Хаос-Принц

Звенит мой будильник. Причем «звенит» — это еще мягко сказано. Пронзительный звук, который издает маленький черный электронный прибор, скорее можно описать как крик или рев. Ужасно. Бурча, жмурю глаза. На ощупь ищу мучителя. Короткий удар, и штуковина замолкает. Я тяжело вздыхаю. Я спал как булыжник. Как серая твердая глыба. Без движения. Как убитый. Ничего не слыша, не видя, не чувствуя и без снов. Лежал в кровати так спокойно и тихо, что даже одеяло не помялось. Вероятно, я за всю ночь даже ни разу не перевернулся во сне. Я и сейчас все еще лежу в той же позе, что заснул. На боку, ноги согнуты, руки прижаты к груди. Как малыш. Маленький, свернувшийся калачиком, нуждающийся в защите. Я выбираюсь из темной тяжелой ночи. Из глубокого сна без сновидений. Сонно кутаюсь в теплое одеяло. Больше всего хочется опять закрыть глаза. Я бы хотел еще чуть-чуть поспать. Хотя бы еще полчасика. Или побольше. Да, если говорить обо мне, то я бы мог весь день провести в кровати. Что бы я упустил? И кто бы обо мне скучал? Ничего и никто, совершенно точно. Снизу еле слышно доносится музыка, потом мужской голос. Кто-то читает сообщение о ситуации на дорогах. Радио. Я опять вздыхаю. Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Внутри растет странное чувство. Пытаюсь его определить, дать название, но как-то не особо получается. Знаю только, что что-то не сходится. Есть какая-то ошибка. Но где? Потом вдруг доходит: небо исчезло! Там, надо мной, где обычно было широкое большое окно, сквозь которое я разглядывал звездное небо, теперь только белый, оклеенный обоями потолок. В груди тяжелеет от тоски. Я не дома. Быстрым решительным движением отбрасываю одеяло в сторону и выпрыгиваю из кровати. Что хорошего, если я буду тут валяться и грустить? В маленькой комнате темно. Приходится шлепать через все помещение, чтобы добраться до выключателя. Трижды ударяюсь пальцами ноги о картонные коробки и чуть не спотыкаюсь о свою стереосистему. Тихо чертыхаясь, добираюсь до двери, рядом с которой находится маленький плоский выключатель. Ворча, тру глаза, когда меня ослепляет свет люстры. Я с трудом привыкаю к яркому свету. Глаза все еще слезятся, когда я оглядываю маленькую комнату. Мою новую комнату. Она квадратная. Абсолютный четырехугольник. Четыре белые стены. Одно окно прямо напротив двери. И окно, и дверь точно такого же белого цвета, как и стены. Мне не нравится эта комната. Терпеть ее не могу. Я считаю, она просто ужасна. Ну сейчас она более схожа с кладовой, чем с настоящей комнатой. Везде стоят ящики, в которых моя одежда, книги и диски. К стене прислонены части моего шкафа, а столешница от письменного стола лежит на светлом ламинате. Лишь уже собранная Норезунд стоит в одном из четырех углов и кажется слишком большой и громоздкой для маленького помещения. Заставляю себя отвести взгляд от кровати. Слишком много болезненных воспоминаний, на это у меня сейчас нет времени. Приходится покопаться, прежде чем среди многочисленных коробок я нахожу ту, в которую засунуты мои джинсы. Вчера пришлось собираться очень-очень быстро. В сущности, я просто похватал содержимое шкафов и выдвижных ящиков и сложил все в коробки, пока двое папиных коллег с работы разбирали Норезунд и выносили телевизор из комнаты. До этого момента я никогда не встречался с папиными друзьями. Честно говоря, я даже не думал, что у него они есть… Знаю, знаю, это было весьма невежественно и глупо с моей стороны. Вот живем почти полгода под одной крышей и ничего друг о друге не ведаем. Надеюсь, теперь это изменится. Короче, вчера утром в половине восьмого перед нашим домом стояло четверо папиных друзей. Один из них приехал на семейном комби, который мы на скорую руку переоборудовали