Хаос-Принц

Толстая круглая свеча догорела почти до конца. Красными каплями воск стекает по огарку. Огонек, однако же, выпрямляется. Яркий и высокий, он обхватывает черный фитиль, отважно вытягивается в высоту и гордо испускает желтый свет и жгущее тепло. Можно даже подумать, будто он знает, что ему осталось жить недолго, и упрямо противостоит своей судьбе. Не знаю, сколько времени я пристально смотрю на пламя. Оно будто загипнотизировало меня. Я уже не в состоянии отвести взгляд от колышущегося огонька. Вечеринка, достигнув кульминации, перешагнула пик. Когда я в последний раз смотрел на часы, было около двух ночи. Стали уходить первые гости. То ли от усталости у них пропало настроение, то ли содержание алкоголя в крови зашкаливало, и вечеринка попросту для них закончилась. Дирк был одним из таких кандидатов. Миша и Ян повезли его домой. Им пришлось поддерживать Дирка с двух сторон, закинув его тяжелые руки себе на плечи. Я наблюдал, как Ян прощается со своими друзьями и тащит качающегося Дирка из комнаты. И с облегчением выдохнул. Мария с подружками тоже уже ушла. Карл заехал за девочками сразу после двенадцати. Он ждал их на подъездной дорожке и потом повез по домам. Мария была не особо довольна тем, что приходится так рано покидать вечеринку, но ей же только шестнадцать, в конце концов. Все, кого не ждала домой мама, или те, кто не перебрал со спиртным, еще вовсю веселятся. Певец из группы Лукаса уже час сидит у бара, принимая восторги своих фанатов. Молоденькие девчонки прямо-таки превозносят его до небес. Можно подумать, что он какой-то Джон Бон Джови или Боно. Я слышал, как он низким голосом рассказывал о своих выступлениях. Он говорил о пабе «У Гарри» – маленьком невзрачном баре в районе Швабинг*, как о лондонском стадионе Уэмбли, и описывал концерт на школьном празднике в школе Ганса-Георга-Урсбергера так, будто это выступление было частью мирового турне, на которое распроданы все билеты. Лука не пытается закадрить Лену с помощью замашек какой-нибудь псевдо-звезды. Да ему и не надо. Она и без того давно запала на него. Оба сидят в обнимку в уголке и ничего вокруг не замечают. И Елена с Мартином тоже полностью сосредоточены только друг на друге. Они беседуют уже битый час. Их насыщенный разговор сопровождается долгими взглядами, и они то и дело обмениваются застенчивыми ласковыми улыбками. Со смесью зависти и дружеской радости я наблюдаю за их робкими попытками сблизиться. Надеюсь, они сделают решительный шаг и найдут свое счастье. Искренне его им желаю… по меньшей мере… Но, кажется, не только Елена и Мартин поняли, что каждый из них значит для другого. В нескольких метрах от них на старом продавленном диване сидят Андрэ и Том. Они тоже погружены в оживлённый разговор. Откуда у Тома возник внезапный интерес к малышу, я не знаю. Не отважусь сказать, стала ли моя предыдущая речь в винном погребе его отца решающим фактором. Возможно, мои полные отчаяния слова действительно показали ему, что он теряет. Что теряешь, когда пренебрегаешь любовью. Понятия не имею. Очевидно то, что он ловит буквально каждое слово кучеряшки. С серьезным взглядом он внимает словам Андрэ и прерывает его только для того, чтобы вставить вопрос. Вначале малыш был еще очень неуверен. Он не знал, чем заслужил такую массу внимания и почему Том захотел с ним поговорить, вместо того чтобы заволочь в свою комнату и оттрахать там как следует. Однако нерешительность достаточно быстро уступила место счастливой радости. Андрэ оттаял и начал говорить… и говорить, и говорить… Алекс, сидящий рядом с Томом, слышал практически весь разговор и уже через несколько минут казался более чем раздраженным. Он не разделял интереса Тома к истории жизни Андрэ, так что с мрачным видом молча смотрел перед собой. Я тем временем убедился, что Том ничего не рассказал Алексу об инциденте в винном погребе. В этом бы случае, пожалуй, Алекс не сидел бы