Хаос-Принц

Гремят такие слова, как «разочарование», «стыд» и «позор». Дахер размахивает в воздухе толстой стопкой бумаги. Наши контрольные по математике. Пока узкогубый рот Дахера терзает нас едкими и циничными тирадами ненависти, его маленькие мутные глазки скользят по рядам, сверля взглядом наши опущенные головы. «А чего же мы ожидали?» — интересуется он. Неужели мы действительно верили, что добьемся хороших результатов, не приложив никаких усилий и труда? Мы думали, что будет так просто? Я пристально рассматриваю столешницу. Нет, я не думал, что будет так просто, но как-то надеялся на это… Да, должен признаться, я тешился тайной и детской надеждой, что папин роман никогда не выплывет наружу, что он навеки останется тем, чем и был: огроменной ошибкой и секретом. Но правда всегда найдет дорогу, всегда. Иногда ей требуется время, она помолчит немного, прежде чем решится наконец показаться, и неважно, как долго это длится, но в итоге, широко раскинув руки, она возникает перед кем-нибудь с триумфальной улыбкой на лице. И это лицо никогда не стареет. Нет, наоборот. Годы крайне редко обессиливают ее. В основном даже придают ей еще больше выразительности, силы и веса. У правды нет срока давности. Все это я знал. Эту мудрость мама внушила мне с раннего детства. Вероятно, чтобы удержать от вранья… И все-таки я надеялся, что на этот раз правда сделает исключение. Что она посмотрит на нас сверху вниз — или, возможно, снизу-вверх, кто его знает, — и сменит гнев на милость. Я бы хотел, чтобы она проявила сочувствие к бедным маленьким близнецам, к Беттине, чье сердце уже однажды было разбито, к Алексу и Марии, которые не должны опять потерять отца, к папе, который, несмотря ни на что, безумно любит свою жену, и ко мне, да, в первую очередь ко мне, потому что я, вообще-то, совсем ничего не мог поделать со стоящей передо мной дилеммой. Я узнал тайну, которую не должен и уж тем более не хотел узнать. Мое молчание было отчаянной попыткой защитить окружающих меня людей и предотвратить катастрофу, которая, очевидно, была неизбежной. Между тем я убежден, что мои усилия априори были обречены на провал. Кто знает, возможно, Алекс прав, и мне надо было сразу же обратиться к нему. Возможно, нашелся бы другой путь — путь, который я при всем желании не смог разглядеть. Неужели я действительно верил, что, приложив так мало усилий и труда, смог бы достигнуть успешного результата? Нет, не верил, но надеялся… кажется, этого было недостаточно. Картавый голос Дахера разносится по всему помещению. Мы уже не пятиклассники. Знаем ли мы, что семимильными шагами приближаемся к выпускным? Нам это вообще понятно? Как мы себе это представляем? Мы теперь сами за себя несем ответственность. Пришло время для решений. Нам пора задумываться о будущем. Достаточно ли хороша наша успеваемость? Для вуза, для успешной профессии? Нервно поигрываю ручкой. Да, будущее. Как же оно будет выглядеть? Что с мамой? Она действительно вернется обратно? Полетит в Эфиопию к Могли, Гордону и его мухам? Вчера она мне рассказала, что разговаривала с Гордоном по телефону. Он сейчас очень занят. Яйца этих сраный мух окрасились теперь еще и в серый, а на некоторых появился даже желтый узор…. Его исследования, пожалуй, продлятся еще довольно долго. И как с браком папы и Беттины? Как будет развиваться эта драма? Это уже конец? На каком моменте фильма мы сейчас? Бегут титры или у нас еще есть добрых полчаса, включая хэппи энд впереди? Они еще до сих пор не поговорили об этой истории. Беттина не хотела его видеть. Даже для того, чтобы сказать ему в лицо, что хочет с ним развестись. И папа просто терпит ее молчание. Ну, он прав, ничего другого ему не остается. Он же не может принудить ее к разговору. Но когда-нибудь им придется обсудить и свой брак… и развод… и будущее… То же самое касается и нас с Алексом. Мы тоже должны поговорить. У меня так много вопросов и я жажду ответов. Когда он мне их даст? Когда? Как мне жить без него? Я не смогу, никогда. Я уже сейчас безумно скучаю по нему. Он сидит в метре от меня и все же недостижим. Я хочу касаться его, хочу чувствовать под своими пальцами его теплую кожу. Я люблю ласковое давление его руки на моей шее, когда он меня целует, звук его низкого голоса, шепчущий мне на ухо… Пожалуйста, пожалуйста, дорогой боженька, или Будда, или Аллах, или Зевс, или Элвис Пресли, неважно как тебя зовут, помоги мне и не допусти, чтобы он меня бросил. Я не могу без него. Не знаю, что буду делать один. Удастся ли мне получить аттестат? Если верить Дахеру, это маловероятно. Гм, в любом случае я не знаю, что изучать. Да и где. Останусь в Мюнхене? Для этого есть основания? Или же я вернусь обратно в Гамбург? Там мне всегда было хорошо, там я чувствовал себя уверено… Возможно, я начну совершенно новую жизнь в совершенно новом городе. В Гарце должно быть славно. А в Сааре так смешно говорят. Есть много возможностей. Так много. Слишком много. Теперь я отвечаю сам за себя. Пришло