Хаос-Принц

Есть множество общеизвестных мудрых изречений: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». «Ранняя пташка червячка ловит». «Не рой яму другому, сам в нее попадёшь». «Не садись в общественном туалете!», «Не переходи на красный!» и «Не ешь желтый снег!». Не спорю, не надо быть Платоном или Аристотелем, чтобы постичь глубокий смысл этих мудрых высказываний, но все же жизнь раз за разом с удовольствием доказывает: не ошибешься, если будешь их придерживаться. В основном понимаешь правдивость этих маленьких мудростей, только когда, проигнорировав их, сталкиваешься с последствиями. Перейдем к одному из примеров вышесказанного: Бежишь через улицу на красный — и вот лежишь в больнице со сломанной ногой и трещиной в шейном позвонке, потому что попал под автобус… И я тоже сейчас убеждаюсь на собственном опыте, что в каждой, даже самой дурной, народной примете есть доля правды. «Что имеем не храним, потерявши плачем». Меня баловали. Всю мою жизнь. Еще две недели назад я бы назвал себя скромным. Потребитель? Я же не такой. Для меня ничего не значат материальные вещи, я простой человек, который знает, как хорошо ему живется, и который очень-очень благодарен за это. Так бы я описал себя сам. Теперь должен признать, я был недостаточно благодарен. Уже полчаса я ползаю на карачках по паркетному полу в гостиной. В левой руке держу совок для мусора, в правой — весьма облезлый веник. Чувствую себя Золушкой, которой поручили отдраить бальный зал зубной щеткой. Только вот у меня нет ни голубей, ни воробьев, ни говорящих мышей, спешащих мне на помощь. «Как же прекрасны были времена, когда был пылесос», — вздыхая, думаю я, выбираясь из-под дивана. Я жалею об отсутствии пылесоса Марты. Ультрасильного, тихого, легкого, юркого и источающего свежий запах лимона… Ну да, честно говоря, я жалею об отсутствие не пылесоса. А Марты. Благодаря ей дом был всегда чист. Благодаря ей на кухне всегда стояла ваза со свежими фруктами, и благодаря ей у меня всегда были в шкафу чистые носки. Как же быстро привыкаешь к хорошему. И как мало ценишь такие приятности. Тут, в новой квартире, нет никакой Марты. Кряхтя, встаю, тру ноющие колени и несу совок в ведро. Уныло осматриваю большое помещение. Гм, уют — это другое. Мы живем здесь уже неделю, а беспорядок ни на каплю не уменьшился. По углам по-прежнему распиханы ящики и коробки, на полу перед телевизором стопкой сложены диски, которые надо расставить по полкам. Папин письменный стол мы используем не по назначению, он служит нам обеденным и рабочим столом. Рядом с папиным ноутбуком, парой коробок из-под пиццы и моим домашним заданием по немецкому лежит инструкция по сборке полок из Икеи, которые папа хотел вообще-то собрать еще вчера. Части полки, состоящей из двух белых деревянных досок и многочисленных винтов разной величины, сложены теперь рядом с кожаным диваном. Папа в какой-то момент с досады сдался и чертыхнувшись заявил, что у этого «дерьма» наверняка отсутствует какая-нибудь деталь. Я собираю коробки из-под пиццы и складываю их в пачку макулатуры, которую давно пора вынести. Мы питаемся едой на вынос. На нашей улице есть пиццерия, лавки с китайской, греческой едой и картошкой-фри. Мы, конечно, все попробовали. Сами мы еще не готовили. С одной стороны, из-за того, что у нас нет всяческой утвари для готовки, с другой — из-за того, что мы просто не умеем готовить. Я в состоянии испортить даже простой томатный соус. Алекс тому свидетель. Отсутствие хозяйственных способностей я, вполне понятно, унаследовал от папы. Ну, веселенькая ситуация. Самое позднее через четыре недели мы поправимся как минимум на пять кило, потому что питаемся жирной китайской лапшой, пересоленной картошкой-фри и пиццей Четыре сыра. Я начинаю прибираться на кухне. У нас нет посудомоечной машины, поэтому приходится мыть грязную посуду руками. Я как раз оттираю с чашки коричневый кофейный ободок, когда слышу, как открывается входная дверь и папа с грохотом и руганью спотыкается в коридоре. С громким треском дверь захлопывается. Постанывая, он заходит на кухню. В руках у него полная корзина белья. — Нам обязательно нужна собственная стиральная машина, — вместо приветствия бурчит он. — Разве в прачечной не весело? — с усмешкой спрашиваю я. — Почему же, до смерти обхохотался, — ворчит он, ставя корзину на кухонную стойку. — Пришлось ждать полчаса, пока освободится машинка. Интересно, что за люди торчат в прачечной субботним утром? — Такие, как мы с тобой, — небрежно бросаю я, вытирая кофейную чашку кухонным полотенцем. — Нет, эти не такие, как мы, — папа решительно качает головой. — Я со всеми познакомился, у меня было достаточно времени для этого. Ахмед, например, семь лет живет в Германии без разрешения на проживание и перебивается нелегальной шабашкой. Сейчас он работает в одной строительной фирме, которая ремонтирует шахты метро… кем-то там халтурит… в следующий раз поедешь только на автобусе! Усмехаясь, я киваю. — Как бы там ни было, теперь я знаю всю историю жизни Ахмеда. Он любит проститутку из Бразилии, на которой не может жениться, потому что у него нет на это денег. Она, конечно, тоже живет тут нелегально. Господи, господи… я спрашиваю себя, не стоит ли донести на обоих… но это было бы весьма подло, тем более что он пригласил нас с тобой на свою свадьбу. — Папа устало опускается на барный стул. — Думаю, он не сможет жениться на бразильской проститутке, потому что у него нет денег, — замечаю я. — Правильно, но он все же должен на ней жениться, мы приглашены, — папа закатывает глаза. — Супер, я рад! А папа, видимо, не рад. — Я потратил столько времени, — бормочет он и бросает на корзину злой взгляд. — Замотался так, что не заглянул в супермаркет. — Тогда зайдем позднее, — успокаиваю я его и начинаю разбирать чистое белье. — Скажи-ка, может быть так, что ты нечаянно при переезде прихватил пару вещей Алекса? — внезапно