так невозмутимо на диване, а уже давно бы отправился меня искать, чтобы на глазах у всех сперва четвертовать, а потом растереть в порошок. Но от встречи с ним я все же воздержусь. Не представляю, сколько времени я еще просидел в холодном подвале. Возможно, полчаса или около того. Сперва я чуть-чуть поревел, потому что мне стало себя ужасно жалко. Потом выпил две бутылки пива и чувствовал себя замечательно в полном одиночестве. Весь мир против меня, весь мир, точно. Я был несчастнейшим человеком на этой планете. В моей жизни ничего не шло так, как я бы хотел. Совсем ничего. Никто не понимал меня, никто не помогал, я был совершенно один. Одинокий, брошенный, отвергнутый, непонятый, измученный и обиженный. Не удивлюсь, если завтра, при попытке перейти улицу по пешеходному переходу, я буду сбит автобусом и меня после этого разобьет паралич. В больнице выявят, что у меня последняя стадия рака кишечника и жить мне осталось две недели. Я захочу насладиться последними днями и полечу в Австралию, но самолет по техническим причинам приземлится в крупном городе в Индии. Там на меня нападут, похитят и изнасилуют, а затем, поскольку правительство Германии не собирается платить выкуп за смертельно больного калеку, террористы расстреляют меня и выбросят тело на свалку в трущобах. А мое инвалидное кресло продадут европейской благотворительной организации. Вполне возможно. Я еще некоторое время скрючившись сидел на неудобном пивном ящике, воображая самые мрачные и ужасные удары судьбы, которые могут на меня обрушиться. В конце концов собрался с силами и покинул свое безопасное убежище. Я невероятно боялся встретить Алекса. Одного взгляда в его глаза было бы достаточно, чтобы сразу же понять, слышал он о поцелуе или нет. Один взгляд. Убийственный взгляд. Никто не может убить одним только взглядом, это никому не удалось… но Алекс все же постоянно пытается, он не сдается, и клянусь, если когда-нибудь кому-либо и удастся прикончить человека одним единственным взглядом, то это будет Алекс. Я прятался за спинами группы французских школьников, которых пригласил Том, посчитавший прелестным, как они говорят Халло без Х. С французами в качестве защитной стены я отважился приблизиться к своим друзьям, так что смог наблюдать, как Елена, Мартин, Лука и Лена плыли по волнам влюбленности, Андрэ и Том занимались игрой в вопросы и ответы, а Алекс в дурном настроении бросил пивную крышку в спящего Дирка. Очко за попадание маленькой крышечки в голову Дирка, и второе — за попадание прямо в рот. Алекс сделал вид, что он ни при чем. Но в какой-то момент Дирк проснулся, чуть не подавился крышкой и начал кашлять как сумасшедший. Миха позвал Яна, они схватили Дирка и свалили втроем. Ян не попрощался ни с Томом, ни с Алексом. И со мной тоже. Что, однако, не его вина. Он искал меня все это время. Я заметил. На одну причину больше, чтобы спрятаться. Я не хотел ни видеть его, ни говорить с ним. Да и что бы я ему сказал? Как мне быть? Французы пошли дальше, и поскольку в голову не пришло ничего лучшего, я просто последовал за ними. И вот сижу среди них с бутылкой пива в руке и подслушиваю их быстрый и оживленный разговор. Нас семеро. Справа от меня сидит крупный черноволосый парень, который очень громко говорит. Слева от меня молчаливый полный мальчишка с густыми сросшимися бровями и в очках. На диване напротив пристроились три девушки. У всех длинные черные волосы, но это их единственное сходство. Крайняя слева хрупкая, словно фарфоровая куколка. У девушки посередине огромная грудь, которая трясется, когда та смеется, а смеется она часто. А у той, что справа, губы как у Анжелины Джоли, нос Барбары Страйзанд и черные глаза- пуговицы, как у хомяка Густава, — выглядит это жутковато. На единственном кресле в нашем окружении сидит парень, который кажется предводителем компании. У него тоже темные волосы. Его ярко-голубые глаза радостно горят, и