время для решений. То, что мне восемнадцать и по закону я взрослый, отнюдь не значит, что я в состоянии в одиночку самостоятельно распоряжаться своей жизнью, да? Я имею в виду, что не вручают же водительское удостоверение прямо на восемнадцатый день рождения. Никто не говорит: вам восемнадцать, поезжайте осторожно и удачи! Нет, надо сперва сдать экзамен. И только когда его сдашь, тебя выпускают на улицу к другим участникам дорожного движения. Почему чего-то похожего нет и для жизни? Какой-нибудь тест, который определяет, ребенок ты еще или нет. В школе обучают, как доказать теорему Пифагора, и рассказывают все о первых иммигрантах, которые в девятнадцатом веке высадились на остров Эллис на Новой земле. Анализируют Гретхен и обсуждают Веймарскую республику, но не готовят к настоящей, реальной жизни. Я могу по-французски сказать: «Как пройти к вокзалу?» и «Когда отъезжает следующий поезд в Париж?», но понятия не имею, как спасти отношения с упрямым сероглазым красавцем. Я о жизни Франца Кафки знаю больше, чем о своем собственном отце, и мне легче найти ошибку в формуле по физике, чем в своей жизни. Как же хорошо было быть ребенком. Я бы хотел, чтобы мне опять было десять. Или одиннадцать. Уже достаточно взрослый, чтобы после обеда с друзьями поехать на велосипеде на детскую площадку, но еще достаточно маленький для того, чтобы время от времени бросаться в объятия мамы, чтобы она утешила. Любовь испытываешь к родителям, бабушке с дедушкой, друзьям. Боишься строгого учителя и странных шорохов в темноте. Единственное решение, которое должен принять, — выбор любимого футбольного клуба. Взрослым же оказываешься перед огромнейшей горой из дискуссий, суждений, решений, ошибок, рисков, чувств и желаний. Я бы хотел опять стать ребенком. — Надеюсь, я не надоел вам своими речами, господин Ульманн… Дахер. Он стоит прямо передо мной и смотрит сверху вниз. Испуганно вздрогнув, я нервно моргаю. — Что? ...э, нет… не надоели… очень увлекательно! Тихое хихиканье прокатывается по классу. Кажется, мою реплику посчитали дерзкой провокацией. К сожалению, Дахер тоже так считает… — Мне бы ваш юмор, — зло шипит он. — Вы в бедственном положении и все еще отпускаете шуточки. Удивительно. Я сглатываю, краснею и быстро опускаю взгляд. — Ну посмотрим, как вы отреагируете на свою оценку… возможно, тогда вам будет не до смеха… — Он бросает передо мной сложенный лист бумаги. Моя контрольная. Я оставляю ее лежать, где лежит, и продолжаю рассматривать стол. Сложив руки на груди, Дахер стоит рядом и выжидающе смотрит на меня. Он хочет, чтобы я посмотрел свой результат перед всем классом. Я не шевелюсь. Меня бросает в жар. Все смотрят в мою сторону, я точно знаю. Затылком чувствую их пялящиеся взгляды. Только один не смотрит на меня — Алекс. Уголком глаза вижу его выпрямившуюся фигуру… он смотрит на Дахера… — Да? Господин Циглер? Могу вам чем-то помочь? Может, вы хотите что-то сказать? — сладким голосом спрашивает Дахер. — Я лишь хотел спросить, собираетесь ли вы проводить эту десятиминутную издевательскую процедуру с каждым учеником? В таком случае все, вероятно, слишком затянется. Воспользуюсь тогда уж возможностью и схожу в туалет, проблеваться! Гробовая тишина. Думаю, все перестали дышать. Маленькие свинячьи глазки Дахера распахиваются от изумления… потом становятся опять уже, меньше и наконец превращаются в две пылающие от ненависти и злобы щелки. — Конечно, — произносит он очень-очень медленно. — Если вам нездоровится, то, само собой, можете идти. И не стоит особо спешить. Как раз наоборот, думаю, вы освобождены от урока. Алекс встает. Под взглядами всего класса собирает вещи в сумку. Он не особо торопится, но и не копается… он остается абсолютно спокойным… каждое движение выглядит расслабленным и уверенным… но я совершенно точно знаю, что внутри у него все совершенно по-другому… совершенно. Он подхватывает сумку под мышку и идет к двери из класса. Когда она за ним захлопывается, я чувствую, как моё сердце внезапно начинает бешено колотиться. Будто пытается компенсировать свою двухминутную остановку… Мой взгляд встречается со взглядом Тома. Он выглядит таким же обеспокоенным, как я себя ощущаю. Мы смотрим друг на друга… беспомощно и слегка напряжённо… потом в зловещую тишину проникает вкрадчивый голос Дахера. — Так, теперь опять прошу вашего внимания, — громко и недоброжелательно ревет он. Толстая жила на его лбу опасно подрагивает, а по скулам расплываются ужасные красные пятна. — Сейчас я раздам контрольные работы. Если еще кто-то плохо себя чувствует, имеет проблемы или иные заботы, то пусть говорит сейчас. Коль нет, то помалкивайте. Дахер идет по рядам и раздает работы, при этом не скупясь на мерзкие комментарии. Торопливо запихиваю лист в свою сумку, даже не посмотрев на оценку. Для шока у меня и потом будет достаточно времени. В данный момент я просто слишком сбит с толку, чтобы разбираться еще и с контрольной по математике. Кроме того, я не