Хаос-Принц

Бывают дни, недели, иногда даже месяцы, когда ничего не происходит. Да, бывают такие периоды. В это время мы просто живем, толком не понимая, какой за всем этим стоит высокий смысл и какую цель мы вообще преследуем. Нас захватывает повседневность, задавая тон и определяя направление. В сущности, в нашей жизни процент самоопределения весьма мал. Мы крепко завязаны на плотное расписание, на которое совсем на можем повлиять. Мы встаем, когда звенит будильник. Передвигаемся по городу согласно графику движения и маршруту автобусов и поездов. Мы учимся, работаем и делаем перерывы, связанные с четким расписанием учебы и работы. И даже в свободное время у нас едва ли есть возможность самостоятельно принимать решения. С телепрограммой едва ли поспоришь, сеансы в кино и театральные представления начинаются всегда тогда, когда они хотят, и даже на «счастливый час» в клубах мы воздействовать не можем. Так что изо дня в день мы идем по жизни, затянутые сетью планов, времени, правил и ожиданий. Мы передвигаемся от одного времени на часах к другому, мчимся от одного места к другому и выполняем поставленные перед нами задачи. Остается только предаться серьезным размышлениям над философскими вопросами: Кто тот, кто ставит перед нами задачи? Кто поместил нас в эту систему, и кто ожидает от нас, что мы послушно в ней останемся? Бог? Беднягу всегда первым привлекают к ответственности, при этом, вероятно, он последний, кто хоть как-то виноват во всем этом хаосе… Общество? Тоже хорошо, когда ищешь козла отпущения. Но потом мы, к сожалению, подходим к следующему вопросу: что или кто это «общество»? Это правительство? Это соседи по улице? Наша семья и друзья? Или же все остальные? Сложно. Я не знаю исчерпывающего ответа. Да и было бы странно, нет? Я подразумеваю, что мне восемнадцать, если бы я сейчас уже знал, почему жизнь такова, какова она есть, то мог бы сразу лечь на Норезунд и умереть. В конце концов, больше не было бы чему учиться и что постигать. Нагоняет тоску. Как бы там ни было, мы, люди, большую часть времени своей жизни являемся узниками будней. И они, будни, страшнейшие тюремщики. Они лишь изредка позволяют кому-то сбежать, и у них так замечательно получается заточить нас в темницу, что мы в некоторой степени даже забываем сопротивляться. Мы просто живем дальше. И при каждом новом взгляде на часы или на календарь удивленно восклицаем: Что? Уже так поздно? Куда подевалось время? Почему опять понедельник? Уже действительно конец апреля? Как я говорил, есть дни и недели, которые пролетают совершенно незаметно. Без происшествий и спокойно. А потом… Потом приходит время, когда происходящее бьет обухом по голове. Внезапно происходит все сразу. Со всех сторон вливаются всяческие эмоции. Радость, грусть, вражда и примирение перемешиваются и превращаются в сбивающую с толку груду чувств. Вдруг все, кто обычно так упорно молчал, решают, что наконец должны высказаться. Правда отплясывает бок о бок с катастрофой и начало с концом отвязываются друг от друга. Есть такие дни. Какой из дней особенно хорошо подходит для подобного? Хм… понедельник? Нее, начало недели и так достаточно тяжело. Вторник? Тоже слишком рано. Среда? Возможно… Четверг? Совершенно дурацкий день недели, наверное, самый нелепый из всех. Пятница? Сплошь позитивный день. У большинства отличное настроение. Остаются тогда только суббота и воскресенье… Холодное ноябрьское субботнее утро. Идет дождь. Как кстати. Над городом низко висит серое хмурое небо. Воздух пахнет влажным холодом. С утра было ниже нуля. В магазине Людвига невероятно уютно. По всему магазину расставлены настольные лампы. Они стоят в углах, на столиках и полках и испускают приятный, приглушенный свет. Покупатели садятся в кресла и почитывают книги. Кажется, никто не спешит и все наслаждаются короткой остановкой в этом тихом теплом месте. Людвиг вновь заполняет полку бестселлеров, а я консультирую покупательницу. Дама уже в возрасте. На ней серый дождевик, юбка из серой грубой ткани, к ней серые толстые шерстяные колготки и серые полусапожки. Она таращится на меня маленькими глазенками и пищит высоким голосом: — Я ищу что-нибудь почитать… «Мне очень жаль, но мы всего лишь книжный магазин», — думаю я. — Вы ищите что-то определённое? Она заявляет, что ей нравятся исторические романы. — Тогда у нас очень большой выбор. — Да, главное — исторические, про средневековье. С крепостями и прочим. Я спрашиваю, читала ли она книги Ини Лоренс*. «Падшая женщина», например. Нет, про блудниц она ничего не хочет читать. Нет, нет, нет. Я торопливо говорю, что Ульрике Швайкерт тоже пишет очень хорошие исторические романы. Или же Петра Дурст-Беннинг, Астрид Фритц и Инес Торн… по сути они все очень похожи. А в этих историях действие везде происходит в крепостях? Ну… эм… «Или вы не знаете?» — негодующе спрашивает она. Не имеет, пожалуй, никакого смысла ей объяснять, что у меня еще не было возможности прочитать каждый имеющийся в продаже на книжном рынке роман… Мы еще долго бегаем по магазину, и я показываю ей всевозможные книги. То они слишком толстые, то ей не нравится обложка, и наконец она жалуется, что цена в девятнадцать евро и девяносто пять центов для нее слишком высока. Не могли бы сделать спецпредложение? Нет, объясняю я, мы не можем. Тогда она сейчас пойдет в другой книжный магазин, там этот роман наверняка дешевле. Я пытаюсь ей объяснить, что в Германии единое ценообразование на книги и в каждом магазине ей придется заплатить одни и те же деньги за новый роман, но бесполезно. Я с облегчением выдыхаю, когда она наконец исчезает в сером ноябрьском дне. Почти двадцать минут я показывал ей одну книгу за другой и язык стер до дыр, а в итоге мы все равно