когда он говорит, то дико размахивает руками. Он очень привлекателен. — Блабла блублиблублиблу, — как раз говорит он, дерзко усмехаясь фарфоровой девушке. Он запал на нее. — Блоблоблобло блублабла, — спокойно отвечает она и запихивает в рот соленую соломку. — Блёблёбли! — высокий парень рядом со мной громко смеется и с ехидцей показывает на своего симпатичного приятеля. Все начинают хохотать. И я тоже. Ужасно смешно. Уже не помню, сколько пива выпил сегодня вечером, но по-любому слишком много. Устало и как-то заторможенно присаживаюсь на корточки между французами и прижимаю бутылку к груди, будто она моя любимая мягкая игрушка. Тихо вздыхая, пристально смотрю на мигающее пламя свечи, стоящей на низком журнальном столике. Я созрел для своей родименькой Норезунд. Но, к сожалению, Норезунд безумно далеко. «Если б я мог колдовать, — мечтаю я, — я бы в один миг перенес себя обратно в прошлое, лишь бы не ходить на эту вечеринку». Или нет, еще лучше, я бы вообще не поехал в Мюнхен. Да, точно! Если б я умел колдовать и смог бы отправиться в прошлое, то помешал бы маминой эмиграции. Я бы с криками и мольбами вцепился в нее и угрожал бы самыми ужасными последствиями, как только она решила бы покинуть Гамбург. Но я не умею колдовать. — Блеблебле блуфблуфблуф блеблеблё, — говорит девушка с большой грудью и тихо хихикает. Груди качаются. Опять все начинают смеяться. И опять я смеюсь с ними. Я не понимаю ни слова. Почти шесть лет изучаю в школе французский, но несмотря на это мне кажется, будто слышу этот язык первый раз в жизни. Диалект и скорость, с которой эти шестеро общаются, только усугубляют дело. Их немецкий такой же скверный, как и мой французский, так что наша коммуникация ограничивается плохим английским. Однако большую часть времени я молча сижу между ними, подслушивая их дикую болтовню, пока они не обращают на меня внимания. Вероятно, считают меня чокнутым… или пьяным в стельку. И в том, и в другом они правы. Очкастый парень с густыми бровями показывает на свои часы. — Блутблут блабла, — говорит он. Это означает или: «Люди, уже очень поздно!» Или: «Посмотрите на мои красивые часы. Серебряные». — Блиблибли блофблоф, — заявляет симпатичный парень и поднимает свою бутылку с пивом. Остальные с усмешками кивают, тоже хватают свои стаканы и бутылки и радостно чокаются. Я тоже чокаюсь. — Твои новые друзья? По коже бегут мурашки, когда моей щеки касается теплое дыхание, и от его низкого голоса в ушах раздается звон. — Да, — невнятно бормочу я. Алекс стоит за диваном. Он опирается обеими руками о спинку и наклоняется всем корпусом вперед. Его голова совсем близко к моей. — Как же их зовут? — тихо спрашивает он. — Жан, Жак, Эмели, Луи, Антуанетта и Клодин, — говорю я. — Это ты прямо сейчас придумал? — усмехается он. — Да. Я поворачиваю голову и смотрю на него. — Что ты тут делаешь? — Искал тебя, — отвечает он. — Вау, наконец заметили, что я отсутствую? — обиженно выпячиваю нижнюю губу. Он слегка кивает. — Лена с Еленой уже начали беспокоиться. — Пфф… — Мне все равно. Я ищу его взгляд. Серые глаза ярко блестят, он изрядно пьян. — Ты знаешь, сколько волосков в скрипичном смычке? — тихо спрашивает он. — Что? — я не совсем понимаю. — Сколько волосков в скрипичном смычке? — Понятия не имею, ты с ума сошел? — Нет, в нем около двухсот волос из хвоста жеребца, — он знающе кивает. — Ага, ты точно не спятил? — Нет, — нетерпеливо повторяет он. — Я узнал от Андрэ. — Андрэ Тома? — Андрэ Тома, — Алекс вздыхает. — Малыш умеет говорить… У скрипки четыре струны. G, d, a и e. Интервал настройки квинта… — Это он тебе рассказал? — Это он Тому рассказал. Это и еще очень-очень многое, — Алекс закатывает глаза. — Хочешь узнать, из какого дерева изготавливают виолончель? — Нет, — я делаю глоток пива. — Я тоже не хотел, но пришлось все-таки выслушать. — Почему ты не ушел? — холодно спрашиваю я. — Хотел докопаться, что нашло на