нуждаюсь в любопытствующей публикой. Я замечаю, как Мэлли то и дело оборачивается ко мне и остальные время от времени украдкой бросают на меня взгляды. Тихо вздохнув, чуть ниже скатываюсь на стуле, хотя больше всего мне хочется спрятаться под стол. Но это доведет и так уже раздраженного Дахера до предела. Совершенно точно у него случится припадок. «Господин Ульманн, выбирайтесь из-под стола! Как вам такое вообще в голову пришло? Нет, сядьте опять на стул, я сказал. Куда вы поползли? Нет, не в шкаф! Не в шкаф! Скажите, вы плохо слышите? Сейчас же вылезайте оттуда!» — Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Лена. Дурацкий вопрос. Конечно, не хорошо, вообще ничего не хорошо. Думаю, за всю мою жизнь мне никогда не было так не хорошо. Но она моя подруга, она желает лишь добра, и я люблю ее, поэтому послушно киваю и заверяю ее, что у меня все хорошо. Лена улыбается мне, и я пытаюсь ответить вымученной гримасой, более похожей на оскал. За столом перед нами тоже пытаются исполнить дружеский долг. Мэлли то и дело ласково похлопывает Аню по плечу и преувеличенно жизнерадостно улыбается. — Тринадцать заданий! Это полное безумие. Не думаю, что кто-то получил подобный результат. Я сама справилась только с шестью задачами. И только потому, что ты занималась со мной. Иначе бы я, скорее всего, даже трёх не решила. Если ее послушать, то можно подумать, что она поздравляет умственно отсталого ребенка с тем, что он без посторонней помощи завязал шнурки. «Отлично, ути-пути! Молодец, Аня, умница!» Аня едва реагирует. Она склоняется над папкой, листает книги и через регулярные промежутки времени кивает, чтобы показать, что ценит хлопоты Мэлли. Я чуть было не посочувствовал ей и той несправедливой ситуации, в которой она оказалась… но потом опять вспоминаю взгляд. Ненависть в ее глазах… нет, не люблю я ее… просто не люблю… Когда раздается звонок на перемену, Том первым покидает класс. Он сломя голову несется в коридор. Наверняка отправляется на поиски Алекса. Алекс не часто теряет над собой контроль… если подумать, вообще-то до сих пор этого никогда не происходило… ну за исключением нашего побега в Альгой — эту выходку, наверное, можно назвать блэкаутом… но кроме неё… Что он сейчас делает? Сидит в узкой грязной кабинке туалета для мальчиков, стены которого украшены каракулями «Тут был Петер!». Или «У Изы Найманн крутые сиськи». Да, наверное, сидит сейчас там и страшно рыдает, потому что жизнь ужасно несправедлива к нему и в воняющей мочой и еще кое-чем кабинке нет туалетной бумаги. Или же он мечется как разъярённый бык по парковке, рыча и размахивая руками ходит между машин, бьет стекла и прокалывает шины. Хм, с огромным трудом могу представить Алекса, размахивающего руками. Более вероятно, сидит наверху на школьной крыше, курит и с меланхоличным серьезным взглядом размышляет о несправедливости в своей жизни, пока холодный ноябрьский ветер треплет его волосы, а на заднем плане звучит прекрасно-печальная песня об одиночестве и любви. Лучше всего „Breathe me“ Сии… или „With or without you“ U2… — Тоби, ты идешь с нами? Выпьем кофе? — Лена, деликатно коснувшись руки, вытаскивает меня из мечтаний. — Кофе? — растерянно спрашиваю я и моргнув осматриваюсь по сторонам. Мы с Леной последние в классе. Остальные, кажется, как можно скорее покинули эмоциональные развалины, которое оставил после себя Дахер. — Да, кофе… ну знаешь, такой темно-коричневый горячий напиток, который делают из обжаренных кофейных зерен и в основном пьют с сахаром и молоком — кому как нравится. — Она доброжелательно улыбается мне. — Хм, припоминаю… — с усмешкой бормочу я. — Ну тогда пошли. Я иду следом за ней в коридор. Нас встречают шум и суматоха. Царит типичное настроение для перемены. Повсюду стоят большие и маленькие группки учеников. Кто оглушительно громко, кто шепотом, они говорят, злословят, обсуждают, рассказывают и спорят. Молча прокладываем путь через толпу визжащих семиклассниц, преследуемых парой мальчишек и насквозь мокрой губкой для доски. Почти весь наш класс собрался перед кофейными аппаратами. Настроение тусклое. Тихо говорят с соседом, шепчутся и то и дело бросают осторожные взгляды по сторонам… Мы с Леной держимся в стороне. Я не особо желаю опять оказаться в центре внимания. К нам подходит Мартин. — Привет, — говорит он. — Привет, — отвечаю я. — Смешная история приключилась… — он смущенно усмехается. — Смешная в смысле «Ха-ха, смешно до упаду!», или смешная типа: «О боже, летающие лошади, как смешно…» — интересуюсь я. — Остряк! — Лена осуждающе щиплет меня за предплечье. — Я имею в виду «поведение» Алекса, — шепотом поясняет Мартин. — Он какой-то немного дерганный. Немного — это хорошо… — Это из-за того, что ваши родители расстались? — Мартин с вопросом смотрит на меня. — Или из-за этого, или кто-то по секрету сказал ему, что Дед Мороз — мифическая фигура, которую выдумала Кока-Кола… — мрачно шучу я. — Алекс очень любил Деда Мороза… — Тоби, мне уже