остались без дополнительных центов в кассе. — Некоторые просто невыносимы, — бормочу я, устало прислонившись к прилавку. — Ну, такова жизнь! — улыбается Людвиг. — Покупатель — король. — Очень неблагодарный король. Никогда не был фанатом монархии. Он снова улыбается и подталкивает по стойке банку с печеньем. С благодарностью беру себе самое большое. С кусочками шоколада. Жуя, отправляюсь на поиски своей метелки для пыли. С усердием и высокой мотивировкой принимаюсь за борьбу с коварной грязью. Я ужасно рад, что могу сегодня поработать. Настроение дома по-прежнему странное. Иногда у меня появляется ощущение, что живу в хрупком стеклянном футляре. Все двигаются на ощупь, озираясь и крайне осторожно. Никто не отваживается громко разговаривать или действовать слишком быстро. Мы все боимся необдуманным движением разрушить ненадежную конструкцию, окружающую нас. И меня тоже сдерживает этот страх. И я больше размышляю не о полном разрушении как таковом, а о том, насколько глубокими будут раны, которые совершенно точно причинят нам осколки? И еще: Что случится в этом случае? Что случится затем? Благодаря этим сомнениям в подсознании, я веду себя так же осторожно, как и остальные. Мы дружно крадемся и молчим. Мама не привыкла не говорить о делах. Она с этим не знакома. Она принципиально говорит обо всем и каждом. В одиннадцать мне впервые приснился эротический сон. Я уже не помню, что мне снилось и что точно произошло, единственное, что я еще могу вспомнить, это мокрая пижама и странное ощущение следующим утром. Мама сразу же это заметила. А возможно, я сам себя выдал, когда невероятно красный и безумно смущенный складывал постельное белье в корзину. Она была в восторге и крайнем возбуждении, потому что «Тобиленочек становится мужчиной»… Конечно же, за следующим ужином с друзьями это неприятное происшествие стало главной темой. Полились советы и забавные истории про пубертат в общем и в частности. Я узнал, что Инге в четырнадцать лет набивала лифчик носовыми платками и при этом изрядно перестаралась. С 70А до 80С за ночь — это, конечно, возбудило у одноклассников подозрения и вызвало массу насмешек и издевок. Армин признался, что в тринадцать лет до смерти втюрился в сорокапятилетнюю учительницу биологии. Он запал на ее компрессионные чулки. Вивьенн в тринадцать написала на доске имя предмета своей любви. К сожалению, ее поймали за этим и все узнали о ее влюбленности. Она умчалась домой и четыре дня отказывалась ходить в школу. Но выявилось, что мальчик почувствовал себя польщенным и тоже заинтересовался Вивьенн. Они были вместе три недели и два с половиной дня. Калле показал мне на своем предплечье маленькую татуировку в форме сердца, которую он набил в пятнадцать. Там было написано «Лиза». Он тогда до смерти влюбился в эту девочку и хотел произвести на нее впечатление. Огромная ошибка, как он теперь понял. Девчонка была абсолютной дурой. «Я спросил, нравятся ли ей Queen, а она ответила, что ничего не может сказать на эту тему, потому что не особо разбирается в королевской династии Великобритании». А бабушка просветила меня о неприятной истории с мамой. «Однажды Анна без моего ведома пошла накрашенной в школу. Ей было тринадцать лет или около того, и она совсем не умела пользоваться с косметикой. Она выглядела как маленький трансвестит». Я сидел между ними с красными ушами и узнавал вещи, о которых никогда не хотел знать. Сегодня я, конечно, сознаю, что они все желали мне добра и просто хотели меня чуть-чуть поддержать, но тогда для меня это было чересчур. Я не хотел говорить о гормональных изменениях и своей «пробуждающейся сексуальности» — как мама постоянно это называла. Нет, спасибо. Мама этого не понимала. Чем упорнее я молчал, тем больше она болтала. С тех пор она совсем не изменилась. Больше всего ей хотелось бы сесть со всей семьей за стол и заставить каждого по очереди рассказать о своих страхах, желаниях и мыслях. Но все же пока она еще сдерживается. Возможно, сама догадывается, что ее предложение не встретит взаимности. Думаю, в нее вселяют неуверенность серые холодные глаза Алекса… Он ей не нравится. Он, на ее взгляд, слишком сдержанный. Мама считает его бесчувственным и равнодушным… Вот только она его совсем не знает. И хотя она еще не высказала свое мнение о нем, но по ее пренебрежительным взглядам, я четко представляю, что она о нем думает. На протяжении всей своей жизни я постоянно прислушивался к ее советам. Постоянно шел в том направлении, которое она мне указывала, и всегда видел в ее убеждениях высшую правду. С моим переездом в Мюнхен это немного изменилось. Ее не было рядом, и я был вынужден сам выносить суждения. Теперь я думаю кое о чем по-другому. Но все же меня обижает ее неприятие по отношению к Алексу. Надо с ней как-нибудь поговорить. Без помех. Только это не так и просто, потому что она не расстаётся с Беттиной. Когда я утром уходил из дома, обе как раз вычерпывали бумагу. Кухня напоминала поле битвы. Повсюду лежала старая бумага, и бельевая веревка тянулась из одного угла комнаты к другому. Папа слегка раздраженно поинтересовался, для чего им потребовалось производить бумагу? Мама заявила, что бумага всегда пригодится. Обычно ее применяют, чтобы что-то записать… Папа фыркнул и ушел в свой кабинет. Я был бы рад избежать этого молчаливого противостояния. — Тоби, к тебе пришли. — Людвиг несет в руках стопку детективов и кивает в сторону входной двери. Изумленный, опускаю свою метелку. Днем Алекс пообещал заехать за мной и отвезти домой, но ведь еще не так поздно. И поэтому не удивляюсь, обнаружив, что это не Алекс зашел ко мне на работу. — Привет, ребята, — смеясь, кричу я и осторожно спускаюсь со стремянки, на которой до этого момента