Тома. Парень внезапно решил, что нет ничего более прекрасного, чем затусить с малолеткой… наверное, на виолончельном концерте… Смущенно опускаю взгляд. Думаю, я в курсе, что изменило отношение Тома… — Я хочу сейчас уйти! — Его губы быстро касаются моего уха — то ли случайно, то ли намеренно, я не знаю. — Чего вдруг? — я пристально смотрю на яркое пламя сгорающей свечи. — В смысле? — Я раз двести за вечер тебя спрашивал, не хочешь ли ты уйти, а теперь… когда я так прекрасно провожу время… — Я нервным движением руки указываю на шестерых французов. — Да неужели? — насмешничает Алекс. — Да, — упрямлюсь я. — Я хочу еще остаться и покутить. Оле, оле! Алекс прижимается лбом к моему затылку — он реально пьян. — Я хочу уйти! — Нет, — бормочу я. Внезапно мне становится жарко. Ужасно жарко… наверное, из-за догорающей свечи… или нет? Сначала он ревнует к Киму, потом дает себя поцеловать, загадочно молчит, избегает меня, рассказывает всем вокруг, что у меня никого нет, а теперь… — Бэмби, — мурлычет он. Мурашки. Всюду. Даже на пальцах ног. Слышу грохот сердца в голове. — Забудь, — шикаю дрожащим голосом. — Они как раз играют мою любимую песню. На заднем плане Вольфганг Петри поет „Ад, ад…“ Я подпеваю. Сильно фальшивя. При этом притопываю ногой и немного покачиваюсь слева направо. «…Безумие творя, зачем меня ввергаешь в аааад…» — Бэмби… — Алекс тихонько щекочет мою шею. У меня в животе сейчас тоже случится адское помешательство… Полный француз в очках рассматривает меня со смесью удивления и порицания. — I’m sorry, — быстро говорю я. — But he, – я показываю большим пальцем за спину, прямо на Алекса, – wants to go and have sex with me…* Парень несколько секунд в испуге смотрит на меня, потом поворачивает голову в сторону Алекса и с вопросом вздергивает густую бровь. Алекс мило улыбается. — Bon soir, — с придыханием говорит он. — Ca va?* Он замахивается правой рукой и быстро, но сильно дает мне подзатыльник. — Ай! — Вскрикнув, тру больное место, пока Алекс обменивается парой любезностей с французами, которые с любопытством смотрят на него. — Блублублублуб блоп, — говорит Алекс. Все шестеро хохочут. — Блурблур блабла, — произносит симпатичный парень с голубыми глазами, и опять все смеются, включая Алекса. — Блутцблатцблитц, — с усмешкой кивает Алекс. — Блутцблатцблитц, — весело повторяет высокий парень, сидящий рядом со мной. Я делаю глоток тепловатого пива и тихонько напеваю „Ааааад, аааад“. Полная дискриминация: вести разговор на языке, которым владеют не все присутствующие. Очень-очень невежливо. — Теперь мы можем идти? — через некоторое время спрашивает Алекс. — Закончил разговор? — Да. — Как мило. О чем разговаривали? Он снова прижимается лбом к моей голове. — Что ты хочешь сказать? Ты же знаешь французский. — Только теоретически, — угрюмо бормочу я. — Но в школе… — В школе — теория, олух! — немного обижено фыркаю я. Он усмехается. Я не могу этого видеть, но чувствую… просто знаю… Он усмехается гадкой язвительной улыбкой, которая меня постоянно бесит. — Зачем же тогда ты тут торчишь, Бэмби? То есть, если ничего не понимаешь… — Ох, я не ничего не понимаю, — поправляю я его. — Там была парочка слов… я просто понял значение… Я показываю на девушку с пышным бюстом. — Она до этого сказала mon cheval… думаю, она ищет свою шапку. — ’Le chapeau – это шапка, — улыбается Алекс. — ’Le cheval’ означает лошадь … — А зачем ей искать лошадь? — непонимающе качая головой, спрашиваю я. — Какой в этом смысл… Алекс тихо вздыхает. — Скажи своим друзьям Au revoir и пошли отсюда. Больше нет настроения веселиться. — Но… — упорствую я. Голос в голове, ужасно похожий на Марка, кричит и протестует: «По крайней мере хоть раз будь мужчиной! Не сдавай позиций, отстаивай свои принципы! Ты же не игрушка!!!» С серьезным лицом поворачиваю голову и смотрю прямо на Алекса… прямо в его серые глаза… буря и бездна страсти… У меня слегка кружится