начинает казаться, что Дахер был прав, когда говорил, что у тебя странный юмор… — качая головой, Лена смотрит на меня. — Не будь таким циничным, от этого появляются морщины. — Всегда считал, что морщины делают человека интересным, — тихо возражаю я. — Некоторых да, но большинство они просто старят, — шипит Лена. Я вздыхаю. — Ладно-ладно, вы победили, я уже прекращаю… — смущенно рассматриваю носки своих ботинок. — Но это молчаливое смирение, это выжидание, тихое раскаяние… просто сводит меня с ума… я этого не вынесу… Лена ласково гладит меня по спине. — Я знаю, милый. Но к сожалению, сейчас ты ничего другого не можешь сделать. Придется ждать и придется молчать. Ненавижу молчать. Это вредит здоровью. Это доводит до головной боли и заставляет нервничать… слова мечутся в голове и просятся наружу. Быстро и громко. — Алекс вернулся! — шепчет мне на ухо Лена. Один звук его имени — уже непоколебимый приказ для моего сердца, заставляющий его мощно стучать. Я ищу родное лицо в толпе и обнаруживаю очень быстро. Он стоит в нескольких метрах от меня, в окружении пары друзей. Они перешептываются. Судя по их мрачным минам, разговор идет о Дахере и его очередной попытке перескочить все ступени в градации непопулярности. Алекс стоит с друзьями и то и дело кивает, когда кто-то, чтобы привлечь его внимание, бросает на него взгляд. Аня тоже часть этой изысканной компании. И она тоже ведет себя сдержанно и с достоинством хранит молчание, вздернув красивый узкий подбородок. Как можно так безэмоционально страдать? Где слезы? Трепет и дрожь? Где страсть и тоска? Я бы так никогда не смог. Мне достаточно увидеть Алекса, как тут же кружится голова и появляется ощущение, будто грудь разрывается на части от любви и печали. Я знаю, по мне видно, что я чувствую. Да, каждый, кто хоть немного разбирается в людях, сразу же заметит, как сильно я люблю и страдаю. И я этого не стыжусь. Да и с чего бы? Любовь не дядя-алкоголик, не покрытый бородавками дедушка и не тщеславная кузина, которая принимает участие в программе «Германия ищет таланты». Любви не надо стыдиться. — Больше не хочу никакого кофе, — обидевшись, говорю я Лене, когда и через две минуты Алекс продолжает меня сознательно игнорировать. — Пошли обратно в класс. Достала вся эта дурь. В гадком настроении и с мерзким тянущим ощущением в области желудка направляюсь обратно. Лена с Мартином идут следом, бросая на меня озабоченные взгляды. Все же это по-настоящему угнетает. Мне кажется, будто я скольжу во временной петле, которая катапультирует меня прямиком в прошлое. Я именно там, где уже был несколько недель назад: Алекс делает вид, будто меня не существует, и я подыхаю от боли в сердце… это просто омерзительно. — Тоби, расскажи-ка немного про вашу новую квартиру, — пытается отвлечь меня Лена. — Она хорошая? Тебе нравится твоя комната? — Она четырехугольная, — бормочу я. — Э… да… и это плохо? — Нет, наоборот, я тащусь от всяких геометрических штук. — Тоби… — То, как она произносит мое имя, таким укоризненным тоном… — Прости, Лена, но мне сейчас не до болтовни, — смягчившись, тихо признаюсь я. Она понимающе кивает. — Но ты же пригласишь нас когда-нибудь на новоселье, да? — Да… Я пытаюсь представить Лену, Мартина, Елену и себя в пустой светлой квартире. Мы сидим на картонках и пьем Бакарди с Колой из пластиковых стаканчиков… Нет, я просто не нахожу в этом месте ничего приятного. Удастся ли нам с папой когда-нибудь превратить эту квартиру в настоящий дом? Тяжело плюхаюсь на свое место. Класс постепенно заполняется. По-прежнему меня касаются любопытные и заинтересованные взгляды. Дирк и Ян непрерывно смотрят в мою сторону. И шепчутся. — Что это с ними? — раздраженно спрашиваю я. — Что ты имеешь в виду? — Почему я вечно в центре нападок на разврат? — Это нервирует. Да еще как. — Я… понятия не имею… — Лена нервно пожимает плечами. Я пытливо смотрю на нее. — Лена, ты же что-то знаешь, да? Ну давай, выкладывай. Она реагирует на мой требовательный толчок в бок тяжелым вздохом. — Я на полном серьезе, Тоби. Я действительно понятия не имею, что случилось с классом… но интуиция подсказывает… ну… — она понижает голос и склоняется немного ближе ко мне. — Мне кажется, они сложили один плюс один… Классный намек. Не хочу иметь с ним дела. Я профан в отгадывании загадок. Судоку доводит меня до слез, а кроссворды до истерики. Я просто не могу делать выводы. Отсутствует какой-то синапс. Сломался, пожалуй. Да кого это заботит. — Э? — мастерски точно формулирую свое замешательство. — Я вот что хотела сказать, — объясняет Лена, следя за подчеркнуто четким произношением. — Последние недели Алекс был зациклен на тебе. Теперь он расстался с Аней. А на тебя реагирует с гневом и обиженной гордостью. Кроме того, все знают, что ты гей, а Алекс, кажется, ничего не имеет против геев, иначе едва ли подружился с Томом… и в довершение всего еще болтают, что вы вместе уезжали… выходные наедине с парнем-геем… а после этого он разрывает