спрашивает папа, указывая на футболку. Да, это Алекса. Я киваю. Надеюсь, папа не замечает моих покрасневших щек. — Да… точно… нечаянно… Конечно, это было не нечаянно. После нашей поездки в Алльгой мы не провели ни одной ночи врозь. Или он спал у меня, или я у него. Утром босиком на цыпочках мы прокрадывались обратно в свои комнаты. В одну из таких ночей я надел его футболку. — Эту я хочу обратно, Бэмби, — прошептал он. — Она моя любимая! — Да, да, — был мой ответ. Что, если перевести, означало: «Не повезло, ее ты больше не увидишь!» Грустно смотрю на черную широкую футболку, выцветшую от многочисленных стирок. Она больше не пахнет Алексом, теперь она пахнет «Белая роза, экстра сильный». Жаль. — Сколько времени? — устало спрашивает папа. Я смотрю на часы. — Половина двенадцатого. — Черт, через два часа приедут близнецы, все должно быть тип-топ. — Он с недовольным видом встает. Его взгляд скользит по гостиной, останавливается на неубранных ящиках, полусобранной полке и зависает на горе мусора на кухне. Папа в ужасе чешет затылок. — Нам никогда не справится! — Ерунда! — Я не признаю пессимизм. — Ты спускаешься к Фатиме и покупаешь каких-нибудь сладостей, свежих овощей и что-нибудь на завтрак, а я тут тем временем приберусь. Фатима мать четверых детей, домохозяйка и супруга Метина — хозяина маленького магазинчика через два дома. Она достаточно часто помогает в лавке и уже хорошо знает папу и меня. Как минимум три раза в день мы проносимся через дверь ее магазина, потому что опять что-нибудь забыли купить. Жизнь без туалетной бумаги не особо приятна, банки без открывашки вызывают досаду, а комната без электрических лампочек, свечей или фонариков — вообще дело темное. Фатима всегда радуется, когда нас видит. — Вам не нужна кастрюля, — смеялась она в прошлый раз, забирая у папы из рук набор из четырех предметов. — Вам нужна мама, вам нужна жена! Вероятна, она сама не подозревала, насколько была права. Мы промолчали и купили кастрюли. На жен и мам, к сожалению, не было эксклюзивных предложений. Даже у Фатимы. Папа слушается моего совета и направляется вниз в маленький магазин. Когда он уходит, я убираю постиранные вещи в шкаф. Я знаю, что папа очень переживает из-за встречи с близнецами. Он вчера вечером разговаривал с Беттиной по телефону. Короткий холодный разговор. Я сидел напротив него за обеденным столом и голову даю на отсеченье, что Беттина тоже была не одна. Совершенно точно, рядом с ней пристроились Алекс и мама, внимательно следившие за каждым словом. Папа спросил, могут ли близнецы провести с ним выходные, и Беттина, на удивление, не возражала против его просьбы. Кто знает, возможно, она вынесла урок из последнего расставания и хочет избавить Эмму и Тимми от переживаний, с которыми пришлось разбираться Алексу и Марии. Должен признать, я тоже чуть-чуть беспокоюсь, думая о визите детей. Будет не легко. Не знаю, как Тимми и Эмма справятся с этой ситуацией. Они вообще поняли, что их родители расстались? Как они это переживут? И видят ли в папе виновного, зачинщика ссоры? Эти вопросы не давали папе заснуть всю ночь. Он боится. Боится того, что малыши его отвергнут, боится, что им будет некомфортно у него. Если близнецы посреди ночи начнут плакать и звать маму, это разобьет ему сердце. Поэтому ему не по душе то, что сегодня вечером меня не будет дома. Том недавно пригласил на одну из своих знаменитых и пользующихся дурной славой вечеринок. Я не особо стремлюсь быть запертым со своими нелюбимыми одноклассниками в душном подвале, но Елена, Мартин и Лена идут и уговорили меня пойти с ними. Лука будет выступать со своей группой, и Лена уже три дня сходит с ума. — Я сплю с рок-звездой! Я сплю с рок-звездой! Я сплю с рок-звездой! —в четверг всю перемену напевала она. Я не стал стрелять по ее мыльным пузырям и дал помечтать. Хотя ее рок-звезда на деле мелкий работник, который зарабатывает себе на жизнь тем, что продает школьникам блокфлейты и избавляет крупногабаритный барабан от пыли, но ведь друзья для того и существуют, чтобы оберегать иллюзии, да? Так что Лена сегодня будет стоять на переднем плане, на краю импровизированной сцены высотой около двадцати сантиметров, слушать улетный грохот слишком громко настроенных колонок и как фанатка внимать своей «рок-звезде», пока он с приятелями будет скакать по маленькой узкой площадке, постоянно следя за тем, чтобы не свалиться с нее. И Елена с Мартином ждут-не дождутся вечеринки. Елена — потому что наконец сможет провести немножко времени с Мартином, а Мартин — потому что совершенно точно опять будут эти вкуснейшие шоколадные маффины, которые каждый раз печет домработница семейства Краузе. Мартин любит маффины. Он засядет в углу и будет поглощать маффин за маффином, а Елена тихо и умиротворенно примостится рядом и будет глазеть на него. Да, у моих друзей на сегодняшний вечер большие планы. Реально большие. Гм, к сожалению, о себе я не могу этого сказать. Наоборот. Я даже не знаю, зачем вообще туда иду. Ясно, я хочу оттянуться со своими друзьями, но будем все же честными: Лена оттягивается с Лукой, Лука оттягивает сам с собой, Мартин оттягивается с маффинами, Елена оттягивается со спокойными молчаливыми минутами, которые она может провести с Мартином и которые будут прерываться только его аппетитным чавканьем и усиленными микрофоном криками боли Лукаса, когда он свалится со сцены. У меня же нет ничего, с чем бы стоило оттянуться. Мой парень настаивает на дистанции и игнорирует меня. Это значит, что за весь вечер мы не скажем друг другу ни слова, и пока он с непринужденно холодной миной будет стоять в углу и позволять низменным смертным обожать себя, я буду бросать на него тоскливые взгляды, страдать как собака и чувствовать себя невероятно глупо. Я знаю себя: любая телка, взявшая его под руку, будет раздувать в моем животе желчное пламя ревности; любой улыбающийся парень, разговаривающий с