в микроавтобус. Все происходило ужасающе быстро. За пару часов моя комната была освобождена, а мебель уложена в машину. После обеда опять собранная Норезунд уже стояла в новой квартире… Квартира принадлежит приятелю папы. Его зовут Хорст. Он все время смеется. Хорст крупный мужик, широкоплечий и весьма тучный. Его спокойно можно было бы разделить и сделать из него двух нормальных мужчин. У него двойной подбородок, нос картошкой и низкий, очень громкий голос. Он понравился мне с первой секунды, только подав для приветствия огромную шершавую руку, крепко пожав и улыбнувшись. — Ну, все хорошо? — спросил он. Само собой, ничего не было хорошо. Моя семья развалилась, моя большая любовь покинула меня, и я был вырван из своего дома, к которому только начал привыкать. — Да, все хорошо, — тихо ответил я. Он видел, что я врал, и улыбнулся. Хорст не только громкий и веселый, он ещё очень богат и суперуспешен в бизнесе. Он занимается недвижимостью и у него дар к крупным сделкам, по крайней мере так сказал папа. Уже год Хорст регулярно ездит в Дубай, где участвует в строительном проекте какой-то немецкой компании. Должен появится новый отель люксового уровня. Бесконечный хай-тек, новейшее из новейшего, полное помешательство. — Одна единственная ночь в этом сарае обойдется в месячную зарплату обычного рабочего, — рассказывал Хорст на своем басовитом баварском, громко посмеиваясь. — Если у тебя достаточно денег, они тебе и шампанское в открытый рот зальют — извращенцы! — Он весело мне улыбался. — Так что лучше я проведу две недели отпуска в доме деда в Альпах. Поля, горы и каждый вечер холодное пшеничное пиво… Считаю восхитительным, когда кому-то удается, ежедневно общаясь с людьми, которых в принципе интересуют только деньги и еще больше денег, все же оставаться таким приземленным. Из-за того, что Хорст постоянно в разъездах и то немногое время, что остается в Германии, он в основном проводит с подругой, квартира продолжительное время стоит пустой. — Я, вообще-то, хотел ее продать, — рассказывал он мне, когда мы вытаскивали реечное дно от Норезунд из грузовика. — Но как-то рука не поднялась. Эта холостяцкая хибара своего рода убежище… маленький клочок свободы… понимаешь, о чем я? Кивнув, я сказал, что понимаю. Убежище. Да, эта квартира именно убежище. В ней три комнаты. Две очень маленькие и одна большая, объединенная с кухней. Перебравшись через Гвендолин, лежащую на полу перед окном, я дергаю ремешок рольставней. Громко потрескивая, жалюзи поднимаются. Я открываю окно, и в комнату сразу же устремляется свежий утренний воздух. Пахнет влажным туманом, ноябрем. Пока что весьма темно. В мутных сумерках небо кажется серым. Я опираюсь локтем о подоконник и смотрю вниз на похожий на шахту внутренний двор большого дома. В одном углу стоят большие контейнеры для мусора, к стене прислонены детские велосипеды, над зарешеченным окном висит баскетбольная корзина, на неухоженных цветочных клумбах растут дикие кусты. Дом находится прямо в старом городе. В самом центре. В нем шесть этажей, наша квартира на пятом. Вздохнув, прижимаюсь головой к оконной раме и рассматриваю кошку, бродящую вокруг мусорного бака. Наискосок загорается свет в окне. С левой стороны подняты шторы. Откуда-то звучит тихая музыка. Пахнет кофе. Начинается новый день. Совсем обычный день. Да разве интересна посторонним людям из этого дома судьба восемнадцатилетнего глупого тощего мальчишки, которому с сегодняшнего утра придется перестраивать всю свою жизнь? Да-да, такое быстро может случиться… С ума сойти. Мне кажется, будто между субботним утром, которое я провел в магазине Людвига, и сегодняшним утром понедельник прошло две недели. На самом деле, лишь сорок восемь часов. Сорок восемь