балансировал. Лена, Елена, Мартин и — кто бы мог подумать — Том улыбаясь стоят у входа в магазин. — Какими судьбами? — Мы просто хотели посмотреть на тебя за работой, старательная пчелка, — с улыбкой произносит Лена и обнимает меня. — Как дела? — Хорошо. Я действительно рад видеть своих друзей. Они всегда дают мне ощущение покоя и уверенности в моей неспокойной и неуверенной жизни. Даже Том. Том нашел гомоэротические романы и сейчас ни на что не реагирует. Он устроился в уголке и увлеченно листает различные книги. — Жаль, что нет картинок… — Слышу его бормотание. — Ну, чем еще собираетесь заняться? — Хотели пройтись по магазинам, — говорит Лена. — Может, потом еще заглянем к Луке. Том ужасно хочет с ним познакомиться. Говорит, что должен проверить, достоин ли Лука меня… — она радостно хихикает. — Как у него настроение? — У Луки? — Нет, у Тома. — Ах у него… — она бросает незаметный взгляд через плечо. Том по-прежнему сидит по-турецки на полу, у него в руках тонкая книжица, на обложке которой два полуобнажённых ковбоя. Он широко ухмыляется. — В данный момент, я бы сказала, крайне похотливое… Мы оба хохочем. — Нет, серьезно. — Она смотрит на меня. — Он все время делает вид, что у него все супер-пупер-мегаклассно, но на самом деле он измучился как собака. Он очень скучает по Алексу! Я понимающе киваю. — Ты не мог бы еще раз поговорить с Алексом? Попытайся до него донести, что его упертость делает все только хуже. Он тот, кто должен сделать первый шаг, — тихо говорит она. — Почему он? — У Тома ощущение, что он больше не нужен Алексу и тот считает его ребячливым и раздражающим. Он не хочет навязываться. — Это бред, — шепчу я. — Как раз сейчас Алексу очень пригодился бы друг… — Тогда он и должен это показать Тому. — Да… — одобрительно бормочу я. — И кроме того, — Лена усмехается, — надо освободить бедного Мартина от этой односторонней дружбы. Мы оба хихикаем. — Он действительно немного измотан, — шепчу я. — Разумеется. Но сейчас с ним Елена… она возвращает ему спокойствие… и уверенность в себе… В самом деле. Они сейчас стоят перед полками с фэнтэзи и научно-фантастическими романами. Мартин в одной руке держит толстую книгу, а второй дико размахивает. Кажется, будто он орудует воображаемым мечом. Выглядит безумно глупо. Его длинные руки, кружащие в воздухе, и узкое лицо, перекошенное от мнимого напряжения… Но есть еще нечто другое. Эта живость, с которой он описывает ей содержание романа, манера, как он себя держит… так искренне и довольно… А она стоит рядом, глядя на него верным доверчивым взглядом. Она слушает его внимательно. Не делает вид, нет, а внимает словам, воспринимает их содержание и, вероятно, могла бы повторить их в любое время дня и ночи. Мартин вообще знает, как сильно Елена его любит? Понимает, что заставляет ее улыбаться? Знает, что она делает его сильным и уверенным в себе? Он это чувствует? Елена не эгоистка. Она талдычит о вещах, которые ее беспокоят или которых ей хочется. Я даже чуть-чуть стыжусь, когда вспоминаю, как часто ныл и брюзжал, сидя у нее в комнате, и разглагольствовал об Алексе и своих безответных чувствах. Она всегда меня внимательно выслушивала, ни разу не рассказав о своих собственных проблемах. «Хреновый я друг», — с раскаянием думаю я. — Надеюсь, они все же сойдутся… как-нибудь, — тихо бормочу я. — Да, Елена это заслужила, — говорит Лена. — Мартин должен наконец осознать, что главный приз у него прямо под носом. — Мда, некоторые просто слепы… — Я с умным видом киваю. — Кто слепой? — внезапно за нашими спинами возникает Том. Не говорите, что гаденыш, вероятно, не понимает, что не стоит так делать. — Не пугай нас так, — с трудом переводя дыхание, говорит Лена и закатывает глаза. — Вас, наверное, мучает советь, м? — он с подозрением рассматривает нас. — Опять сплетничали? Лена пихает его локтем в бок. — Мы и сплетни, как тебе такое в голову пришло? — Ну… — Том пожимает плечами и бросает на меня быстрый взгляд. — Кто знает, может, ты сейчас как раз жалуешься на глупого ребячливого Тома… Лена тяжело вздыхает и резко обрывает его. — Не пори чушь, Том! — С чего я должен это делать? — возмущенно спрашиваю я. — Почему бы и нет? — заявляет Том и делает вид, что читает аннотацию к какому-то справочнику. «Кормите ребенка грудью правильно!» — Том, ты не хочешь наконец помириться с Алексом? — я серьезно смотрю на него. — Неа, да этого больше и не требуется. Его вообще не интересую ни я, ни о чем я думаю. — Бред, — заявляю я, сложив руки на груди. — Я для него слишком незрелый, и у меня нет никакого жизненного опыта, — говорит Том спокойным, сочащимся цинизмом голосом. — Почему ты такое говоришь? — Я? Именно Алекс это утверждает, — он обиженно выпячивает нижнюю губу. — Том… — Я пытаюсь оставаться спокойным. — Алекс невероятно тебя любит, и ты ему нужен. Сейчас сильнее, чем когда-либо. Только твои разглагольствования не всегда уместны и не оказывают особой помощи. Он упирает руки в боки и обиженно сверкает на меня глазами. — С каких пор ты стал мистером рассудительность и просветление? — С тех пор как осознал, что жизнь — это не вечная вечеринка, на которой главное получить как можно больше удовольствия и секса, — зло шиплю я. — Ага, и ты считаешь, что это моя жизненная философия? — Понятия не имею. А у тебя ведь какая-то есть? Фыркнув, он сердито смотрит на меня. — И прежде были кризисные ситуации, и мы отлично с ними справлялись без тебя. — Но речь-то вовсе не обо мне, — защищаюсь я. — А об Алексе и тебе, о вашей дружбе. И в данный момент она ему очень нужна. Только проблемы с его отцом как раз не решишь двусмысленными шуточками. — За кого ты меня вообще принимаешь? — кричит Том. — Думаешь, что только на это я и способен? Извращенные шутки