ним, получит от меня гневный завистливый взгляд. И в конце вечера я опять вконец осрамлюсь и невероятно разозлю его. Папа прав, мне лучше остаться дома. Вздыхая, меняю свое постельное белье. Близнецы сегодня спят в моей комнате. Тут им будет спокойнее и их не потревожит мое возвращение. Я переночую на кожаном диване в гостиной. Погруженный в раздумья, рассматриваю комнату, которую спустя неделю могу назвать своей маленькой квадратной империей. Она кажется узкой и заставленной. Шкаф для одежды занимает большую часть стены. Напротив него стоит Норезунд, изголовьем к единственному в комнате окну. А рядом с дверью, на четвертой стене, висит Фредди над телевизором. Вот и все. Нет места даже для письменного стола. С помощью картинок и фотографий я попытался придать помещению чуть более уютный вид и добавить определённый личностный оттенок. Рядом с многочисленными фото, на которых изображены мама и я вместе с бабушкой, Тиной, Марио и остальной гамбургской шайкой, висят теперь и снимки поновее. На них папа и Беттина в зоопарке, переодетые индейцами близнецы, сидящие под вишней; Мария и Беттина перед магазином Гуччи на Максимилианштрассе, Лена, Мартин, Елена и я на диване в комнате Мартина. Кадр сделан во время одного из наших вечеров просмотра DVD. На автоспуске. Моими любимыми являются фото Марка, Ману и меня в магазине Людвига и снимок, сделанный Тимми во время посещения зоопарка: Алекс и я, погруженные в разговор, на парковой скамейке. Странно. Еще совсем недавно я был избалованным, весьма далеким от реальности взбалмошным мальчишкой, который жил вдвоем с мамой на холодном севере. А теперь? Теперь я весьма далекий от реальности взбалмошный мальчишка на баварском юге. Мальчишка, который внезапно заполучил братьев и сестер, отца, предостаточно новых друзей и вдобавок ко всему и еще ужасно сложную личную жизнь. Со вздохом падаю на живот на Норезунд. Рассматриваю нашу с Алексом фотографию. Любить — очень странная штука… Звонят в дверь. Папа забыл ключи? Торопливо поднимаюсь и бегу в прихожую. — Приветики, кусочек мой! — сияет мама. — Ты что тут делаешь? — вытаращив глаза, ошеломленно спрашиваю я. У нее на голове самовязанная шапка с помпоном, при этом ни узор, ни цвет шерсти не подходят друг к другу. Но маме подобные вещи на мешают. Ее нос чуть-чуть покраснел от холода, и она выглядит удивительно молодо и как-то по-девчачьи. — Не смотри так, ангел мой, — улыбаясь, упрекает она. — Впусти меня, я еле дотащилась. Только сейчас я замечаю ящики и коробки, которые она держит в руках. Я быстро делаю шаг назад, чтобы пропустить ее. — Кухня? — спрашивает она. — Вторая дверь слева, — отвечаю я. Она проходит вперед, я иду следом. — Господи, на улице просто холод собачий, — дрожа, мама ставит ящики в кухне на рабочую поверхность. — Приближается зима. Я киваю, хотя толком и не слушаю ее. — Мам, что ты тут делаешь? — С этим вопросом мы так и не разобрались. — Я люблю зиму… Рождество… глинтвейн и домашнее печенье… — она начинает распаковывать коробки. Рядом с настольными играми, детскими фильмами и парой плюшевых игрушек появляется большая коробка, в которой, по-видимому, свежая выпечка. — Мам, что… Она вручает мне стеклянную банку с земляничным мармеладом. — …духовная музыка и снеговики, печеные яблоки и катание на коньках… Я рассматриваю маленький белый чемоданчик первой помощи, который мама достает из коробки. — Ты собираешься сюда переехать? — …и повсюду красивые романтичные рождественские ярмарки, на которых самодельные свечи и дрова… Что? Нет, я не переезжаю. Этого еще не хватало. — Она прекращает суетиться, смотрит на меня и смеется. — Я лишь принесла пару вещей для Эммы и Тимми. — Так Эмма и Тимми сюда переезжают? — насмешливо спрашиваю я. — Не говори ерунду, но если они будут тут ночевать, то надо сделать некоторые приготовления. — Приготовления? — Еда, игрушки, мазь от ожогов… Фыркнув, я складываю руки на груди. — Правильно. Мы бы накормили детей вчерашней газетой. — Тоби… — вздыхает мама. — Мы бы им показали, как жонглировать ножами, а перед сном почитали бы Стивена Кинга… — Нечего обижаться, — мама осуждающе смотрит на меня. — Я знаю, что ты прекрасно справляешься с детьми. Это о твоем отце мы беспокоимся. — Мы? — Да. Марта, Беттина и я. Мы считаем, что у него будут проблемы, — она многозначительно кивает. — С чего вы взяли? Он их отец, он знает их с рождения, он всегда был рядом с ними… — Но не один, — решительно обрывает меня мама. — Вместе с Беттиной, Мартой или одной из девочек-нянек… Я знаю, что она права, но все же меня злит недоверие женщин. Папа справится. Он же не чудовище. — Собственно говоря, мы просто хотим ему помочь, — небрежно заявляет мама и убирает продукты в совершенно пустой, за исключением упаковки с китайской лапшой, холодильник. — Мы и сами справляемся, — защищаю я наше холостяцкое хозяйство. — Вот как? — мама указывает на вонючую лапшу. — Да, — упрямо возражаю я. — Видно. — Она пренебрежительным взглядом окидывает нашу пустую квартиру. — А где вообще твой отец? — Пошел в магазин. — Хм, надеюсь, наряду с чистящими средствами и свежими овощами он не забудет прикупить немного уюта… Я обиженно надуваюсь. Ну ладно, хотя я сам то и дело жалуюсь на скудность обстановки, но я-то, в конце концов, живу тут, имею право. Мама бросает пальто и шапку с помпоном на стул и снова пристально осматривается. — Тебе здесь хорошо? — Да, — сразу же отвечаю я. Это не совсем правда, но не стоит вдаваться в подробности. — Разве ты постоянно не вспоминаешь Гамбург и то, как нам там было хорошо? — она с улыбкой смотрит на меня. В ее светлых глазах горит теплый огонь. — Почему же… — тихо признаюсь я. — Это действительно были замечательные времена, правда. — В ее голосе звучит тоска. — Да… — Я бы так хотела опять туда поехать, — вздыхает она. — Навестить маму и остальных… а у тебя нет желания опять увидеть Тину и Марио? Конечно же есть. Я энергично