часов… и совершенно новая жизнь… Мама бушевала. Она была в жуткой ярости. Она говорила про девять месяцев в ее утробе, о мучительных родах, чуть не стоивших ей жизни, и восемнадцати годах, на протяжении которых она меня кормила, ухаживала и любила. — Ты неблагодарный, просто неблагодарный, — бранилась она, уперев руки в боки. — Я тебя не таким воспитывала. — Мам, я… — Кто утешал тебя, когда Конрад умер от отравления шоколадом? А? — Мам, давай без Конрада, это и вправду нечестно… — Я всегда оберегала и защищала тебя, всегда, — рассерженно пыхтела она. Мы стояли напротив друг друга в моей бывшей комнате. После того как я так и не позвонил в субботу вечером, мама начала беспокоиться и заехала, чтобы проследить за порядком и забрать меня лично. Когда я донес до нее, что перееду вместе с папой, она пришла в ярость. — Ты помнишь школьный спектакль в четвертом классе? Ты был деревом, каштаном, если точнее. Ты стоял на сцене и невероятно нервничал, и потом, когда подошла твоя очередь, ты от волнения полностью забыл свой текст. И при этом тебе вообще не требовалось запоминать слишком много. Все, что тебе полагалось сказать: «Кыш-кыш, ветер, не дергай меня за листья…». Но мне не было стыдно. Нет, мне было неважно, что ты, заикаясь и пыхтя, трясся на сцене. И мне были безразличны взгляды других родителей и дерганное лицо твоей учительницы. Я очень громко хлопала в ладоши и объявила, что безумно горжусь тобой. Я помню. Думаю, ее пронзительные крики «браво» были для меня даже более неприятны, чем мое фиаско. — Но мам… — вздохнул я. — А про Хэллоуин пять лет назад ты забыл? Марио, Тина и ты намешали крюшон из бутылки водки, литра апельсинового сока и каких-то фруктов для коктейля. Я до сих пор удивляюсь, как никто не умер от отравления алкоголем… Я тебя ругала? Нет. На следующий день мы сели за стол и поговорили обо всем. Хм, самой беседы я уже не припомню… в воспоминаниях только то, что меня дважды вырвало на ковер в гостиной… Я со стоном закатил глаза. — Отстань от меня, пожалуйста… — Я всегда была рядом, всегда! — громко всхлипывала она. — Эй, этот шикарный парень тоже едет? — Один из папиных коллег — высокий неуклюжий мужчина с редкими волосами и в круглых маленьких очках на носу, чьего имени я не знал, потому что все остальные постоянно называли его только по фамилии Рубенштайнер — указал пальцем на Фредди, до сих пор висящего на стене. Быстро кивнув, я ощутил, как краснеют мои уши. Рубенштайнер снял Фредди с крючка и понес к люку в полу. Мама не обратила на него внимания, точно так же, как до сих пор игнорировала любопытные взгляды остальных мужчин. — Я всегда была рядом, — дрожащим голосом повторяла она. — Всегда! В отчаянии я покачал головой. — Сколько можно, мам. Сейчас речь не о тебе. Ты несколько месяцев назад решила начать новую жизнь. Уехала в Африку и туда и вернешься, если тебе тут станет скучно. Ты всегда так делала… ты изменяла вещи, которые тебе не нравились… а что при этом происходило со мной, тебя интересовало постольку-поскольку… — Ты хочешь сказать, я была плохой матерью? — в ужасе спросила она. — Нет… нет, я не это хотел сказать. — Я вскинул руки в успокаивающем жесте. — Только… ты всегда сама делала свой выбор… и это хорошо… но теперь… Я достаточно взрослый, чтобы знать, чего хочу. И я не хочу однажды проснуться и понять, что проворонил, упустил шанс узнать своего отца… Возможно, что абсолютно ничего не получится, но потом, по крайней мере, я смогу сказать, что я пытался… Скрестив руки на груди, мама мрачно смотрела на меня. Мне пока не удалось ее переубедить. — Я люблю тебя, мам, и у меня никогда не будет мамы лучше, чем ты. — Не говори так, — пробормотала мама. — Кто знает, может, в следующей жизни ты возродишься одним из