отношения с подругой… — Лена многозначительно поднимает брови. — Один плюс один — получается… — Ты хочешь сказать, они подозревают, что Алекс тоже гей? — пораженно спрашиваю я. — Вот именно, Шерлок Холмс, — кивает Лена. — О… О!!! Это Алексу совсем не понравится… Меня снова выдергивают из моих глубокомысленных рассуждений, когда Бен начинает урок. Его прихода я даже не заметил. Весьма безучастно и равнодушно я слежу за обсуждением «Превращения» Кафки. …иногда мне тоже хочется стать жуком… или нет, если уж животным, то лучше милой… маленькой собачкой, например. Кушать, ласкаться и спать. Идеальная жизнь. Я мечтательно верчу в руках лист бумаги. Согнуть, разрезать, разорвать, смять и опять разгладить. Постоянно в голову лезут Ленины слова: …сложить один и один… Бедный Алекс! Невольный каминг аут определенно последнее, что ему сейчас нужно. Осторожно смотрю вбок. Он сидит на своем месте прямой и гордый. Стальной взгляд серых глаз. Ледяной холод не дает шанса пробиться. Он внимательно слушает объяснения Бена, делает заметки и листает, когда требуется, книгу. Сидит молчаливый и сосредоточенный. Остальные бы в его возрасте и ситуации стали бы возмущаться, бунтовать, сомневаться и удирать, но он остается, держится, он терпит… он борется. Такой бунт в его духе. И я его безумно уважаю и восхищаюсь им. Мой упрямый гнев улетучился быстрее, чем Алекс вернулся в класс с перемены. Теперь меня затопляет лишь теплая и приятная симпатия. С замирающим сердцем я рассматриваю его красивый профиль. Он сжимает губы и глубоко вздыхает. Рассеянно заправляет прядку волос за ухо и чешет нос. Он снимает очки, вертит их в руках и наконец откладывает в сторону. Опять на лицо падает прядка длинных волос, он опять откидывает ее. Фыркает. — Прекрати! — шепчет он. — Что? — растерянно и очень громко спрашивает Том. Бен, как раз записывающий на доске некоторые тезисы к содержанию и проблематике, которые играют важную роль в «Превращении» Кафки, оборачивается с вопросом: — Что-то случилось? — Понятия не имею, — правдиво заявляет Том, а Алекс качает головой. Бен опять отворачивается к доске, и мы тоже начинаем записывать ключевые слова. Алекс низко склоняется над листком — на нем нет очков, поэтому он просто не очень хорошо видит — и торопливо царапает несколько слов на клочке бумаги. Я удивляюсь, когда он его берет, складывает и сминает в руке. Но больше всего я поражен быстрым движением, которое отправляет записку по воздуху прямиком ко мне на стол. Кажется, никто ничего не заметил. Алекс опять смотрит на доску, а я беру маленький бумажный шарик и расправляю его. Любовное письмо… мда, мечтать не вредно… Что же там написано? «Дорогой Тоби, умираю от тоски по тебе. Я хочу, чтобы мы помирились. С любовью, твой Алекс». Гм, не знаю… «Привет, милый! Встретимся на перемене в подсобке, очень жду…» Нет, пожалуй, нет. «Привет, хочешь быть со мной? Поставь крестик на: ДА/НЕТ/ВОЗМОЖНО». Неправдоподобно. Быть может, там написано и нечто совсем несущественное и нейтральное. «Привет, я просто хотел сказать, что у тебя не завязан правый ботинок. Будь осторожен, когда будешь вставать, а еще лучше — завяжи шнурок. С приветом, Алекс». Записка расправлена, и я читаю: «Прекрати на меня глазеть!» В груди резко покалывает. Я разочарован… и уязвлён. Перечитываю снова и снова эти несколько слов. Они причиняют боль. Я бы с удовольствием ему ответил, я бы так хотел оправдаться. Я пялюсь на тебя, потому что ты реально очень красивый и я люблю на тебя смотреть. Это делает меня счастливым. Ты меня так сильно ненавидишь, что даже не можешь позволить мне помечтать? Ты действительно настолько суров и бессердечен, что хочешь отнять не только настоящего Алекса, но и мои фантазии? Ты можешь запретить мне тебя целовать, но не можешь запретить мне представлять, как я целую тебя… Позволь мне чудесное бегство от горькой реальности. Позволь мне мечтать! Это я хочу ему сказать. Это я хочу ему написать. Но не могу. Мне просто не хватает слов. Не получается написать их на маленьком смятом клочке бумаги. Вместо этого я осторожно поворачиваю голову. И чуть вздрагиваю, когда встречаюсь со взглядом серых глаз. Он смотрит на меня. Строго и решительно. «Ты меня понял, маленький глупый мальчишка?» Я краснею и чувствую горечь. Мои пальцы нервно теребят лист бумаги, над которым я до этого так креативно поработал. Не знаю почему, но из этого листка отчего-то получился цветок… Меня безумно раздражает появившаяся заносчивость Алекса. Убежденный в победе, он вздергивает бровь и собирается опять уделить внимание уроку. Я дуюсь. Внутренний упрямец как раз исполняет танец гнева. Взяв записку, которую он мне написал, комкаю ее и швыряю в Алекса. Она попадает ему прямо в голову. Йех, претендент заработал сто очков. Алекс сердито смотрит на меня. Я пялюсь в ответ. Совершенно верно, я пялюсь. Распахиваю глаза как можно шире и пялюсь. Том, наблюдающий за нами, смеется. У Алекса от злости появляются красные пятна на щеках. Он