я тоже играю некрасивую роль в драме с классическим треугольником, но меня хотя бы не обвинишь в лицемерии. И именно этот пункт выводит меня из себя в Ясмин. Она без зазрения совести сидит рядом с Беттиной, поглаживает ее руку, смеется с нею и рассыпается в комплиментах. Кажется, совесть для нее иностранное слово. Она самоуверенно и кокетливо перекидывает длинные темные волосы через плечо, смеясь закидывает голову и показывает всем белые ровные зубы. — Привет, ребята, — преувеличенно дружелюбно встречает она с нас. — Так, у вас сегодня было многовато уроков. Кивнув, Алекс вежливо здоровается. Я молчу. — Бедняги, — улыбаясь, говорит Маттиас. — Ну и мучают вас злые учителя… — он смотрит на жену и тихо смеется. Ясмин делает возмущенный вид и щиплет супруга за бок. — Болтун, — хихикает она. Сраная лицемерка. Папа молча сидит в уютном кресле, жуя соленую соломку. — Мы оставили вам кое-что на ужин, — обращается к нам Беттина. — Здорово, я ужасно голодный, — бормочу я. Больше всего мне хочется смыться вместе с Алексом. Подальше от мерзкой прелюбодейки, в мою мягонькую кроватку. Но Алекс пока не может уйти. Ясмин претендует на него. Она как раз громко рассказывает Беттине, как невероятно талантлив и креативен Алекс. — И теперь я понимаю, откуда у него это, — с важной миной заявляет она. Конечно, все сразу понимают ее намек. Но никто из нас, не только Беттина, но и Алекс с папой не готовы сейчас обсуждать Маркуса и его удачные гены. Папа запихивает в рот горсть соломки, Беттина судорожно пытается сменить тему разговора. Она начинает что-то рассказывать про комнатные цветы, когда и где они лучше растут. Но, кажется, у Ясмин в голове вертится еще пара комментариев относительно Маркуса, которые она в обязательном порядке хочет выдать. — Должна признаться, я очень-очень любопытная, — щебечет она и с усмешкой подмигивает Беттине. — В первую очередь как женщина, конечно… — опять подмигивает. — Но и как преподаватель искусства… Она поворачивается в сторону Алекса. — Жаль, что ты уже выбрал другого кандидата для нашего проекта. Определенно, было бы захватывающе интересно, если бы ты смог представить нам некоторые картины своего отца. Алекс лишь кивает. Его лицо непроницаемо. Внезапно атмосфера в уютной гостиной становится такой холодной, что я зябну. — А как дела у Тоби на уроках? — в неприятной тишине спрашивает мама любезным голосом. — Тоби? — повторяет Ясмин мое имя, будто не уверена, о ком речь. Тоби. Тобиас Ульманн. Мальчик, который застукал тебя, когда ты тискалась с его отцом, тупая шлюха. Она смотрит на меня. — Он… очень своенравный… — она одаривает меня лживой улыбкой. Я не отвечаю на нее. — Да, он такой, — невероятно гордо говорит мама. Можно подумать, Ясмин только что охарактеризовала меня прилагательными типа: красивый, сильный, чрезвычайно образованный и мудрый. — Я привила ему, что индивидуальность — начало и основа человеческой свободы. Она смотрит на меня сияющими глазами. Я улыбаюсь в ответ. — А в чем это лучше всего проявляется как не в искусстве? — мама не ожидает ответа на свой риторический вопрос. — В искусстве нет места реальности и рассудку. — Она вдохновленно размахивает руками. - Искусство - это отдушина для души и фантазии. Я права? Все кивают более-менее воодушевленно. — Мы с Беттиной вчера были на впечатляющей выставке, — тараторит она дальше. — И видели там двухметровый пенис. Это было просто обалденно! Маттиас прыскает в бокал с вином. Папа закатывает глаза. Алекс закусывает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Беттина становится очень-очень красной, и я тихонько фыркаю. — Мам… — шикаю я. — Что такое? — она растерянно смотрит на меня. — Ты недоволен, потому что не смог пойти с нами… Теперь и я краснею. — Вы вместе ходили? — внезапно спрашивает Ясмин. — Да, — быстро отвечает Беттина. — Увидели в магазине афишу и совершенно спонтанно решили пойти. Вздернув брови, Ясин медленно кивает. Возможно, ее