голова… — Я твоя игрушка… эм, нет, неправильно… я не твоя игрушка! Не игрушка! Нет! Черт! Я красный как рак. Лицо пылает ярче, чем пламя свечи. Алекс самодовольно ухмыляется. Медленно поднимается, убирает волосы со лба и протягивает мне руку. — Пошли, Бэмби! Мне все еще очень-очень жарко, и внезапно я ощущаю, что тело расплылось по сиденью, как кисель. Особенно колени: они, кажется, превратились в шарниры на резинке. — Я не могу встать, — говорю я. — Я прирос к дивану. Придется тут остаться. Вероятно, навсегда, а может, еще дольше. Со вздохом откидываюсь на спинку и закрываю глаза. — Про меня сделают репортаж в Штерн или Галилео: «Мальчик и диван — невероятный симбиоз». — Симбиоз? — насмешливо спрашивает Алекс. — И какая же от тебя польза дивану? Он наклоняется к полному парню, о чем-то просит его на французском, после чего парень сразу же встает и пропускает Алекса. Алекс стоит теперь передо мной. Он грубо хватает меня за плечи и рывком ставит на ноги. Ой! Мир спрыгивает со своей орбиты, планету в пространстве внезапно заносит вбок и при этом она начинает вертеться по кругу с безумной скоростью. Потом опять все успокаивается. Я пошатываюсь и крепко вцепляюсь в Алекса, чтобы не упасть. — Что это было? — мямлю я. — Надеюсь, NASA это зафиксировали … Наморщив лоб, Алекс бросает на меня быстрый взгляд. Положив мне руку на бедро, он слегка подталкивает меня перед собой. — Будь умницей и попрощайся, Бэмби. Я поворачиваюсь к французам. — Au revoir и frère Jacque dormez-vous, c’est la guerre, c’est la vie и voulez-vous chouchez avec moi*… Все шестеро ошеломленно пялятся на меня. — Drôle*! — с улыбкой извиняется Алекс, показывая на меня. Сердито пихаю его в бок локтем. — Сам ты тролль! — фыркаю я. Алекс открывает рот, но сразу же его закрывает и, ухватив меня за правое предплечье, безжалостно тянет через комнату. — Куда мы идем? — интересуюсь я, пошатываясь за ним следом. Земля все еще не пришла в себя после небольшой вылазки в чужую вселенную. Она трясется, подпрыгивает и двигается рывками по орбите. Я несколько раз спотыкаюсь и мне приходится хвататься за свитер Алекса. — Сперва уйдем отсюда, — произносит Алекс. — А потом? — Посмотрим. — У тебя нет никакого плана? — Уже давно нет никакого… — мрачно бормочет он и торопливо тащит меня дальше. До меня толком не доходит смысл его слов. Голова ощущается тяжелой и на процесс мышления требуется слишком много сил. — Алекс. — Совершенно внезапно перед нами появляется Том. За ним я замечаю темные кудри Андрэ. — Вы уходите? — Да, — вздыхает Алекс. — Я тут просто больше не выдержу… Постоянные взгляды Ани, шушуканье остальных, странные вопросы Мэлли… — Мэлли? — У Тома растерянный вид. — Да… она и до этого была изрядно странной… думаю, она поссорилась с Яном. Она спрашивала, о чем я с ним разговаривал. Из моего тела утекает тепло. Внезапно становится необычайно холодно. Я дрожу и от волнения прикрываю глаза. — И что же такого важного ты обсуждал с Яном? — не ослабляет напора Том. Я чувствую на себе его взгляд… Он выдаст меня? — Да ничего… — Алекс слегка пожимает плечами. Ничего? Страх и стыд сменяются злостью и печалью. У меня по-прежнему безумно кружится голова. Хотелось бы суметь хоть одну мысль довести до конца … — Ну да, если ничего важного… — Том не отводит от меня взгляд. «Скажи ему правду! — требуют его темные глаза. — Скажи сам, или это придется сделать мне». Я боюсь. — Ну что? — Алекс не замечает нашего обмена взглядами. — Докопались наконец, когда была премьера «Волшебной флейты»? — Насмешка в его голосе пробивается настолько неприкрыто, что ее невозможно игнорировать. Или по крайней мере почти невозможно. Том очень старается. — Да, мы посмотрели Брокгауза. Премьера состоялась тридцатого сентября тысяча семьсот девяносто первого года. Улыбаясь, он смотрит на Андрэ, который подтверждает его слова кивком головы, и Том счастливо сияет. — Меня сейчас стошнит, — бормочет