хватает бедный маленький комочек бумаги и кидает в меня. Однако промахивается сантиметров на двадцать, и шарик попадает Лене в руку. — Ай! — вскрикивает она. — Вот тебе! — кричу я и показываю Алексу язык. Гневно сверкнув глазами, Алекс судорожно ищет что-нибудь маленькое, чем, по всей вероятности, можно было бы швырнуть в меня. — Что тут происходит? — Совершенно внезапно перед нами появляется Бен и растерянно смотрит то на одного, то на другого. — Алекс бросил в меня бумажный шарик, — страдальчески жалуется Лена. — Я кидал в Тоби, — живо оправдывается Алекс. — Но не попал, — поясняю я. — А Тоби первый начал, — тут же вмешивается Том. — Он показал Алексу язык, я видел. — Потому что Алекс дурак! — вклиниваюсь я. — Вовсе нет! — фыркает он. — Достаточно, достаточно. — Бен вскидывает руки в успокаивающем жесте, заставляя замолчать. — Никаких ссор. Я хочу, чтобы вы помирились и опять были умницами. Тогда я вам потом почитаю веселую сказку и каждый получит леденец. Класс весело хихикает. — О да! — сияет Том, радостно ерзая на стуле. — В сказке будут чудовища? Мне нравится про чудовищ. Алекса раздраженно закатывает глаза и оскорбленно складывает руки на груди. Смеясь, Бен лишь качает головой и возвращается к Кафке. — Алекс? — меня грызет совесть. В конце концов, я не собирался выставлять его на посмешище. — Эй, Алекс! Он меня игнорирует. Огорченно опускаю голову. Беру в руки облезлое и растрепанное творение из бумаги, которое с таким усердием мастерил последний час. Хм, действительно выглядит как цветок… стильно, листьев в избытке и большие лепестки… вообще-то, очень симпатично. Следуя внезапному порыву, собираюсь с духом и распрямляю плечи. — Эй, — возбужденно шепчу я. Алекс по-прежнему игнорирует меня. — Алекс? — Я протягиваю руку, передавая ему цветок. — Это я сам сделал, — улыбаясь шепчу я. Он больше не может делать вид, будто не слышит. Хмыкнув, поворачивается ко мне. Мрачный взгляд натыкается на цветок в моей руке. Коротко взглянув, он забирает его у меня из рук. Кажется, в глазах Алекса я заметил теплый блеск… ласковая волна симпатии… нежное растроганное сердце… потом он роняет цветок. Прямо на пол. Резко разворачивается. И игнорирует дальше. Больно. Больно очень глубоко внутри. Кажется, все органы скручиваются от муки. Мне стыдно, даже не знаю за что. Остаток урока я больше не смотрю на него. Он очень ясно показал, что не хочет этого. Что не хочет меня. Я не собираюсь как влюбленный кобель носиться за ним, высунув язык. У меня тоже есть гордость. Точно. И хотя она не слишком большая и у нее нет ярко выраженного честолюбия, но она имеется в наличии и сейчас возмущенно просит слова и требует хотя бы намека на достоинство. Я более чем пошел Алексу навстречу… больше не хочу… Я рад, когда школьный звонок заканчивает урок немецкого и мы наконец можем покинуть класс. Алекс одним из первых спешит наружу. Том со всех ног устремляется за ним, да и остальные, кажется, сегодня тоже не особо желают разводить канитель. — Слушай, что-то они быстро, — бормочет Лена, косо ухмыляясь. — Пусть, — бурчу я. — Хорошо, что больше не увижу эти морды. Аня, Мэлли и Ян как раз покидают помещение. Вцепившись в руку Яна, Мэлли беспрерывно шепчется с Аней. Когда они доходят до двери, Аня еще раз оборачивается. Да, она еще есть, ненависть. Больше всего мне хочется проорать ей: «Что у тебя за проблема, тупая курица? Что я могу поделать, если у Алекса на тебя не стоит? У тебя отсутствует один важный атрибут, который он очень ценит: член!» — Смотри-ка! — из гадких мысленных издевательств меня вырывает звонкий голос Лены. Она указывает на парту Алекса и Тома. Очки. Его очки. Он забыл. — Отнесешь ему? — осторожно спрашивает Лена. — Неа, я в швейцары не нанимался. Кроты обыкновенные должны сами приглядывать за своими глазами. Кроме того, его не обрадует, если я помогу, потому что тогда придется меня благодарить, а этого ему совсем не хочется. Лена с осуждением смотрит на меня. — Что мы недавно говорили о цинизме? — она толкает меня в сторону парты. — Давай, просто возьми их и все. Ничего не все, но я ей не возражаю. Ворча, заворачиваю очки в носовой платок, чтобы они не разбились, и прячу их в карман куртки. — Можешь их сейчас отдать, наверху, — улыбаясь, говорит Лена. — Что значит наверху? — растерянно спрашиваю я. — Ну так у нас же сейчас искусствоведение… Тоби? Искусствоведение. Я испуганно замираю. — Что случилось? — Лена озабоченно смотрит на меня. — Эм, нет, все хорошо, все как обычно, — успокаивающе бормочу я. — Что-то непохоже… — Бен прислоняется к учительскому столу и серьезно смотрит на меня. Я совершенно забыл, что он еще здесь… — Лена, не могли бы вы оставить нас на пять минут? — он дружелюбно улыбается. — Нет, — быстро говорю я.