второго десятка детей Анжелины Джоли… От ее сарказма я с облегчением выдохнул. Я подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе. — Все еще сердишься? — тихо спросил я. — Думаю, ты очень скоро пожалеешь о своем решении, — проворчала она. — Надеюсь, это не так, — вздохнул я. — К тому же Беттина с остальными наверняка будут рады, если меня больше не будет поблизости… Под «остальными» я, конечно, подразумевал Алекса. Все воскресенье я его не видел и не слышал. Ни единого слова. Никаких признаков жизни, никаких знаков любви… Не знаю, как он отреагировал на мое решение остаться с папой. Вероятно, обеими руками перекрестился. Я мерзну. Холодный утренний воздух проникает сквозь открытое окно и касается своими влажными пальцами моих голых рук и лица. Дрожа, закрываю окно. Хм, как было бы здорово, если б я мог сейчас опять залезть под одеяло… Неохотно стягиваю через голову длинную светло-голубую футболку для сна и не глядя бросаю ее в какой-то из четырех углов. И так кругом бардак, так что нет смысла заботиться о порядке. Одевшись, покидаю комнату и направляюсь в ванную. В длинном узком коридоре без окон темно. В него выходит шесть дверей. В тесной прихожей расположена входная дверь, напротив – дверь в гостиную. Остаются еще две боковые стены. По одной, папина и моя комнаты, по другой, ванная и кухня. Ванная достаточно большая. Светло-зеленый кафель покрывает стены и пол, глубокая пузатая ванна впечатляет своим чуть ли не антикварным шармом, а у такого же мятно-зеленого умывальника трещина. Лампа дневного света на потолке то и дело мигает, зеркало над раковиной грязное. Вчера нам не хватило времени, чтобы позаботиться о таких мелочах. — Завтра возьму отгул и съезжу в строительный магазин, — сказал папа, когда мы вечером сидели в пустой гостиной и ели из коробки пиццу, которую заказали на дом. — Ты и ручной труд? — Хорст громко рассмеялся. — Стоит задуматься, не было ли плохой идеей доверить тебе квартиру… — Да перестань, не настолько уж я бездарен, — обиженно буркнул папа. — Вот как? Напомнить тебе об уроках труда в десятом классе, когда мы делали скульптуру из дерева? — Рубенштайнер заговорщицки поднимает брови. — Вместо того чтобы забить в дерево гвоздь, ты звезданул учителю по большому пальцу… —захохотал он. — Игенмайер заливался кровью, как свинья, — вспомнил Олаф, еще один добровольный помощник. — Вы вместе ходили в школу? — изумленно спросил я. — Да, мы знакомы уже не одну сотню лет, — радостно сострил Хорст. — Мы всегда любили повеселиться, да, Йо? — он с ухмылкой посмотрел на папу. — Хм… — папа со смехом кивнул. Папа школьник? Очень тяжело представить… Каким же он был? Умным и прилежным или же скорее наглым и дерзким? Я бы с удовольствием узнал побольше. О папе и его друзьях. Куда ходили по выходным, какую музыку слушали, о чем мечтали? Но к сожалению, мужчины поменяли тему и стали обсуждать багажник форда-комби, притом со всеми подробностями. Вода, идущая из крана, холодная как лед. Кроме того, еще и брызгается, пожалуй, кран забился. Нетерпеливо кручу ручку, пытаясь настроить приемлемую температуру. Над ванной висит бойлер. Он начинает громко и трескуче гудеть. Я чищу зубы и моюсь. Уже стоя с мокрым лицом, до меня доходит, что наши полотенца все еще лежат в коробках… Отличное начало для утра понедельника. Не особо воодушевленный, через пятнадцать минут захожу на кухню. Папа уже проснулся. Ночью он спал на темном кожаном диване, который до вчерашнего дня стоял у него в кабинете. Соответственно, сейчас он выглядит усталым и не выспавшимся. — Доброе утро, — невнятно бормочу я. — Доброе, — буркает он. Встроенная кухня состоит из пары белых современных шкафов, серебристого большого холодильника, плиты с духовкой и шикарного