и детские проказы? Я вполне в состоянии… — Потом он внезапно останавливается. Прямо посреди предложения. Его глаза становятся огромными. Он ошеломленно смотрит на меня. — …его отец? — выдыхает он. О боже! Черт! Том же ничего не знает. Алекс ничего ему не рассказал. Мы же сбежали сразу, как только услышали новость от Беттины… Том понятия не имеет. Он не знает, что Маркус опять в Мюнхене… — Да… — Я проклинаю сам себя. — Отец Алекса и Марии вернулся… Том в шоке. Он стоит с открытым ртом. Лена переводит озабоченный взгляд с него на меня и обратно. — Его отец вернулся, и он мне не сказал? — тихо спрашивает Том. Он обижен. — Алекс был в полной растерянности… — я пытаюсь срочно найти объяснения. — Он сперва хотел побыть один… должен был все переварить… он о многом хотел поговорить со своей матерью и отцом… о вещах, которые непременно надо было прояснить… и потом ваша ссора… он не специально это сделал… Том ничего не говорит. Он разворачивается и идет к дверям. Маленький колокольчик бренчит, когда Том устремляется наружу. Лена, Мартин, Елена и я молча смотрим ему вслед. — Я… возможно, я еще смогу его догнать, — наконец говорит Лена. Я киваю. Она быстро улыбается мне. — Мы поговорим потом. Не волнуйся. Я опять киваю. Елена гладит меня по руке, Мартин дружески хлопает по плечу. Втроем они уходят вслед за Томом. Чувствую себя дерьмом. Как мог этот разговор закончится так плохо? С каких пор Том так агрессивно реагирует на меня? Лена права, и он действительно боится за дружбу с Алексом? Он всерьез считает, что я претендую на его место? Это же совершенно абсурдно. Думаю, все же Лена не боится, что больше не будет мне нужна. Но возможно, у нее немного другое: у нее есть Лука. Том ни в кого не влюблен. Он не знает, каково это. Людвиг высовывает голову из-за двери в подсобку. — Все в порядке? Я слабо киваю. Ложь, но что поделать. Бедняга. Вечно я использую его магазин как сцену для своих мелодраматических жизненных кризисов. Определенно, он уже сомневается в моем рассудке и спрашивает себя, уж не бездомный ли я. Разумеется, у меня есть дом, но там не разыгрывают громких и страстных драм, а отдают предпочтение пантомиме. Или запретам. Составьте, пожалуйста, предложение без следующих слов: папа, мама, ребенок, развод, расставание, брак, отношения, интрижка, бывший муж/жена и гомосексуальный сын. В таком случае получаются разговоры о пирогах, мировом экономическом кризисе, домашних заданиях или работах по английскому. На выбор еще свадьба соседки — при этом свадьба уже тоже стала едва ли не опасной темой. В конце концов, в наше время в большинстве случаев это слово предполагает другое словечко — «развод»… Я тихо вздыхаю. Озлобленность мне не идет. Никому не идет. Мерзкая гримаса, такое неприятное лицо. От этого появляются морщины. Мне восемнадцать. Я не хочу морщин. Торопливо тру ладонью лицо и убираю все морщинки. Жаль, что тревоги, из-за которых я морщу лоб, нельзя так же просто смахнуть. Алекс, в конце концов, приезжает час спустя. Или же не «в конце концов»… «наконец», в общем… нет, что-то в этом неправильно… Я рад как сумасшедший, что вижу его… и с радостью избежал бы его присутствия… меня мучают угрызения совести. — Привет, — улыбается он. — Привет, — я улыбаюсь в ответ, нервно покачиваясь на стремянке. Я тут подумал — опять — и пришел к выводу, что Алекс не особо обрадуется, когда узнает, что я всем подряд рассказываю про Маркуса. Хотя сейчас это знают только Том, Лена и Мартин — Елена и так в курсе, — но все же ему это не понравится. Он стоит в ногах стремянки и, задрав голову, нетерпеливо смотрит на меня. Я еще раз быстро улыбаюсь, потом опять поворачиваюсь к полкам и книгам и продолжаю убираться. — Бэмби? — Да? — Ты спустишься? — Это невозможно, — серьезно заявляю я. — Страшная грязь… везде пыль, ужасная пыль… она забилась во все щели. Она всегда так делает. Как только находит трещинку, сразу думает: «Эх, круто, трещинка, останусь-ка я…» и потом ее оттуда не вытащить… — Бэмби? — … из-за нее страницы в книгах становятся серыми, и их уже никто не купит. Кроме того, воздух портится. Люди постоянно чихают, потом у них случается астма, и они задыхаются… наши покупатели должны задохнуться? Ты этого хочешь, Алекс? Он смотрит на меня и усмехается. — И много ты этой пыли уже вдохнул? Я лишь возмущенно фыркаю и продолжаю торопливо убираться. Он дергает меня за штанину. — Прекрати, иначе я упаду, — предупреждаю его. — Я же не сильно. — А я немного ослабел… от пыли… Он смеется. — Разве твой рабочий день не закончился? — Эм… да, но Людвиг сказал, что я ему еще ненадолго нужен… — Вообще-то не нужен, — кричит Людвиг из-за прилавка. — С минуты на минуту придет Марк и сменит тебя. Я бросаю на него негодующий взгляд. Зачем он наносит мне такой подлый удар в спину? Боится, что сейчас тут может разыграться новая драма? Ну тогда он не единственный. Осторожно спускаюсь по ступеням стремянки вниз. Теперь я смотрю на Алекса снизу-вверх. В его серых глазах искренняя теплота. О боже, не могу описать, как сильно люблю эти глаза. — Так, еще раз «Привет!», — хриплым голосом говорит он и улыбается. — Привет… — выдыхаю я. Его ладони ложатся на мои щеки, он притягивает меня к себе. Я закрываю глаза задолго до того, как наши губы соприкасаются. От возбуждения… предвкушения радости… не знаю. Неважно, насколько сильны, мимолетны, сладки или страстны наши поцелуи, каждый раз ужасно волнуюсь, как в первый раз. Это нормально? Первая фаза влюбленности и тому подобное? И это когда-нибудь пройдет? Когда-нибудь я не буду чувствовать сумасшедшего щекотания в животе и диких скачков в груди во время поцелуя? Надеюсь, что нет. Будет ужасно, если нечто такое прекрасное и особенное однажды станет нормальным и