— Я… у нас нет времени… искусствоведение… урок сейчас начнется. — Это ненадолго, — в его голосе проскальзывает некоторая настойчивость, не дающая возможности отказать. Он все еще мой учитель. Несмотря ни на что. Слегка смущенно Лена покидает класс. Мы с Беном остаемся одни. Покусывая нижнюю губу, я разглядываю пол. Он хотел поговорить, вот пусть и говорит. От меня он ничего не услышит… — Что с тобой случилось, Тоби? — интересуется он. — Ничего, — вру я. — У тебя дома проблемы? — мягко спрашивает он. — Нет. — Не верится как-то. Ты поссорился с Алексом? — Тебя это не касается, — резко обрываю я его. — Почему тебя это вообще интересует? Хочешь опять разузнать, как дела у Марка и Ману? Он складывает руки на груди и строго смотрит на меня. — Я не хочу разузнать, как дела у Марка и Ману… я обо всем в курсе… я знаю, что Марк переспал с Дженсом. Ошарашенный, я пристально смотрю на него. — Откуда?.. — От Ману, он мне рассказал. — Что? Когда? Вы встречаетесь? У вас опять что-то было? — Я в шоке. От страха и недоброго предчувствия сердце колотится до боли быстро. Бедный, бедный Марк. — Мы встретились чисто случайно. Даже если ты мне и не веришь. — Серьезное выражение лица Бена не оставляет сомнений. — Мы встретились в воскресенье вечером — вскоре после того, как он узнал об измене — на дне рождении общего друга. Янош и Уве тоже там были. Кажется, они заставили его пойти… Я встретил их и поинтересовался — конечно, не догадываясь, что задеваю за живое — про Дженса. Я спросил, где он, и Ману заявил, что он не уверен, но все же стоит поискать в постели у Марка… У него было весьма мерзкое настроение… Какой-то озлобленный… и мне все сразу стало ясно. Черт, звучит погано. Я и так опасался, что Ману с трудом перенесет случившееся, но подтверждение Бена все же как-то ошеломило. — Марк… все было не так уж скверно… небольшая услуга по старой дружбе, так сказать… Марк любит Ману, и Ману любит Марка… они справятся… я уверен в этом… — К сожалению, прозвучало это не особо уверенно… — Не буду тебя разубеждать, — спокойным голосом говорит Бен. — И вообще-то, сейчас речь вовсе не о них и их отношениях… речь о наших… — Наших? — озадаченно спрашиваю я. — У нас есть отношения? Бен смеется, увидев, какой у меня смущенный вид. — Да… школьные отношения… — Потом он опять становится серьезным. — Тоби, ты же всегда так деятельно участвовал в уроке, я чувствовал, тебе это доставляло удовольствие… а теперь? Я не хочу, чтобы та давняя история между мной и твоими друзьями каким-то образом повлияла на твои успехи в школе. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я понимаю и осторожно киваю. Бен улыбается. — Хорошо. Тогда ты можешь пообещать мне, что опять будешь стараться? — Да, — виновато мямлю я. — И если у тебя проблемы дома, ты тоже всегда можешь прийти ко мне. — И опять теплая дружелюбная улыбка. Я снова киваю. — Ладно, сейчас можешь идти. Я не хочу, чтобы ты опоздал на урок фрау Айхель, — он по-приятельски хлопает меня по плечу. — Хорошо… ну… пока! — я торопливо покидаю класс. — Пока! — с облегчением вздохнув, Бен смотрит мне вслед. Ну… кажется, он все же не такой подлый, как я порой считал… он действительно беспокоился обо мне… это же очень приятно, да? Об этом разговоре я не буду рассказывать Марку: с беднягой, вероятно, случится приступ. Мне надо с ним поговорить. Прямо сегодня. Надеюсь, свой обед он проведет в магазине… Быстрым шагом поднимаюсь по ступенькам, ведущим в класс искусствознания. Проклятье, дверь уже закрыта. Урок начался, я опоздал. Запыхавшись, стою перед дверью, совершенно автоматически поднимая руку, чтобы постучаться… и тут до меня доходит: Искусствознание… фрау Айхель… Ясмин Айхель… женщина, разрушившая брак папы и Беттины… Я не могу зайти… не сейчас… не сегодня… все еще так свежо… слишком свежо… И не только для меня… Я совсем не удивился, увидев высокую стройную фигуру, сидящую на одной из многочисленных скамеек в школьном парке. Узнаю его еще издалека. На нем длинное черное пальто, плотно прилегающее к телу и контрастирующее со светлыми волосами. Скамейка стоит перед неработающим фонтаном. Фонтан без воды представляет странное зрелище… почти печальное. Он замечает меня, только когда я оказываюсь в паре метров от него. Со стоном закатывает глаза. — Что тебе надо? — выпаливает он. — Ничего, — спокойно отвечаю я. — Я шел к метро и совершенно случайно увидел, что ты тут сидишь. — Вот как… ну тогда не буду тебя задерживать… тебе же наверняка надо успеть на поезд, да? — Алекс не отводит взгляда от фонтана. Я медлю секунду… мне действительно стоит уйти? — Можно посидеть рядом с тобой? — робко спрашиваю я. — У меня есть идея получше: я встану и вся скамейка будет в твоем распоряжении. — Он подхватывает сумку и действительно собирается свалить, но я реагирую быстрее. Торопливо кладу руку на его предплечье и придерживаю. — Не надо уходить… мы же можем вместе… — Господи, ты такой утомительный надоеда! — Резким движением он стряхивает мою руку. — Я не хочу быть с тобой, доходит до тебя это или нет? Мое сердечко истекает кровью. Оно тяжело и опасно ранено… — Ты имеешь в виду вообще или в данный момент? — мой голос слегка хрипит. Алекс не отвечает. Вместо этого