киваю. Я скучаю по старым друзьям. Телефонные разговоры и мейлы не заменят настоящего разговора. И какая бы суматоха не творилась тут, в Мюнхене, я не забываю друзей. — Тогда мы могли бы на выходные съездить туда, — предлагает мама. — Да, с удовольствием, — я счастливо киваю. — А знаешь, что самое удобное? — она широко улыбается. — Что? — Внутреннее чувство меня предупреждает… — Я только что встретила в супермаркете кое-кого, кто собирается на следующей неделе в Гамбург… — теперь она практически сияет. — Ага… — Ты его тоже знаешь… даже очень хорошо… О нет! Она же не говорит о… это плохая шутка. Очень-очень плохая. — Нет, мам! — я решительно трясу головой. — Ты же это не серьезно. — Почему нет? — невинно спрашивает она. — Мам, Ким мой бывший! — сердито хватаю плюшевых зверей, которых она расставила на кухонной стойке, и запихиваю их обратно в коробку. — Я знаю… и что? — Я с ним расстался, потому что абсолютно ничего не получилось, и я больше не хотел его видеть… по крайней мере поначалу… — Хм… а «поначалу» уже прошло? — спрашивает она с ангельской улыбкой. — Что? — я не понимаю ни слова. — Я встретила его в магазине. Мы побеседовали. Отлично побеседовали. Он такой очаровательный… и вежливый, дружелюбный… отзывчивый… Он подвез меня, и я пригласила его на чашечку кофе — в качестве благодарности, так сказать… Он только найдет, где припарковаться… — Она быстро хватает крышку от упаковки пиццы и выставляет ее перед лицом как щит. У меня челюсть отвисает от возмущения: — Ты его пригласила сюда? В мою квартиру? — задыхаясь спрашиваю я. — Да. — Она прячется за картонной крышкой. — Не спросив меня? — Хм. Я разозлен. По-настоящему разозлен. Ну вот прямо страшно. Только я собираюсь выразить свою злость топотом и криками, при этом, возможно, даже запулив в воздух пару — невиновных— плюшевых зверят, как звонят во входную дверь. — Для тебя же лучше, если это кто-то из домоуправления… или свидетели Иеговы… или какой-нибудь навязчивый страховой агент… — шиплю я, гневно глядя на маму. — Не надо так волноваться, — она закатывает глаза, роняет картонную крышку и спешит в прихожую. Я иду следом. С каждым шагом внутри разбухается отвратительный, давящий и болезненный нарыв. — Будь вежлив! — шепчет мама, прежде чем взяться за дверную ручку. Она резко распахивает дверь. — Привет, заходи. С нашего расставания прошло не так много времени, но все же у меня чувство, что я не видел Кима несколько лет. Сияющий улыбкой, он стоит перед нами. Прекрасно выглядит: темно-русые короткие волосы как обычно умело растрепаны, небесно-голубые глаза блестят, и когда он улыбается, показывая белоснежные зубы, две милых ямочки появляются на щеках. Он из тех мужчин, которых приятнее всего встретить на пляже. Плавки очень низко сидят на загорелых узких бедрах, а в руках у них доска для серфинга… О да… — Привет, Тоби, — улыбается он. — Хм… — хриплю я, не зная, куда спрятать выдающий меня взгляд. Поразглядываю пол… Мои поношенные кроссовки стоят у двери… господи, они такие грязные, надо бы их почистить… или лучше сразу купить новые… да, отличная идея, куплю себе новую пару. Мне нравятся черные… Ким хватает меня за плечи и прижимает к себе. Я испуганно хватаю ртом воздух, когда мое лицо касается его шеи… — Рад тебя снова видеть, — шепчет он мне на ухо. — Да… рад… конечно, конечно… — слегка истерично я похлопываю его по спине, надеясь, что он меня побыстрее отпустит. — Ну проходите же. — Широко усмехаясь, мама стоит в прихожей и приглашающе машет рукой. — В квартире намного уютнее, чем на площадке… Мне хочется закричать. Сконфуженно хихикая, выворачиваюсь из его объятий и закрываю входную дверь. Громко закричать. — Давненько не виделись, да? — приветливо произносит Ким. — Да… — заикаюсь я. Ты тогда меня просто бросил, потому что тебя не устроило, что я стал критиковать твое поведение во время наших отношений, надутый индюк! — И что ты делал все это время? — с интересом спрашивает он. В голове сразу же всплывают картинки Алекса и меня. Голыми. В постели. Я под ним… на нем… он надо мной… подо мной… во мне… — Ходил в школу. Делал домашние задания. Писал контрольные. Готовил рефераты. —Я суматошно киваю, надеясь, что это быстрое движение вытрясет из моей развращенной головы эротические воспоминания. — Он скучал по тебе, — из-за спины заливается соловьем мама и многозначительно дергает бровями. — Правда? — Ким улыбается мне. — Понимаю, что я уже совершеннолетний, но как думаешь, если я все-таки пристукну маму кроссовкой, меня еще будут судить по закону для несовершеннолетних? Ким смеется, мама осуждающе качает головой. — Насилие — не решение, детка. — Знаю, но мне очень хочется… — шиплю я сквозь стиснутые зубы. Мама не обращает внимания на мой сердитый взгляд и с энтузиазмом набрасывается на кофемашину. — Ну, по крайней мере, хоть что-то, кажется, работает в этом доме, — бормочет она. Ким садится на барный табурет и с интересом оглядывает наше хаотичное жилье. — Давно тут живешь? — Совсем недавно, —отвечаю я. — Что случилось? Сводный брат от отвращения вышвырнул тебя из дома? Слышу фырканье мамы. — Нет, Алекс… — Из прихожей доносятся шорохи. Входная дверь открывается. Папа вернулся. Слава небесам! Торопливо подпрыгиваю и бегу его встречать. Он несет две битком набитые сумки продуктов и пытается ногой закрыть дверь. — Я скупил полмагазина. Фатима вне себя от радости. — Круто, супер, класс… пристрели меня, пожалуйста, а? — я умоляюще прижимаю руки к груди. — Что? — папа растерянно смотрит на меня. — Не спрашивай, просто сделай это! — скулю я. Он качает головой, передает мне один пакет и идет мимо меня в сторону кухни. — Йоахим, — преувеличенно радостно приветствует его мама. — Как хорошо, что ты вернулся, милый. Ты мне что-нибудь принес? В легкой панике папа ошарашенно смотрит на маму. С усмешкой на губах она расставляет на кухонной стойке четыре кофейные чашки и протягивает Киму