кухонного блока, который должен объединять гостиную и обеденную часть. Но помимо этого отсутствует все то, что делает настоящую кухню кухней. Нет ни кастрюль, ни сковородок, ни столовых приборов, ни какой-либо кухонной техники. Но, в принципе, это не ужасно. Потому что у нас нет ничего из того, что варят в кастрюлях, что режут ножом или раскладывают по тарелкам. У нас нечего есть. Наш холодильник пуст. Его медицинская стерильность производит почти жуткое впечатление. Папа показывает на облезлый булькающий чайник, одиноко стоящий в углу и тихонько кипящий. — Кофе? — хриплым голосом спрашивает он. — Растворимый? — Да. — Фу. — По дороге в школу заедем в пекарню. Я с облегчением киваю. Он протягивает мне белый пластиковый стаканчик и банку с растворимым кофе. После того как я насыпаю в стаканчик четыре чайные ложки с горкой порошка, папа наливает мне кипятка. Размешиваю. Наблюдаю, как растворяется порошок… или, как сейчас, образуются маленькие мерзкие комочки… Молчание. Уставившись в свои стаканчики, мы молчим. Всегда тяжело начинать, да? Мы оба не особо разговорчивы по утрам… эй, разве это не совпадение? Йо-хо, радость какая… Так как у нас нет стола, мы сидим на стильных высоких барных табуретах за стойкой. Отпивая маленькими глотками горячие светло-коричневые помои, я лихорадочно ищу, о чем бы нам поговорить. Что мне сказать? Должно же что-то прийти в голову. Разве нет темы для разговора, которая бы нас объединила? Ну кроме того факта, что мы оба, кажется, совы. Гм, спросить его, как ему спалось? Было ли удобно спать на кожаном диване? Можно еще поинтересоваться его планами на сегодня. Если он поедет в строительный супермаркет, надо напомнить про лампочки для ванной. Я мог бы спросить, что он будет делать, чтобы опять завоевать Беттину. Он вообще хочет побороться за свой брак? Но я ничего не спрашиваю. И ничего не говорю. Я молчу. Точно так же, как и он. Кофе на вкус просто отвратительный, и я с облегчением выдыхаю, когда папа, посмотрев на часы, говорит, что нам пора. Наконец-то. Даже не помню, когда в последний раз так радовался, что пора в школу. Целую вечность назад, должно быть. Наверное, еще во времена начальной школы. Да, точно, тогда мы еще получали маленькие звездочки как награду за особое прилежание. Уверен, если бы Дахер разбрасывался шоколадом вместо издевок и насмешек, он был бы в состоянии побудить некоторых, забивших на математику, к лучшим результатам… Мы вместе покидаем квартиру. Даймлер стоит дальше по улице. Рядом с домом не было места для парковки. Свежий утренний воздух неприятно холодный. Я прячу руки в карманы куртки и вжимаю голову в плечи. — Замерз? — спрашивает папа, бросив на меня быстрый взгляд. — Да. Навстречу идет заспанный мужчина. Он тащит за собой исключительно уродливую собаку. Собака останавливается, обнюхивает грязную стену и поднимает лапу. Нам приходится обходить по дуге зевающего мужчину и его писающую собаку. — Что будешь на завтрак? — через некоторое время спрашивает папа. — Не знаю… а ты? — Мне все равно. — Мне тоже. Нам приходится уступить дорогу почтальону, который своей тележкой занял весь тротуар. Мужчина лишь коротко кивает, но похоже не особо стремится пожелать нам доброго утра. Он выглядит не слишком счастливым. Пожалуй, представлял профессию своей мечты несколько по-другому. — Когда ты сегодня придешь домой? — Эм… — Я смотрю на папу. — После обеда я работаю… потом, наверное, еще встречусь с друзьями… — Хм… Мы доходит до Даймлера. По дороге в школу он на пару минут останавливается у пекарни. Папа покупает мне громадный маффин с черникой. И вдобавок к нему я получаю стакан горячего ароматного кофе. — Спасибо за маффин, — говорю я, торопливо выбираясь из машины. — Не за что. — Ладно, до