привычным. Я прижимаюсь к нему и в ожидании приоткрываю рот. Но мое страстное желание глубокого поцелуя с языком остается несбывшимся. Он отстраняется от меня и внимательно осматривает. — Ты ведешь себя крайне подозрительно, Бэмби, — заявляет Алекс. — Сперва не хочешь спускаться со стремянки, а теперь лезешь с обнимашками… Что ты натворил? Я пытаюсь принять возмущенный вид. Обиженно выпячиваю нижнюю губу и через регулярные промежутки времени произвожу выразительное фырканье. — Наглость какая, — тихо бормочу я. — Вот захочешь хоть раз быть милым… маленький поцелуй при встрече, разве слишком много требуешь… Он упирает руки в боки и строго смотрит на меня. — Что ты натворил, Бэмби? — Слушай, а я тебе сегодня уже говорил, как невероятно клево ты выглядишь? — Прекрати подлизываться. Что случилось? — Таааак классно… — Не переводи разговор! — … таааак сексуально… — Бэмби… У него опять угрожающий тон. Этим он всегда берет верх надо мной. — Я… эээ… только что тут были Лена, Мартин, Елена и Том… и… — Том опять нес всякий бред? — воинственно спрашивает Алекс. — Да… эм, то есть нет… Ну да, вообще-то… но не об этом речь. — Я вздыхаю. — Я хотел, чтобы он наконец опять с тобой нормально разговаривал и попытался объяснить твою нынешнюю ситуацию. Я хотел помочь… но, к сожалению, проболтался… он теперь в курсе, что твой отец в городе… и он очень обиделся, потому что ты ему сразу не рассказал… Я робко смотрю на него. Алекс закатывает глаза и тихонько стонет. — Отлично, Тоби, спасибо огромное, — рычит он. — Я… прости… — Делаю быстрый шаг к нему. — Я хотел тебе помочь… Он разворачивается. — Я бы попросил тебя в будущем мне больше не помогать. — Но… Он с недовольным видом плюхается в старое просиженное вольтеровское кресло. — Никаких «но», — решительно обрывает он. — Теперь он по-настоящему обиделся… вероятно, даже за дело… но я не мог… и кроме того у меня не было возможности… ах, как же это все дерьмово! С мрачным лицом он сидит напротив меня и размышляет. Я практически вижу темные, горькие и серьезные мысли, рождающиеся, растущие и бродящие в его красивой голове. Мысли о вине и раскаянии, сомнении и печали, дружбе и любви. Они мельтешат, смешиваются и вызывают ужасный хаос, смятение и беспомощность. Я хочу его от этого освободить… — Знаешь, что всегда делала моя мама, когда меня вдруг начинали мучить мрачные сомнения? — нерешительно спрашиваю я, очень медленно подходя к нему. — Не знаю. Заваривала тебе чай с ромашкой? И к нему подавала свежее печенье из конопли? — насмешливо шепчет он. — Нет, — возмущенно возражаю я. — Печенье с коноплей было только на Рождество. Я преодолеваю оставшееся между нами расстояние и теперь стою прямо рядом с креслом. Осторожно сажусь к нему на колени. Когда он меня сразу не скидывает пинком под зад, я постепенно расслабляюсь. Кладу правую руку ему на плечо и прижимаюсь к нему. — Она всегда дула мне в ухо, — улыбаюсь я. — Если подуть в одно ухо, из другого вылетают плохие мысли. Медленно наклоняюсь к нему и дотрагиваюсь губами до мочки. — Если ты мне сейчас серьезно дунешь в ухо, мне придется, увы, стукнуть тебя, — говорит Алекс, но при этом все же его голос звучит весьма умиротворенно. — И кроме того, со мной в любом случае этот номер не пройдёт… слишком большая мозговая масса. Но хорошо могу представить, что с тобой всегда проходил на ура. Твоя головка совершенно пуста, Бэмби. Я оскорблен. Обиженно надувшись, отпускаю его и собираюсь встать. Но его сильные руки, сомкнувшиеся вокруг моего живота, не дают. — Отпусти, — сердито пыхчу я. — Мне надо работать. Возможно, моя пустая черепушка заполнится пылью, чтобы по крайней мере хоть что-то было внутри… — Хватит, хватит, упокойся, — с усмешкой заявляет Алекс. Он притягивает меня поближе к себе и чмокает в шею. Мне нравится, когда он так делает. Целует мою шею. Очень приятное ощущение. Безумно приятное. Сдаваясь, прислоняюсь к нему и полностью прекращаю сопротивляться. Продолжай целовать. Пожалуйста, продолжай целовать. Чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он нюхает меня? Меня нюхает? У меня по телу бегут мурашки. Надеюсь, я не воняю пылью и книгами… Было бы неловко. — Алекс… ты действительно думаешь, что я пустой? — робко спрашиваю я. — Нет, конечно. Ты набит под завязку костями, органами, мясом и какими-то сосудами… — Хм, спасибо, очень аппетитно… Он улыбается и молчит. Я разглядываю его спокойное, расслабленное лицо. Кажется, путанные и мучительные мысли действительно исчезли. Удовлетворенный, нежусь в его объятиях. — Я не пустой, — тихо бормочу я. — По крайней мере, ты тут ни при чем, — усмехается он. — Вся эта марихуана… — Идиот. — Вы правда на Рождество ели печенье с коноплей? —Похоже, это интересует тебя больше всего. — Да, кое-что объяснило бы. Я в наказание щиплю его за предплечье. Его сверкающим серым глазам сразу удается успокоить мою задетую гордость. А возможно, и его руке на моем бедре удается рассеять мою настороженность. Я ощущаю пять горячих пальцев. Будто они прожгли ткань джинсов и касаются прямо моей кожи. Будоражаще. Я утыкаюсь носом в его светлые волосы, пытаясь спрятать покрасневшие щеки. — Алекс? — тихо спрашиваю я. — Что? — Тебе не нравится моя мама? Я боюсь ответа. — Хм… — он задумывается. Размышления ведь не очень хороший знак? — Она… — он раздумывает над подходящим ответом. — Она особенная… — Особенная? — удивленно переспрашиваю я. — Еще дипломатичнее ты не мог выразиться? Он трясет головой и усмехается. — Я не знаю, как к ней относиться, — наконец признается он. — Из-за нее моя мама идет на выставку пенисов и из-за нее по всему дому развешана мокрая капающая старая бумага… — Беттина наслаждается этими минутами вместе с мамой, — серьезно говорю я. — Ей хорошо