коробит, что ее лучшая подруга нашла общий язык с бывшей супругой мужа. Да к тому же этот муж ее бывший любовник… Ничуть не сомневаюсь, папу от этого коробит тоже. Он еще раз тихо вздыхает и потом встает. Практически незаметно он покидает гостиную. Почему я тоже внезапно покидаю комнату — не знаю. Еще меньше понимаю, по какой причине иду следом за ним на кухню. Что мне там надо? Наедине с ним? И почему, скажите на милость, мне опять его так жалко? Он сам виноват в этой ситуации. Ясно, что Ясмин тварь, но она точно не заставляла папу повиноваться с помощью наркотиков и кандалов и не принуждала к распутным поступкам. За все это дерьмо он один в ответе. Откуда же тогда эта жалость? — Привет, — бормочу я. Плохое начало для разговора, но, во-первых, ничего лучше мне не приходит в голову, и, во-вторых, я вовсе не уверен, что вообще хочу с ним говорить. — Привет, — отвечает он. Мое присутствие, кажется, удивляет его. Как и меня, впрочем. Он сидит за кухонным столом и снимает кожуру с яблока. Не знаю, куда деваться, и просто стою некоторое время в комнате, разглядывая яркие магнитики на холодильнике. — Что ты хотел? — хрипло спрашивает папа. — Ничего. — В моем голосе сразу же звучит отпор… — Не хочешь вернуться в гостиную? — Зачем? — Ну, у твоей мамы наверняка еще есть в запасе пара веселых историй, которые ей непременно надо рассказать. И пользуясь случаем, она сможет опять упомянуть, как тяжело ей было одной воспитывать ребенка и как здорово у нее получилось… Я чувствую себя оскорбленным, при этом я не особо уверен, хотел ли он меня задеть. — На твоем месте я бы сейчас сосредоточился на другом, — зло огрызаюсь я. — В данный момент мама — твоя самая маленькая проблема… Он смотрит на меня. — Тут ты прав, — бормочет он. Сидящий за кухонным столом с яблоком в руках, он совсем не напоминает успешного бизнесмена и сорокалетнего отца семейства, а скорее усталого тинэйджера, который совершенно запутался и просто не знает, как выбраться из неприятностей, которые сам себе устроил. Он ерошит темные волосы и тяжело вздыхает. — Что мне делать? — шепчет он. Это он со мной разговаривает или сам с собой? Я не уверен. — Ясмин измывается надо мной… — бормочет он. — Это заметно… — Если Беттина узнает правду, то… — он заминается. — Она бросит меня. Я не отвечаю. Да и что я могу сказать? «Да, тут ты полностью прав, вероятно, она коленом под зад вышвырнет тебя из дома…» Не особо ободряюще. — Возможно… если ты сам ей расскажешь… и объяснишь… — робко предлагаю я. — Объяснить? — фыркнув, спрашивает папа. — И как же? Он устало качает головой. — Она возненавидит меня. И за это ее даже упрекнуть нельзя … Он печален. По-настоящему печален. Очень печален. — Я не смогу без нее жить… — глухо шепчет он. — Я люблю ее… — Не порок, время от времени говорить и показывать людям, что ты их любишь… — говорю я и опускаю взгляд. — Мда, я не в ладах с подобным… я никудышный человек… не такой, как благородные, креативные и порядочные художники… — Последнее предложение переполнено горечью. Мое сердце опять затопляет сочувствие. — Я в это не верю… — бормочу я. — Я не хочу этому верить. Робко поднимаю взгляд. Он смотрит на меня. Смотрит прямо в глаза. — Правда? — неуверенно спрашивает он. Я киваю. Мое сердце болит. Он собирается что-то сказать, но на кухню врывается Алекс и разрушает особое настроение. — Уф, — с облегчением выдыхает он. — Вырвался от них. Не понимаю, о ком он говорит. О Ясмин или о маме? Торопливо поворачиваюсь к нему спиной. Он не должен заметить мой остекленевший взгляд. Алекс говорит, что проголодался и с любопытством приподнимает крышки кастрюль, все еще стоящих на холодной плите. Он сообщает об их содержимом, но я его едва слушаю. Все мои мысли по-прежнему об отце. Ему сейчас действительно плохо… Я хочу ему помочь… И должен. Я его сын. Когда я наконец все же поворачиваюсь к Алексу и мы наполняем две тарелки холодными макаронами, папы уже нет.