бутылку молока. — Я умер и попал в ад? — хрипло спрашивает папа. — Пока нет. — Мама подходит к нему и забирает у него пакет с покупками. — Но все еще впереди, можешь быть уверен, мой дорогой. Его взгляд бегает туда-сюда между мамой, мной и Кимом. — Что тут случилось? — Мы пришли в гости к Тоби, — объясняет мама с таким видом, будто это так же очевидно, как аминь в церкви и старый пастор, который после службы щупает молоденьких служек… — Мы? — Да, Усама Бен Ладен и я, — шепчет мама и нервно закатывает глаза. — Усама как раз пошел в туалет, но скоро вернется, так что не садись на его место, а то он тебя взорвет. Ким хохочет, я возмущенно качаю головой. — Мам, это политически некорректно. — Политическая корректность уже давно не в моде, — беспечно заявляет мама. — Сегодня в тренде вербальная бестактность. Ким протягивает папе руку. — Привет, я Ким Айселе. Папа делает понимающее лицо и пожимает Киму руку. — Привет, рад познакомиться. Но я думал, что вы с Тоби… — Так и есть, — встреваю я. — Но мы работаем над этим… — заканчивает за меня мама и наливает каждому по чашке крепкого свежезаваренного кофе. От возмущения у меня перехватывает дыхание. Чувствую, как щеки меняют цвет. Начинают пылать горячо и ярко. Больше всего мне хочется наорать на маму, выбросить Кима из квартиры и заползти на Норезунд… нет, лучше под Норезунд… — Расскажи Тоби про выходные во Франкфурте, мне было очень интересно, — просит мама Кима и делает глоток дымящегося кофе. Я не хочу ничего слышать про выходные Кима… — Да, в прошлые выходные я был во Франкфурте… И про Франкфурт тоже не хочу ничего слышать… — …. я там участвовал в книгоиздательской выставке… Книгоиздательские выставки меня тоже не интересуют. — …очень полезный опыт, но график, конечно, был напряжённый… Мне плевать! Ким невозмутимо продолжает рассказывать. Мама увлеченно слушает, я просто сижу и жду смерти, папа подозрительно поглядывает на Кима, будто считает, что может найти у него на лбу письменное доказательство его пороков. «Внимание, внимание! Я тырю ваши серебряные ложки!» «Внимание, внимание! Мне нравится насилие в отношениях, и я регулярно буду избивать вашего сына до полусмерти!» «Внимание, внимание! В моей семье распространены алкоголизм и депрессия!» Монолог Кима прерывает звонок в дверь. Вскрикнув от радости, я подскакиваю с места. — Это, наверное, свидетели Иеговы… — я несусь из кухни к входной двери. Свидетели Иеговы чуть выше метра и, кажется, настроены на долгий разговор, потому что у них с собой спальные мешки. — Привет, мои сладкие, — удивленно кричу я и встаю на колени, чтобы было легче обнять близнецов. — И что вы тут делаете? Вы пришли совсем одни? — Да. Тимми забрался на свой Харлей Дэвидсон, усадил позади Эмму и своего любимого медвежонка Амадеуса, и потом они погнали сюда. Совсем одни. Я знаю этот низкий сдержанный голос… этот насмешливый тон… этот сарказм… Испуганно поднимаю голову и смотрю прямо в серые глаза. — Привет… — нервно выдыхаю я. — Привет. — Алекс прислоняется к белой стене лестничного пролета. — Нас Алекс привез, — без всякой необходимости объясняет Тимми. — Я же не умею ездить на Халли Дэви… — наморщив лоб, он поворачивается к Алексу. — Что такое Халли Дэви? Алекс смеется. — Харлей Дэвидсон — это мотоцикл. — Ох, — охает Тимми. — Я только на велосипеде умею ездить. — Но с четырьмя колесами, а я уже могу без них… — взволнованно влезает Эмма. — А вот и нет, — упорствует Тимми. — Ничего страшного, — успокаиваю я обоих. — Есть взрослые, которые не умеют кататься на велосипеде… Близнецы в шоке смотрят на меня. Они в это поверить не могут. Я чувствую устремленный на меня ехидный взгляд Алекса и поскорее меняю тему. — Давайте, заходите, ребята. Папа вас ждет-не дождется. Он накупил разных вкусностей. Малыши неуверенно подходят ближе, пробираются мимо меня и немного испуганно осматриваются в незнакомом темном коридоре. — Так, огромное спасибо, что привез, увидимся, вероятно, сегодня вечером на вечеринке у Тома. Я слышал, опять будут маффины? Мартин уже сбрендил от радости… до встречи, пока! — я собираюсь закрыть дверь, но Алекс выставляет руку, мешая осуществить мое намерение. — Даже не пригласишь войти? — спрашивает он, его глаза ссужаются до щелок. Под его пристальным взглядом мне неприятно жарко. — Я думал, что ты очень спешишь… — пытаюсь отделаться нехитрым предлогом. — Немного времени у меня есть. — Но… — Что такое? Почему я не могу войти в вашу квартиру? Тебе есть что скрывать? — внезапно его лицо становится еще более мрачным. — У тебя гости? — Нет… — бормочу я, и в тот же миг спрашиваю себя, почему, черт возьми, меня так сильно мучает совесть. Для этого же нет никаких причин. — Ты врешь, — тихо шепчет он. — Эм… да… и нет… Моя мама тут… — неуверенно заикаюсь я, — …и она кое-кого привела… Тимми, который следил за нашим разговором вполуха и почти ничего не понял, с любопытством спрашивает: — Маленькую собачку? — Тимми любит собак. — Нет, милый, — я качаю головой. Маленькая собачка была бы в тысячу раз приятней. — А где же папа? — интересуется Эмма и хватает меня за руку. — На кухне. Пойдем, покажу тебе дорогу. — Я осторожно веду малышей по узкому коридору. Алекс закрывает дверь за нами… и собой. Я страдальчески закатываю глаза. Почему он не может просто свалить? Господи, не ожидал, что когда-нибудь подумаю такое про Алекса… Я открываю дверь на кухню, пропускаю вперед детей и кладу руки на их маленькие головки. — Смотрите-ка, кто пришел, — слишком радостно кричу я. Мама, Ким и папа прерывают разговор и поворачиваются к нам. — Тимми, Эмма! — папа делает большой шаг к детям и с улыбкой распахивает объятия. Близнецы с удовольствием принимают это приглашение: они обвивают маленькими ручонками папу за шею и прижимаются к нему. Он целует обоих. — Как здорово, что вы пришли, — бормочет он в шелковистые светлые волосы Эммы. Я рад, что Беттина, видимо, не настроила детей