от этого. Алекс молчит. Он только вдруг очень тяжело вздыхает. — А бумага высохнет… — Неужели? — он усмехается. — Да. — А потом? Что нам делать с бурой бумагой, толщиной два сантиметра и воняющей старыми газетами? — Хм, например, ты можешь ее использовать, чтобы написать Тому и прояснить все разногласия, — предлагаю я. — Да, отличная идея, - с циничной улыбкой говорит Алекс. — И еще нарисовать ему большую яркую картинку восковыми мелками. Я еще могу спеть песню или же дунуть ему в ухо, надеясь, что все упрямые мысли вылетят из его головы… он тоже для этого достаточно пустоголов… — А вот это было подло, — строго корю я. — Я всего лишь пытался тебе помочь. А ты должен наконец помириться с Томом. Вы оба страдаете от своей ссоры. Он медленно кивает. — Хм… да, я знаю… — Думаю, что он будет рад твоей картинке… — ухмыляясь, заявляю я. — Ты мог бы нарисовать вас обоих. На зеленом лугу с маргаритками и маленьким зайкой, который грызет вкусную морковку и… — Теперь ты издеваешься надо мной, — возмущается он. Я киваю. Его пальцы под моими коленями подтягивают меня ближе к нему. Они мягкие и теплые, его губы. Я наклоняю голову набок и в тот же миг чувствую его язык, касающийся моего. — И это ты называешь работой? — спрашивает резкий голос. — Или это новая тактика продаж? Мы отстраняемся друг от друга. Оглядываюсь по сторонам и обнаруживаю Марка, прислонившегося к полке. Он с интересом разглядывает нас. — Да, таким образом я сегодня уже продал штук двадцать книг, — серьезно заявляю я. — Наверное, тебе тоже стоит попробовать, покупателям нравится. Марк с ухмылкой закатывает глаза и раздраженно вздыхает, когда я обнимаю его и крепко прижимаю к груди. Он как-то говорил, что терпеть не может все эти лизанья. Поэтому я всегда стараюсь, чтобы мои поцелуи были особо мокрыми… Знаю, он только притворяется строгим и недружелюбным… в действительности он ужасно ласковый. — Мне тебя тоже поцеловать или достаточно просто рукопожатия? — спрашивает Алекс Марка, когда тот смог высвободиться из моих объятий. — Нам вовсе необязательно касаться друг друга, достаточно кивка, — насмешливо заявляет Марк. Алекс смеется и потом они протягивают друг другу руки. — Вы такие старомодные, — качаю головой я. — Не все такие свободные, как ты, чтобы страстно целоваться с клиентами для увеличения товарооборота, — благодушно парирует Марк. — Ты хоть поработал? Я возмущённо надуваюсь. Разве он не видит, как вокруг все аккуратно и чисто? — Расскажи ему про гадкую пыль и щели… — обращается ко мне Алекс и подчеркнуто серьезно вздергивает брови. — Вы такие дураки! — Чувствую, надо мной прикалываются. Похоже, их развлекает моя обида. — Ты сегодня работал? — меняя тему, спрашивает Марка Алекс. — Да, сегодня смена в утро. — Марк кивает. — Выезжали на так называемый неотложный вызов. Позвонила в полной истерике пожилая дама и что-то вопила про жизнь и смерть и т.д. Мы поехали, и что? Ее тибетский терьер щенилась. Вполне нормальные роды без осложнений или проблем. Старушка была все время в ужасной панике и не могла никак успокоиться. Сплошная нервотрепка и бесполезная трата времени. — Он фыркает и закатывает глаза. — Мы? — с любопытством спрашиваю я. С недовольным видом он несколько секунд рассматривает меня и потом кивает головой и бормочет: — Да, там был Ману, но… — торопливо восклицает он, прежде чем я успеваю что-то сказать, — я не хочу сейчас выслушивать какие-либо теории о примирении! — Но… — не отступаюсь я. — Тоби, прошу. — Марк вздыхает. Я нетерпеливо покачиваюсь на носках. Если я не выскажу то, что в данный момент крутится у меня в мозгу, голова, наверное, лопнет. Такое ведь может быть, да? Никогда еще не пробовал. — Значит, роды у терьера — сплошная потеря времени, — Алекс пытается перевести разговор в нейтральное поле. — Ну да, при нормальных обстоятельствах сука и естественным образом сама бы справилась, но истеричная хозяйка ее все же сильно отвлекала. Хорошо, что мы там оказались. — Ну вы ведь отличная команда, вы двое. — Просто не могу удержаться от комментария. Марк бросает на меня быстрый злой взгляд. Но это не меняет того, что я прав. И Марку это понятно. Я вижу по его глазам. И его весьма веселое настроение я расцениваю как небольшой прогресс. Скорее всего, их совместная работа была приятнее, чем Марк ожидал. Возможно, они даже стали чуть ближе… Я рад. — Что делаете сегодня вечером? — спрашивает Марк Алекса, на это раз сам затрагивая новую тему. — Понятия не имею, — признается Алекс. — По мне, так прямо сейчас свалили бы в Алльгой. Тут творится такой хаос. — Разве с Тоби не всегда так? — подкалывает Марк. — Идиот, — возмущаюсь я. — Ну, честно говоря, он сейчас единственная настоящая константа в моей жизни, — спокойно говорит Алекс. Я молча пялюсь на него. Это было самым прекрасным из того, что он мне когда-либо говорил. Нет, вторым прекраснейшим. Его «Я люблю тебя!», конечно, ценится больше. Но это короткое предложение выражает почти тот же смысл, да? Я сияю счастливой улыбкой и с удовольствием кинулся бы ему на шею, но, во-первых, Марк опять разволнуется из-за наших тисканий, и во-вторых, я в любом случае не могу сдвинуться ни на сантиметр, потому что мои ноги, кажется, превратились в трясущиеся резиновые ходули. Слегка дрожа, с безумным взглядом и красными щеками стою рядом с Алексом. Думаю, я чуть-чуть парю. Да, мои ноги больше не касаются пола. Я лечу. Марк улыбается мне. — Ну раз так… но повторный побег я, вообще-то, не поддерживаю, — он грозит нам указательным пальцем с одержимостью директора школы. Мы киваем как два послушных ученика. — Как смотрите на то, чтобы сходить со мной и Дженсом на вечеринку? Его коллега… — ЧТО? — кричу я. Где-то звенит колокольчик. По всей вероятности, мой