вечера. — Успехов в школе. Хотелось бы услышать в его голосе хотя бы намек на иронию, но нет. Никакого. Смущенно киваю и захлопываю дверцу машины. Он заводит мотор и уезжает со школьной парковки. Я с облегчением выдыхаю. Если бы радостный и веселый парень на радио постоянно что-то не тараторил, я бы, вероятно, через десять минут умер от пронзительного молчания. Если так и дальше пойдет… Недовольно шагаю через школьный двор, предаваясь мрачным мыслям. Папа и я: Хреново, до сих пор никакой духовной и эмоциональной связи. Общаемся на уровне телеграфного стиля. Мама и я: Она все еще обижена, называет меня неблагодарным ребенком и утверждает, что в Африке таких предателей, как я, продают или, на худой конец, обменивают на корову — не особо ей верю. Беттина и я: Не знаю, смогу ли я когда-нибудь показаться ей на глаза. Что она обо мне думает? Что я тоже предатель? Если она когда-то и испытывала ко мне что-то вроде материнских чувств, то они наверняка давно испарились. Алекс и я: Тут мне ничего в голову не приходит. Всегда, когда я думаю об Алексе, мозг оказывается перед черной непреодолимой стеной. Я не продвигаюсь вперед. Не нахожу решения, даже нет идей, как к нему подойти. Я люблю его, и понятно, как сильно. И он меня тоже любит. Я знаю, что любит. Но в данный момент мы еще вместе? Просто сейчас сделали паузу? И если делаешь паузу, то разве до этого для начала не должно было что-то существовать? У нас с Алексом были отношения? Как можно закончить то, чего никогда не было? Он хочет быть на расстоянии. Ему нужно время. Но каком расстоянии и сколько времени? Ему хватит пяти дней покоя, чтобы обо всем подумать и переварить первое потрясение? Или он теперь полгода будет путешествовать с рюкзаком за спиной по Тибету, чтобы понять и пережить свою боль? Чтобы опять обрести внутреннее спокойствие. И почему всегда именно он тот, кто решает, кто, как, когда и на что имеет право реагировать, а кто — нет? Почему он таскается по Тибету, а я остаюсь тут? Я месяцами страдал от его настроения и изводил себя, пока он пытался усидеть на двух стульях и при этом корчил из себя идеального сына. У меня была тысяча причин, чтобы отдалиться и потребовать расстаться… но нет, размахивая и разводя руками я действовал в ущерб себе. Мое сердце было слишком влюбленным, тело слишком возбуждённым, а голова слишком доверчивой, чтобы принять верное решение. Я выбрал неправильный, болезненный путь… и был счастлив как никогда. Я люблю его и хочу быть вместе с ним. От этого меня никто не удержит. Никто. И Алекс меньше всего. Я рано приехал. В школе еще мало учеников. Первые автобусы только что прибыли. Кое-где стоят небольшие группки ребят. Никто не горит желанием покричать или побегать по коридорам, для этого просто слишком рано. Кроме того, безумно холодно. Интересно, почему в школах, как правило, не топят? Считают, что тут всего лишь дети. Они не умрут от парочки обмороженных мест. Или же им хочется избежать того, чтобы ученики чувствовали себя в здании школы комфортно. Это, вообще-то, говорит в пользу принципа дети-школа-ненависть и, стало быть, существующего миропорядка. Если дети с удовольствием пойдут в школу, разрушится целый жизненный комплекс всех существующих живых существ, мир взорвется и расщепится на миллионы миллионов крошечных атомов. Дрожа, тащусь по длинным коридорам. Холодные пальцы согревает стаканчик с кофе. Каждую пару минут я меняю руку, чтобы равномерно распределить волдыри от обморожения. Естественно, я первый захожу в класс. Вздыхая, сажусь на свое место. Куртку не снимаю. Слишком холодно. Медленно пью кофе, наслаждаясь ощущением от горячего напитка, который льется по горлу и согревает меня изнутри. На доске похожие на иероглифы следы предыдущих