против отца. Оба сияют счастливыми улыбками, хотя и немного застенчивыми. Незнакомое место смущает их. Вероятно, они все еще не понимают, почему мы с папой больше не живем дома. Никто толком не ответил на их вопросы. Никто не объяснил, что такое брак, почему любовь делает больно и как прощают. — Как вы сюда добрались? Вас мама привезла? — Папа с надеждой поднимает взгляд, ищуще смотрит через головы близнецов в сторону двери в кухню. — Нет, мамы тут нет, — холодный голос Алекса разрушает папины иллюзии. Быстрый толчок, стекло разлетается на куски и тысячами мелких осколков падает на пол. — О… Привет, Алекс. — Папа распрямляется, крепко схватив детей за руки. — Как у тебя дела? — Замечательно, — иронизирует Алекс, натянуто улыбаясь. Семь лет эти двое прожили вместе как отец и сын. Они восторгались и уважали друг друга, ставили в пример один другого. Алекс для папы был воплощением идеального сына, а Алекс видел в отце образец. Теперь все сломано? Рассыпалось как карточный домик? Сильный порыв ветра — и хлипкая дрожащая конструкция начинает пошатываться… и складывается внутрь… Папа огорченно смотрит на Алекса, но, кажется, не решается еще раз заговорить с ним. Вместо этого хватает спальные мешки детей. — Пойдемте, я покажу, где вы сегодня будете ночевать. Взбудораженные близнецы следуют за ним. Когда они покидают кухню, воцаряется напряженное молчание. Я стою рядом с Алексом, чувствую настороженное напряжение его тела. Он оглядывается по сторонам. Его взгляд бродит по помещению: убогой кухне… белым стенам… кофейным чашкам на стойке… сладостям и пирожным, испеченным Мартой… маме и Киму… моему домашнему заданию, брошенному на обеденном столе… запчастям от икеевской полки… коричневому кожаному… Минуточку… Он останавливается, цепенеет. Глаза сужаются, губы крепко сжимаются… Что там было перед домашним заданием и обеденным столом? Алекс смотрит на Кима. — Ага… — говорит он. Я покрываюсь потом. И дрожу. Так нервничаю, что мне дурно. Это не так, как выглядит! — Тоби, как невежливо! — обрабатывает меня мама. — Ты не хочешь представить господ друг другу? — Нет необходимости, мы уже знакомы, — небрежно заявляет Ким и протягивает Алексу руку для приветствия. — Привет, как дела? Алекс пристально смотрит на руку Кима, будто она отвратительный гнойный фурункул, который увеличивается с каждой секундой. Наконец он все же заставляет себя вспомнить о вежливости. Когда он касается руки Кима, у него явно сводит челюсть. — Спасибо, хорошо, — цедит он сквозь зубы. — Давненько не виделись… — усмехаясь, говорит Ким. — Да… но все же я удивлен, как быстро в итоге все произошло… — Последняя часть определенно предназначена для меня. — Ничего тут не происходит, — быстро вставляю я. — Мама встретила Кима в магазине и привела с собой. Ведь так, да? Мам, пожалуйста, не дай мне наложить на себя руки. Не заставляй меня лезть в петлю… — Я думала, ты обрадуешься… — вскользь бросает мама, жуя шоколадный кекс. У Кима растерянное лицо, и меня сразу же начинает мучить совесть. Несправедливо так его гнобить. По сути, он тут ни при чем. Он вообще не понимает, в насколько запутанную историю вляпался. — Почему же… да, я рад… конечно! — я заставляю себя радостно улыбнуться и спрашиваю себя, не выгляжу ли я так же фальшиво, как себя чувствую. — Только все случилось слишком неожиданно… — Ты же любишь сюрпризы, — усмехается Ким. — Да… когда они из шоколада… — я нервно хихикаю. — Знаю, что он любит еще сильнее, — низким угрожающим голосом произносит Алекс. — Тайны… и ложь… Я бросаю на Алекса быстрый не-строй-тут-из-себя-королеву-драмы-взгляд. — Алекс обидчивый, — со знающим видом объясняет Киму мама, делая вид, будто Алекс либо глухой, либо попросту отсутствует. Ким с ухмылкой кивает. — Брось, Алекс. Садись и выпей с нами кофейку. – Мама указывает на свободный барный стул и протягивает ему чистую чашку. С огромной неохотой Алекс следует ее просьбе… мне приходится дважды щипать его за предплечье… — Так, мальчики, — сладко тянет мама, обводя нас любопытным взглядом, — расскажите-ка мне, как вы познакомились? — она посматривает то на Алекса, то на Кима. — Я заехал за Тоби домой, а там были Алекс и его сестра… — отвечает на ее вопрос Ким. — А потом я пригласил его с приятелем к себе на новоселье… — Правда? — мама восторженно улыбается. — Как любезно с твоей стороны. — Да, действительно очень любезно, — кивает Алекс с серьезным видом. — И вечеринка была классная… жаль только, что ты мало что помнишь, потому что упился в стельку еще до полуночи и нам пришлось тащить тебя до кровати… С лица Кима исчезает улыбка. Ему не нравится, когда кто-то пятнает его образ супергорячего симпатяги… и уж тем более не в присутствии потенциальной тещи, перед которой он хотел бы предстать только со своей лучшей и очаровательнейшей стороны. Он бросает на Алекса ледяной взгляд. Все же он быстро берет себя в руки. — Хм… была вечеринка с выпивкой… — бормочет он, видимо, неприятно задетый. — Ах, когда молод, и не такое случается, — с улыбкой защищает мама своего кандидата. Мне хочется чего-нибудь выпить. Не кофе, не воды: нужен шнапс! — Я тоже так считаю, — с облегчением кивает Ким. — Иногда надо иметь возможность расслабиться и повеселиться, вот как твой приятель, например. — Он опять обращается к Алексу. — Веселый парень… вы очень-очень разные… Виски! Виски тоже подойдет. Неважно что, согласен на все, лишь бы покрепче. — Том? — вставляет мама. — Да. — Ох, он действительно весельчак… люблю мужчин с юмором… — Именно по этой причине она и вышла замуж за папу… — Они еще должны быть дурашливыми и уметь посмеяться над собой… А ты как считаешь, Тоби? Я засуну ее в самый дешевый переполненный дом престарелых, в котором ей придется делить комнату с двумя другими вонючими старухами и есть одну разваренную кашу… — Да, юмор — это здорово… вы, вообще-то, долго еще тут пробудете? Не хотелось бы быть невежливым, но у меня