тревожный сигнал. — Что ты хочешь этим сказать? Дженс и ты… — Идем сегодня на вечеринку. Да. — Марк непонимающе смотрит на меня. — Я же только что это и сказал. — Ты идешь с ним? — Я просто не могу поверить. — Почему нет? — задиристо спрашивает он. — Эм… — мычит Алекс. — Я думал, это была разовая акция… — Тебя не касается, сколько разовых акций было между мной и Дженсом… — холодно прерывает он меня. — Ты же не серьезно, — рассержено фыркаю я. Алекс хлопает меня по плечу. — Марк, ты вообще понимаешь, что творишь? — Мне двадцать восемь лет, так что не стоит задавать такие глупые вопросы, — оскорбленно рявкает он. — Я провожу время со своим близким другом. Мы взрослые и отлично умеем не смешивать подобные вещи. — Так, парни… — Алекс хватает меня за запястье и нетерпеливо дергает. Наверное, он не хочет, чтобы мы ссорились. — Не сейчас, Алекс, — сердито шиплю я. Я пристально смотрю на Марка. — Ты же понятия не имеешь. Ни за что бы не подумал, что ты можешь быть таким черствым. Ты разве не замечаешь, как сильно влюблен в тебя Дженс? И если ты с ним спишь… — Боюсь, Алекс мне сейчас руку оторвет. — Он не влюблен в меня! — кричит Марк слегка истерично. — Мы же обо всем поговорили. Это просто секс, ничего больше. — Дженс так не считает. — Считает. — Не считает, он любит тебя! — Привет, Ману! Мы ошарашенно смотрим на Алекса. Он поднимает в приветствии руку и смотрит мимо нас на что-то за нашей спиной. Сперва меня бросает в холод, потом в жар, и опять в холод. Ужасно холодно. Мое сердце замирает на мгновение и пропускает несколько ударов. Все вокруг меня и во мне начинает дрожать. Голова и желудок кружатся в диком хороводе, пока им не становится очень-очень тошно. Я смотрю на Марка. Он белый как мел. Дрожа он поворачивается и еще раз вздрагивает. Я тоже наконец решаюсь и оборачиваюсь. В дверях стоит Ману. Высокий, широкоплечий и молчаливый. Его лицо неподвижно, даже мускул не дрогнул, он даже ни разу не моргнул. Только темно-карие глаза плавают в блестящей воде. — Ману, — шепчет Марк. — Ты забыл ключи в машине. — Голос Ману звучит низко и спокойно. Так спокойно, слишком спокойно. Мы втроем испуганно вздрагиваем. Ману покачивает в воздухе связкой ключей Марка. — Спа… спасибо… — заикается Марк и протягивает дрожащую руку. Ману не делает ни шага. Он не шевелится. Он по-прежнему держит ключи в руке, на уровне плеча. Потом просто выпускает. С дребезжащим звуком ключи падают на старые деревянные половицы. Ману разворачивается и покидает магазин. Мы смотрим ему вслед. — Почему ты меня не предупредил? — наверное, в тысячный раз спрашиваю я Алекса. — Я предупреждал, но ты не обращал на меня внимания, — огрызается Алекс. Тоже в тысячный раз. — Тогда надо было быть более настойчивым. — Это как? — По мне, стоило тут же пнуть меня как следует, — раздраженно выпаливаю я. — Жаль, не знал, что у меня есть на это разрешение, — обиженно возмущается он. Этот разговор мы ведем уже который раз. Не только содержание, но и слова все время одни и повторяются. Я его начинаю не потому, что мне очень хочется поспорить на эту тему, или потому, что надеюсь найти какое-то решение. Нет, я попросту забываю, что этот разговор мы ведем уже давно. Я совершенно не в себе. Мои мысли крутятся на карусели, хотя они и не большие любители ярмарок. Я в отчаянии. Но, конечно, не в таком безумном, как Марк. Бедняга едва реагировал на речь. Он стоял в полном шоке. Людвиг отправил нас домой. — В данный момент вы ничем не сможете ему помочь, — серьезно глядя на нас, прошептал он. — Я закрою магазин и отведу его домой. Ему надо лечь в кровать и немного поспать. Неуверенно кивнув, я погладил Марка по черным шелковистым волосам. — Я позвоню, Марк. Ладно? — мягко спросил я. Казалось, он толком не расслышал меня, только кивнул и пробормотал: — Да, позвонить… мне надо ему позвонить… Людвиг успокаивающе погладил его по спине. — Можешь позвонить Ману позднее. Но сперва мы пойдем домой. Мы с Алексом молча шли по оживленной улице. Серый ноябрьский день как нельзя лучше подходил нашему настроению. Сочувствие разрывало мне сердце, вина расплющивала его. Бедный Марк. Сейчас, когда кажется, что все безвозвратно утеряно, только сейчас он заметил, что без Ману он не может. А Ману? Он же, наверное, сильно оскорблен и разочарован? Он никогда не сдавался и всегда верил в примирение… но теперь… Он был таким… таким спокойным… будто больше не способен на крики и возмущение… Господи, это ужасно. — Я думал, что подобное возможно только в дурном сериале, — тихо бормочу я. — Что? — Алекс поворачивает голову и смотрит на меня. Мы едем в машине. Он ведет, а я, сжавшись в комок, сижу рядом. — Это «Кто-то что-то говорит, а упомянутое лицо стоит за спиной и все слышит»… это до крайности театрально. — Я вздыхаю. — Я действительно думал, что подобное бывает только в сериалах. Пошлое, оторванное от реальности стилистическое средство, излишне драматизирующее фабулу серии и растягивающее ее. Алекс усмехается. — Разве это не означает, что жизнь сама пишет прекрасные истории? — Только в этой истории я не вижу ничего прекрасного, — строго возражаю я. — Хм… да и ужасно глупо было, наверное, обсуждать такую взрывоопасную, интимную тему в общественном месте… Не могу сейчас выносить его язвительный цинизм — неважно, прав он или нет. Фыркнув, смотрю в окно. Мы сворачиваем на нашу улицу. Кто бы подумал, что я буду радоваться нашему тихому домашнему очагу. Спокойствие. Отлично. Мы можем усесться вокруг обеденного стола и поговорить о пустяках. — Что? У фрау Майер новая стрижка? Правда, что ли? — Да, я еще слышал, что в следующем месяце упадут цены на бензин. — На уроке физики на днях мы делали очень интересный опыт… Алекс заруливает в ворота. — Что за… — стонет