уроков. Решение задачи наполовину стерто, а рядом с несколькими французскими словами написано большими буквами «антропология». Я ковыряюсь в маффине, отщипываю несколько крошек и запихиваю их в рот. Если я соберусь путешествовать по Тибету, мне придется сбрить волосы? Как монахам? В класс заходят Мэлли и Сильвия. Увидев меня, они на секунду испуганно замирают, но потом быстро берут себя в руки и с высоко поднятыми головами гордо шагают к своим местам. — Доброе утро, — говорю я. — Доброе, — шипит Сильвия. Мэлли ничего не отвечает на приветствие. Интересно, что такого ужасного я сделал. Или одно мое присутствие так возмущает дам? Или же им не нравится, как я говорю «Доброе утро»? Вероятно, им бы больше понравилось, если бы я приветствовал их напевая или даже танцуя, при этом разбрасывая вокруг маргаритки. Раздраженно жую маффин, пока обе девушки начинают обсуждать последнюю контрольную по математике. Они исключают меня из своего разговора. Не так чтобы мне это сильно мешало. Нет, действительно нет. Я не хочу разговаривать с ними о новейших диетах, цветовых трендах осени или новой стрижке Виктории Бекхэм, а уж о математике тем более. Весьма довольный состоянием игнора, я просто сижу и пью кофе. Класс постепенно заполняется. Потихонечку подруливают мои одноклассники. То по одному, то по двое или компаниями. Каждый раз, когда кто-то опять проходит в дверь, мое сердце подпрыгивает, а пульс молниеносно начинает скакать. Каждый раз я думаю, что это Алекс… Но он не приходит. Пока нет. Я начинаю беспокоиться. — Привет, Тоби, — с улыбкой здоровается Лена. — И тебе привет. — Мы обнимаемся. Она замерзшая, и ее нос слегка покраснел. — На улице холод собачий, — констатирует она и передергивается. — Точно… — киваю я и опять смотрю на дверь в класс. — Он сейчас придет, — тихо говорит она. — Что? — Алекс. Я его только что видела на парковке. Вместе с Марией и Томом. — Она серьезно смотрит на меня. — Я слышала, что случилось… Подавленно опускаю голову и пристально смотрю на столешницу. — Хм… — А ты как? — ласково спрашивает она. — Ну… так… — я тяжело вздыхаю. — Не знаю. Она сочувственно гладит меня по предплечью. — Бедный Тоби. Небольшое утешение делает меня очень счастливым. Хорошо, что кто-то думает о «бедном Тоби», хорошо, что и «бедный Тоби» тоже может быть бедным, хорошо… — Но ты же знаешь, что не так уж и не виноват, — строго заявляет Лена. Бах, прекрасный мыльный пузырь сострадания лопнул! — Я знаю, — тихо бурчу я. — Только не все так просто… дело сложное и… В дверях мелькает светлая шевелюра Алекса. Он разговаривает с кем-то позади себя. Он улыбается, кивает и еще что-то говорит, потом поднимает руку, прощаясь. Мое сердце бешено колотится. Внезапно мне уже не холодно. Совсем. Нет, я даже не стану возражать, если кто-нибудь откроет окно… Нервно ерзаю на стуле. Не могу отвести от него взгляд. Он приковывает к себе. В волнении наблюдаю за каждым его движением. Он откидывает с лица прядки волос, которые тут же опять падают ему на лоб. Его серые глаза смотрят на Тома, стоящего рядом с ним. Нежные розовые губы складывают несколько коротких слов… Боже мой, это же не нормально, да? То есть, я не видел его всего один единственный день и уже заработал абстинентный синдром. Алекс вместе с Томом идет к своему месту. Оба то и дело приветствуют одноклассников и непринужденно улыбаются всем вокруг. Кажется, они помирились. Настоящая дружба не требует особых сценариев примирения. Если чувствуешь, что другу действительно плохо и ему требуется помощь, то любая ссора не имеет ни малейшего значения. Уверен, что оба безумно рады опять быть вместе. Алекс бросает свою сумку на пол рядом со стулом. Он сейчас так близко ко мне… — Привет… — нервно шепчу я. Он не