еще невероятно много дел, я должен…. Мама совершенно меня не слушает. — В твоей семье не особо дурачатся, — она смотрит на Алекса. — Ты так считаешь? — Алекс даже бровью не повел. — Да, ты кажешься мне скорее тем, кто уходит в подвал, чтобы посмеяться… — провокационно заявляет она. — Не обязательно в подвал, — отвечает Алекс. — Бункер, бомбоубежище или холодильники тоже пойдут. Главное, без окон, темные и хорошо изолированные. Я усмехаюсь. Именно таким я его и люблю… — Я где-то читал, что сарказм — это своего рода компенсация… — Ким знающе улыбается. — Мне есть что компенсировать? — Алекс поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Я давлюсь кофе. Только я понадеялся, что приму избавительную смерть от удушья, как остается, к сожалению, лишь удушающий кашель. — Нет… нечего компенсировать… — с трудом переводя дыхание, утираю слезы на глазах. С довольным видом Алекс опять поворачивается к Киму. Он готов к любым нападкам, у него нет недостатка в язвительных ответных ударах, он умеет найти выход из затруднительного положения. Ким некоторое время растерянно смотрит на Алекса. Он просто не знает, как это расценивать… потом, кажется, все же до него постепенно доходит… Его взгляд мрачнеет… он сердито смотрит на меня… Срать на алкоголь, лучше сразу прибегнуть к чистому неразбавленному крысиному яду… — Так, вернемся-ка к этой истории про компенсацию… — опять вмешивается мама. — МАМ! — я подскакиваю. — Ты еще не видела мою новую комнату. — Да… — она кивает. — Потом посмотрю. — Не потом! — шиплю я. — Сейчас! — Я хочу допить кофе… — Возьми с собой. — Нет, а то, наверное, я оставлю пятна на полу. — Паркет. Я вытру. — Но паркет вредно постоянно мочить. — Я как следует отожму тряпку. — А пятна ей ты тоже выведешь? Алекс тяжело вздыхает и закатывает глаза. — Анна, умоляю, твой сын хочет поговорить с тобой наедине. Пожалуйста, доставь и ему, и нам это удовольствие и сходи… Немножко уязвленно мама смотрит на Алекса, потом откашливается, делает подчеркнуто невинный вид и пожимает плечами. — Ладно… Очень-очень медленно она поднимается. — Я скоро вернусь, — тянет она, обращаясь к Киму и наконец следует за мной из кухни. — Твой друг очень невежлив, — шепчет она мне на ухо, когда мы оказываемся в темном коридоре. — ОН невежлив? — сердито спрашиваю я. — А что такое? — Мам, ты… — я замолкаю, когда мы заходим в мою комнату. Близнецы сидят на моей кровати. С папиной помощью они расстелили свои спальные мешки на матрасе. Похоже, постель им очень нравится. — Привет, — улыбаясь, приветствую троицу. — Нам разрешили спать на Норезунд, — сообщает довольный Тимми. — Да, разве не здорово? — я треплю его мягкие темные волосы. — У тебя там наши фотографии, — Эмма показывает на снимки на стене. — И мама, и Алекс, и Мария… и люди, которых я не знаю… — Точно, — киваю я. — Я их повесил туда, чтобы перед сном всегда вас видеть. Дети счастливо улыбаются. — Сходишь с близняшками на кухню? — прошу я папу. — Думаю, детей не стоит оставлять одних. Не хочу, чтобы они в итоге поссорились, да чего доброго расплакались… ой, и наверняка Тимми с Эммой хотят чего-нибудь попить и съесть по пирожному. Папа несколько растерянно смотрит на меня, бросает вопросительный взгляд на маму — которая тем не менее не собирается ему помогать — и наконец без комментариев следует моей просьбе. Вместе с малышами он покидает мою комнату. — Значит, это твоя комната. — Мама делает три шага, подходит к окну и с любопытством смотрит на улицу. — Мило, весьма мило. Классный внутренний двор. — Мам, — мой голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Что это за выступление было? — Откуда я знаю? Это же ты хотел поговорить наедине. — Ты понимаешь, что я имею в виду, — фыркаю я. — Хм? — Зачем ты притащила сюда Кима? — Я же тебе уже рассказывала, — вздыхает она. — Я его встретила в магазине… — Нет, — сердито прерываю я ее. — Ты хочешь меня с ним опять свести. — Я же не сводница, — возмущенно защищается мама. — Что ты обо мне думаешь? Я просто хочу, чтобы ты еще раз подумал над вашим расставанием. — Не о чем думать, — я сердито упираю руки в боки. — Мам, с Кимом все закончено. Я не хочу его вернуть. Я его не люблю. Раздраженно плюхаюсь на Норезунд. — Я люблю Алекса. Мама стонет. — Тоби, ты делаешь огромнейшую ошибку. — Это не так, — я решительно трясу головой. — Ким намного больше тебе подходит. — Она садится рядом со мной, обнимает меня за плечи. — Он веселый, яркий, открытый и дружелюбный. У него хороший характер. Я молчу. Ей не стоит знать о других, менее хороших его качествах: о его лени, эгоизме, легкомыслии и его постоянной похоти… — Алекс какой-то… — Она делает такое лицо, будто у нее болят зубы. — За все время я ни разу не видела его улыбающимся. — Ему сейчас не до смеха, — язвительно защищаю я его. — Знаю, но он… он такой негативно настроенный человек… такой серьезный и ожесточенный … Порывисто скинув ее руку, я встаю. — Как ты смеешь судить о том, кого совсем не знаешь? И даже если… — Я взволнованно хожу туда-сюда. — Даже если бы он был вечно недовольным плаксивым пессимистом с суицидальными наклонностями, ты не вправе вмешиваться в мои отношения. Я решаю, кого любить и с кем быть. Ты не имеешь абсолютно никакого права участвовать в принятии решений. Я говорю громче. Она молчит, смотрит на меня, разглядывает… Замечаю, что я дрожу. До сих пор я ещё никогда не разговаривал с ней в подобном тоне. Еще никогда. Конечно, тот или иной раз я жаловался, если меня что-то не устраивало, но в основном мой протест выражался в нытье, и в конечном итоге я все равно делал то, чего она хотела. — Я все еще твоя мать, не забывай это, пожалуйста. — Ее голос звучит спокойно и угрожающе. — Я знаю, — быстро говорю я. — Но сейчас речь о моей жизни. Моей собственной жизни. В ней решения принимаю я. — Ошибочные решения. — Она все еще спокойна, что вызывает тревогу. — Ладно… ради бога, — раздраженно вздыхаю