он. Во дворе стоит черная Ауди. Поперек дорожки. — И как мне тут проехать? — шипит он. — Кто так по-идиотски паркуется посреди двора? Потом ему все же удается проехать мимо машины. Он останавливается перед закрытыми гаражными воротами и глушит мотор. — Думаешь, Ману и Марк опять помирятся? — тихо спрашиваю я. Алекс пожимает плечами. — Я не знаю, — он с нежностью смотрит на меня. — Не переживай так сильно, ради бога. — Конечно я переживаю, — возмущаюсь я. — Они же мои друзья, и я люблю их. Он улыбается и ласково гладит меня по щеке. Мне сразу же становится чуть-чуть лучше. У него волшебные руки. - Кто знает, — тихо произносит Алекс. — Возможно, это происшествие стало удачной шоковой терапией. Марк теперь поймет, что вовсе не хочет расставаться с Ману, а Ману осознает, что Марк был серьезен в своих угрозах, и попытается что-то изменить в их отношениях. Звучит логично. В груди зажигается искра надежды. Я с облегчением киваю. — Да, возможно. Мы выбираемся из машины. Вместе идем к дверям дома. Белый, чистый, прекрасный дом, ты такой спокойный и с достоинством миришься с нашим стыдливым молчанием. Ты разрешаешь нам бродить по твоим комнатам и тихо запираться в тебе на замок, чтобы… поорать. Поорать? Орать? Крики и вопли в нашем доме? Мы с Алексом останавливаемся. На самом деле, там, внутри, кажется, бушует скандал. Я испуганно смотрю на Алекса. — Что такое? Он лишь пожимает плечами. Его лицо каменеет. Он расправляет плечи, достает из кармана брюк ключи от дома и идет к дверям. Я иду следом. Не успеваем мы дойти до двери, как она распахивается. Замечаем Карла… и еще одного мужчину. Маттиас Айхель. Да это же действительно Маттиас! И куда подевался деликатный улыбающийся детский врач? Этот мужчина едва ли имеет с ним нечто общее. Его волосы растрепаны, очки криво сидят на носу, белая рубашка наполовину расстёгнута и выбилась из штанов. Он кричит и рыдает. Карл, схватив его за плечи, тащит и выталкивает Маттиаса из дома. Маттиас сопротивляется изо всех сил, но медведеподобный Карл все же явно сильнее. — Сейчас вам лучше уйти, господин Айхель! — угрожающе рычит он. — Я никуда не пойду! — истерично визжит Маттиас. — Отпустите меня, идиот! Этот трусливый подлец даже не в состоянии сам выставить меня за дверь? Он дико размахивает руками и чуть не спотыкается, когда Карл резко его отпускает. Оступившись, он удерживается на ногах. С трудом переведя дыхание, он опять выпрямляется. Маттиас яростно смотрит на Карла, который, защищая, стоит перед входной дверью. — Уходите! — еще раз требует Карл. — Вы мне не указ, — задыхаясь, выпаливает Маттиас. — Послушайте-ка, — строго рычит Карл. — В этом доме дети. Я прошу вас… — Дети? — издевательски возмущается Маттиас. — Ах так? А милые дети разве не должны узнать, в каком лицемерном семействе они живут? Он поворачивает голову и замечает меня и Алекса. — Ты слышал? — спрашивает он Алекса. В его глазах мелькает безумие. — Ты живешь в лживой, лицемерной, больной семье! Алекс молча смотрит на мужчину. Я ужасно дрожу. Кажется, я прямо сейчас разревусь. — Оставьте мальчиков в покое! — Карл делает шаг к Маттиасу. Но разгневанный мужчина не обращает на него внимания. — Твой дорогой отчим уже несколько месяцев изменяет твоей матери! — кричит он, глядя на Алекса. — И притом с моей женой! Мне плохо. В страхе ищу на ощупь руку Алекса и крепко хватаюсь за нее. Алекс не реагирует. Он сохраняет на лице маску безразличия… только в его глазах… в его глазах бушуют эмоции… — Это она мне сказала, — всхлипывая, задыхается Маттиас. — Ясмин сказала мне сегодня утром за завтраком, что у нее роман с Йоахимом. Просто так. Вот просто так сказала мне это. Вот только что мы говорили о покупках на неделю и обсуждали, когда поедем в деревню к моим родителям… Он в отчаянии трясет головой. — Уже месяцы… — он тихо стонет. — А мы на днях все вместе сидели в вашей гостиной и пили кофе… господи, каким же дураком я был… что за извращенная низкая игра… Алекс по-прежнему ничего не говорит. — Мальчики! — Карл машет, подзывая нас. — Идите сюда! Заходите в дом! Сейчас же! С огромным удовольствием. Я тяну Алекса в сторону дома. Мы ни на секунду не упускаем Маттиаса из вида. Только мы собираемся исчезнуть внутри дома, наши взгляды встречаются. Маттиас пристально смотрит на меня. — И ты все знал, правда? Я вздрагиваю. — Ты знал о романе. Ясмин мне сказала. Ты прикрывал своего отца. Вероятно, то и дело помогал ему с алиби. Послушный сын! — Холодная ирония в его голосе ощущается как град пуль. Мне хочется упасть на пол и прикрыть голову руками. Я чувствую, как под моими пальцами напрягается рука Алекса… цепенеет… даже кажется, она становится холоднее… Одним рывком Карл втягивает нас в прихожую. Потом закрывает дверь. Теперь опять тихо. Совсем тихо. Не как обычно… по-другому… Карл смущенно смотрит на нас. — Я… он пришел и был… он немного не в себе… — Карл не знает, что нам сказать. — Где мама? — хрипло спрашивает Алекс. — В спальне… она хотела побыть одна… но думаю, с ней Анна. От нее так просто не избавиться… — он слабо усмехается мне. Пожалуй, это был комплимент маме… в данный момент не могу этому порадоваться… — Пойду-ка я на кухню… Марта совсем потеряла голову… — он смущенно пожимает плечами и исчезает. Мы остаемся одни. Опять молчание. — Алекс? — тихо выдыхаю я. Я не решаюсь на него посмотреть. Он не отвечает. — Алекс? Он высвобождает свое запястье. — Алекс? Он медленно идет к лестнице. — Алекс? Он поднимается по первым ступенькам. — Мне надо к маме, — тихо говорит он, не глядя на меня. Я смотрю ему вслед, пока он не достигает конца лестницы и не исчезает. — Алекс? * Ине Лоренс - псевдоним немецкой супружеской пары - Ине Клок (Iny Klocke) и Эльмара Уолла (Elmar Wohlrath).