отвечает. Делает вид, будто не слышит. Ну что ж, придется говорить громче. — Доброе утро! Несколько человек удивленно понимают головы и с любопытством смотрят на нас. Алекс поневоле поворачивается и сердито смотрит на меня. — Обязательно так орать? — тихо шипит он. — Я думал, ты не слышал, — вру я с наивным взглядом. Он лишь фыркает, плюхается на стул и пялится на доску впереди. — Как ты? — осторожно спрашиваю я. — Фантастически! — холодно отвечает он. В голове сейчас вертится тысяча вещей. Мне столько всего хочется ему сказать. Я хочу заверять, клясться и обещать, объяснять и доказывать, но прежде всего я хочу ему сказать, что люблю и ужасно скучаю. Мне жаль, что я причинил тебе боль. Я не хотел этого. Именно этого я не хотел. Понимаешь? Разве ты меня совсем не понимаешь? Но, конечно, я не могу произнести эти слова здесь и сейчас. Это не подходящее место для наших проблем. Я знаю это, Алекс знает это, только проблемы, похоже, понятия об этом не имеют. Иначе почему они еще и сюда последовали за нами? И почему они виснут на нас, как упертый вредный репей? Алекс не реагирует на мои взгляды. И не реагирует на бумажный шарик, который я бросаю ему в голову. — Отстань от него, — шепчет мне на ухо Лена. — За ним и так сейчас все наблюдают, так что не делай еще хуже… Я растерянно смотрю на нее. — Что? Как? Все знают о разрыве наших родителей? Она кивает. — Да, и… такие новости мгновенно разносятся. Ты же знаешь, сарафанное радио никак не заткнешь… но я не это имела в виду… — Нет? А что? — Алекс расстался с Аней… — шепчет мне на ухо Лена. У меня челюсть отваливается. Не может быть… СЕЙЧАС? СЕЙЧАС! Сейчас расстался с ней? После того как я столько времени просил его об этом? Не знаю, что и чувствовать: Злость, возмущение или же радость? — Почему? Когда? Как? — затаив дыхание, спрашиваю я. — Вчера. Он посчитал, что в его жизни и так достаточно всего происходит, поэтому он не может заводить никаких отношений… Гениальный предлог. Прикрыться расставанием родителей — действительно тактически рациональный ход. Мой цинизм веселится вовсю. Он хлопает себя по ляжкам и громко прыскает от смеха. — Откуда ты все это знаешь? — в обалдении интересуюсь я у Лены. — От Тома… но и от других уже тоже слышала… как говорится, такие новости мгновенно разлетаются... Я рассеянно киваю и скольжу взглядом по классу. На самом деле кое-что не так, как обычно. Настроение напряженное. Любопытные взгляды перемещаются с одной персоны на другую. Алекс по-прежнему сидит прямо и спокойно на своем месте. Выражение лица как всегда сдержанное и самоуверенное. То и дело его пихает Том и что-то шепчет на ухо. Но помимо этого, его едва ли что беспокоит. И Аня тут. До этого момента я ее совершенно неосознанно не замечал. Она сидит передо мной. Ее темные длинные волосы блестят, светлый свитер ей изумительно идет, и я ощущаю очень легкий аромат персика, который постоянно от нее исходит. Кажется, она не из тех людей, кто после расставания заваливается с плиткой шоколада в старом тренировочном костюме на кровать и рыдает неделю напролет. Аня боец… или как минимум у нее идеальная маска, которая не сползает сама по себе в кризисных ситуациях. Я пристально рассматриваю ее затылок, когда она внезапно поворачивается. Она ничего не говорит. Просто смотрит на меня. Еще никогда она так не глядела… так внимательно… с такой ненавистью… У меня перехватывает дыхание. Сконфузившись, в смятении пытаюсь увернуться от ее леденящего взгляда. Это что сейчас было? Мне не удается заняться выяснением этого вопроса, потому что в класс входит Дахер. Аня опять разворачивается, и говор одноклассников умолкает. Только в моей голове продолжают дискутировать многочисленные сбитые с толку и крайне возбужденные мысли…