я. — Но это мои ошибки, мой опыт, моя боль… — Нет! — она встает. — Именно в этом суть. Это не только твоя боль… Ее руки ложатся мне на плечи. Я замечаю блеск в зеленых глазах. — Неважно, сколько тебе лет, ты всегда будешь моим ребенком. Всегда. И я буду о тебе беспокоиться. Буду хотеть тебя защитить. Я буду делать все, чтобы ты в этом не сомневался. У меня сдавливает горло. Во рту неприятно сухо. — Я знаю… — тихо хриплю я. — Но все же… ты должна мне доверять… Ты не веришь в мое умение разбираться в людях… ты так многому меня научила… ты хорошо меня воспитала… Она улыбается. — По крайней мере, я тебе показала, когда и как использовать свое обаяние, чтобы подлизаться к человеку. — Это было не подлизывание, — шепчу я, борясь с жжением в глазах. — Мам, я остаюсь твоим сыном… ты не можешь меня потерять… я очень тебя люблю… Она ничего не говорит. По ее щекам катятся блестящие слезы. Потом она крепко обнимает меня. Я выдыхаю. Внезапно я ощущаю себя очень легким… освобожденным… счастливым… — И все же Ким подошел бы тебе намного лучше… — шепчет мне мама на ухо. Я смеюсь. — Ты просто невозможна. — Я знаю. Она целует меня в щеку. — А сейчас сможешь меня вытащить из этой неприятной ситуации? — улыбаясь, спрашиваю я. — Что ты имеешь в виду? — Схватить Кима и вывести его отсюда? Она тяжело вздыхает. — Ну хорошо… Ее это не особо устраивает, но она вполне осознала, что решение вынесено и непоколебимо. Мы вместе возвращаемся к остальным на кухню. Когда мы входим, к нам сразу же устремляются любопытные взгляды. — Что-то случилось? — интересуется папа. Алекс с близнецами сидит за обеденным столом. Похоже, малыши уговорили его поиграть в настольную игру. Папа и Ким по-прежнему сидят за стойкой и пьют кофе. — Почему ты кричал? — Тимми испуганно смотрит на меня. Меня тут же начинает грызть совесть… и краснеют уши. — Я… мы… — заикаюсь я и ища поддержки смотрю в сторону мамы. — Мы тестировали акустику в комнате Тоби, — небрежно заявляет она. — Я считаю, что хорошая звукоизоляция очень важна… Ну вы понимаете… — она многозначительно подмигивает папе, Киму и Алексу. У меня горит лицо. Я глупо хихикаю, застенчиво чешу затылок и чуть ли не даю сам себе пинка под зад… — Поскольку вы нас слышали, то думаю, это доказывает, что изоляция не лучшая, нужно чуть-чуть следить за громкостью, — мама широко ухмыляется. — Ты тоже так считаешь? — Абсолютно, — бормочу я с красными щеками. — Отлично, — говорит папа, выглядя при этом так, будто он только что принял решение попросту запретить мне визиты мужчин. — Да, — улыбается мама и бросает взгляд на наручные часы. — Что? Уже так поздно? Нам пора. Сегодня же вечером торжественное открытие галереи Маркуса. — Правда? — я смотрю на Алекса. Он кивает. — Ты не говорил… — мой голос звучит разочарованно и обиженно — именно так, как я себя и чувствую. — Не представился случай, — холодно заявляет Алекс. Он прав, за последнюю неделю мы не обменялись и словом и все же… Я не ожидал, что он утаит нечто столь важное. — Я могу тебя подвезти, — предлагает Ким маме. — Очень любезно с твоей стороны, спасибо. Но не стоит, Алекс тоже едет домой. Алекс медленно встает. Близнецы ворчат, потому что он не сможет доиграть до конца. Папа занимает его место и обещает им позднее заняться еще другими веселыми вещами. Так что они быстро утихомириваются. Мама и Ким ищут свои куртки, шапки и шарфы. — Пошли. — В общей неразберихе никто не замечает, как я хватаю Алекса за руку и тяну за собой. — Куда ты собрался? — угрюмо спрашивает он. — В мою комнату. — Проверять акустику? — Совершенно не понимаю, чего все докапываются: ты же такой юморной парень. Он закатывает глаза. Осторожно закрываю за нами дверь, со вздохом прислоняюсь к ней и наблюдаю, как он внимательно осматривает мою маленькую империю. — Тесно, — произносит он. — Да. Он останавливается в центре комнаты и смотрит прямо на меня. — Теперь я могу идти? — Нет, — качаю я головой. — Почему ты не рассказал мне про открытие? — Потому что последнюю неделю мы друг с другом не разговаривали. — Но… — Уж не знаю, что ты понимаешь под «соблюдать дистанцию», но, по моему мнению, это понятие не означает долгую вечернюю болтовню по телефону и обсуждение последних сплетен и пересудов… — Нет, — признаю я. — Но… — У тебя вечно найдется еще одно «но», ведь так, Бэмби? — он улыбается, совсем чуточку. Мое сердце радостно подпрыгивает. Бэмби… — Я бы хотел, чтобы ты всегда мог прийти ко мне, когда тебя что-то волнует. Неважно, в ссоре мы или нет. — С колотящимся сердцем делаю шаг к нему. — Как ты… нервничаешь из-за отца… была возможность с ним поговорить наедине? — Нет, — он качает головой. — Но? — улыбаюсь я. — Но думаю… верю, он хороший… он мне нравится … Алекс смущенно наклоняет голову. Светлые прядки падают ему на лоб. Мое сердце затопляют сильные эмоции. Я протягиваю руку, убираю волосы в сторону и касаюсь его щеки. — Не исключай меня, пожалуйста, из своей жизни… — шепчу я. Он тихо вздыхает. — Я же тебе не нужен, у тебя теперь есть Ким… — Идиот! Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе. Крепко прижимаюсь губами к его губам. Таким мягким… таким теплым. Оставляю быстрый крепкий поцелуй. Когда я его опять отпускаю, он пытается сделать злой и возмущенный вид… но ему это толком не удается. Я смеюсь. Алекс обиженно чешет затылок. — Только не думай, что я тебя уже простил, — бурчит он подчеркнуто недовольно. — Мне все еще нужно время, чтобы все обдумать… — Да-да, — тяну я с усмешкой. — Я серьезно, — предупреждает он низким голосом. — Увидимся сегодня вечером на вечеринке. — Просто буду его игнорировать, тогда он прекратит валять дурака… — Да. — Он идет к двери. Прежде чем открыть ее, он еще раз смотрит на меня. В его серых глазах столько… тепла и… любви. — Ты невыносим, — бормочет он нежно. У меня по спине бегут мурашки. — Я тебя тоже, — шепчу я. Он лишь с улыбкой качает головой и покидает мою комнату.