с негодованием смотрит на меня. — Разве ты не должен быть на уроке? Думаю, твоя новая мачеха наверняка заметит твое отсутствие. А вот это было по-настоящему подло. — Идиот! — сердито шиплю я. — Ты же знаешь, что я ее ненавижу так же, как ты. Не думаю, что вообще когда-нибудь пойду на ее урок… — Я тоже не… — бормочет Алекс. — Как близнецы и Мария? — От моего неожиданного вопроса он пораженно вздрагивает. — Что? — Как они справляются с ситуацией? Алекс устало ерошит волосы. — А что им делать? Так или иначе, им приходится ее принять. — Он опять тихо вздыхает. — Малыши еще ничего толком не поняли. Они, наверное, думают, что папа… Йоахим в командировке, или что-то в этом роде… Я представляю милых близнецов, как они играя носятся по дому и удивляются печальным и огорченным лицам взрослых. В глазах ребенка неприятности — это нечто весьма диковинное. — А как Мария? — боязливо интересуюсь я. — Она разочарована и растеряна… и она скучает… по вам… — Правда? Не могу толком описать, но в некотором смысле прекрасно, когда по тебе скучают. — И я тоже, — тихо произношу я. Мой взгляд скользит по мертвому фонтану и голым темным деревьям, окружающим нас. — Я тоже очень скучаю по Марии и близнецам… и конечно, по Беттине, Марте, Карлу и Елене… Я поворачиваю голову и смотрю на него. Осторожно придвигаюсь ближе. Теперь я уже могу ощущать тепло его тела… так явно, что сердце начинает биться сильнее… — И я скучаю по тебе… — шепотом признаюсь я. — Не хочу этого слышать! — резко обрывает меня Алекс. — Знаешь, по чему я скучаю больше всего? — Я еще чуть ближе придвигаюсь к нему. — Я скучаю по тому, как ты называл меня Бэмби… Он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. В его серых глазах опять бушует дикая буря… дикая страсть… Он порывисто поднимается, швыряет сумку на свободное место, появившееся как раз между нами, создавая своего рода защитный барьер, который должен отделить нас друг от друга. — Почему ты не можешь оставить меня в покое хотя бы на пять минут? — возмущенно фыркает он. — Мне требуется время. Неужели я слишком многого требую? Разве мои требования такие уж глупые или неуместные? — Да и нет! — быстро качаю головой и в тот же миг сильно киваю. — Ты можешь быть упрямым и глупым… со мною можешь… да ты и сам это знаешь… перед всеми остальными ты изображаешь сильного, здравомыслящего… только со мной ты озлобленный и обиженный… ты можешь быть таким, каков есть… Он ничего не отвечает. Сквозь серые тучи все еще проблескивают яркие молнии… — А что касается времени: оно принадлежит тебе. Бери столько, сколько требуется. Я не хочу тебя торопить или нервировать… мне… мне лишь нужно подтверждение… ответ… мне надо знать, могу ли я ждать, что ты меня простишь или… или же нет… Понял ли он меня? Я сам себя едва понимаю… я так возбужден… в таком смятении… так безумно влюблен… — Только знак… — шепотом повторяю я. Мы смотрим друг другу в глаза. Секунды. Минуты. Часы. Возможно, всю жизнь, кто ж точно знает… — Я… — голос Алекса звучит хрипло. — Я не могу… не знаю… не хочу… тебе просто придется подождать, что будет. Я понятия не имею. — Лишь маленький знак… — печально клянчу я. Он трясет головой и опять пялится на фонтан. Он больше не хочет со мной говорить. Разочарованный и отчаявшийся, я встаю. Не имеет смысла. Я совершенно напрасно обломаю себе зубы. — Ну тогда, — тихо бормочу я, — увидимся завтра в школе. — Да, — Алекс не смотрит на меня. Со вздохом отворачиваюсь. У меня все болит… все. Я прячу руки в карманы куртки. Мне внезапно становится ужасно холодно. Потом что-то чувствую… что это? Вытаскиваю из кармана и удивленно рассматриваю… Правильно! Теперь я вспоминаю: я же хотел принести Алексу его очки. — Ты оставил в классе, — тихо говорю я и протягиваю ему очки. Он лишь безразлично пожимает плечами. Я вздыхаю. О да, он на самом деле жутко упрямый. Поспешно наклоняюсь к его сумке, расстёгиваю молнию. Мой взгляд падает на аккуратно уложенные учебники, большое количество тетрадей и пенал. Я решаю положить очки просто сверху… меня же не беспокоит, что они сломаются… и потом вижу его… Цветок из бумаги. Он лежит в его сумке. Алекс, должно быть, поднял его с пола… Сердце начинает биться так быстро и радостно, что на мгновение кружится голова. — В чем дело? — рявкает на меня Алекс. Он еще не заметил, на что я наткнулся. — Ничего, — дрожащим голосом говорю я. Оставляю очки и цветок лежать в сумке и распрямляюсь. — Разве ты не собирался идти? — угрюмо спрашивает Алекс и опять углубляется в рассматривание костлявых деревьев и сухого фонтана. — Собирался, — киваю я. С улыбкой на губах я поворачиваюсь. — Как говорится, там где цветы, там и надежда, — говорю я смеясь. — Что? — он растерян. Я лишь трясу головой, еще раз ласково смотрю на него и машу рукой. — До завтра, я люблю тебя! Потом широким шагом иду по голому коричневому парку. Я увидел цветок… у меня опять есть надежда. Он любит меня… мы справимся. Внезапно все становится таким поразительно легким.