Алекс так, чтобы слышать его мог только я. Потом он опять обращается к Тому: — Передашь Лене и Елене, что мы ушли? — Да, — Том кивает. — Ну тогда… — Алекс обхватывает мое запястье и идет дальше. — Хорошо провести время! — И вам… — многозначительно вздернув бровь, заявляет Том. Когда мы поднимаемся по узкой подвальной лестнице и шум веселящейся компании становится все тише, я с облегчением выдыхаю. Том меня не выдал… пока… Но окончательное ли это решение? Большой холл ярко освещен. После сумрачного, приглушенного и тусклого света подвальных помещений, сияние хрустальной люстры слепит глаза. Блестящий мраморный пол отражает его, и тонкие стыки из стекла увеличивают блеск и мерцание. Я мигаю и тру пылающие глаза. Опять ужасно кружится голова. Мне надо прислониться… к чему-нибудь прислониться… иначе упаду… Свитер Алекса очень мягкий. Со вздохом прижимаюсь головой к его спине. Шерсть пахнет дымом. Это мне не мешает, потому что запах Алекса сильнее. Запах его тела… явный. — Эй, Бэмби, — тихо бормочет Алекс. — Не засыпай! — Неее… — мямлю я. Спать. Хорошая идея. — Бери свою куртку и пошли отсюда! — поторапливает он. Суетливо прокапываюсь сквозь горы одежды. Куртки, пальто, шарфы и шапки висят на вешалках. — Не могу найти свою куртку… — уныло причитаю я. — Эта совершенно точно не твоя, — указывая на красное пушистое пальто, которое я как раз держу в руках, вздыхает Алекс. Я вешаю пальто обратно на вешалку и устало продолжаю поиски. — Нашел! — Алекс наконец впихивает мне в руки темно-зеленую парку. — Спасибо, — тихо благодарю я. — Ты мой герой! Алекс презрительно фыркает. Он хватает меня за руку. Чувствую себя беглецом, когда мы крадучись выходим из дома. Алекс не хочет терять времени. Большими шагами он несется впереди. Не знаю, почему он так торопится. Отчего убегает? Под ногами тихо поскрипывает мелкая щебенка, когда мы идем по подъездной дорожке. — Мы не поедем на машине? — разочарованно спрашиваю я. — Конечно же, мы поедем на машине, хотя и до ближайшего дерева, — фыркнув, он закатывает глаза. Уже четвертый час. Над нашими головами висит черное как смоль небо, напоминая мне громадное покрывало. Луна, полная и круглая, льет мягкий молочный свет. Вокруг нее звезды. Тысячи. Как маленькие мигающие лампочки. Они горят то сильнее, то слабее. Бесконечная система, в которой, кажется, нет никакого порядка, и все же каждый имеет свое определенное место. — Разве они не прекрасны, звезды? — закинув голову, восторженно вздыхаю. — Да-да, красивые, красивые, — бормочет Алекс. — У меня мурашки бегут по коже, когда на них смотрю. — На кого? — На звезды. В эти моменты я всегда сильнее ощущаю то, что там есть еще что-то… — Инопланетяне? — Ха-ха, — я закатываю глаза. — Я говорю о чувстве бесконечности. Спрашиваю себя, что находится за ними? Что было и что будет потом? — Чтобы задавать такие вопросы, тебе нужны звезды? — едко говорит он. — Нет, но… — Меня грызет совесть, совершенно непонятно почему. Молча идем рядом друг с другом. Холодно. Очень холодно. Легкий ветер гуляет между голыми корявыми деревьями. Тонкие сучья мягко покачиваются из стороны в сторону. Я глубоко вдыхаю. Воздух прозрачный и чистый. Пахнет морозом, снегом. Алкоголь в крови вызывает странно приятное ощущение головокружения. Однако прогулка по холодной ноябрьской ночи отгоняет гудящие басы, которые все еще отголоском звучат в ушах, и запах пота и дыма, который стоит в носу и дерет горло. Думается немного легче. — Алекс, куда мы идем? — я рассматриваю его профиль. Светлые волосы под холодным светом луны кажутся еще более шелковистыми. — Посмотрим, — бурчит он. — А можно чуть-чуть поточнее? — Нет. — Но хотя бы мы не пойдем пешком до Алльгоя, нет? Для этого, вообще-то, слишком холодно, да и зубную щетку я не прихватил. Он бросает на меня быстрый взгляд, потом протягивает руку. — Пошли! Он тянет меня к себе и кладет руку мне на плечи. — От холода, — тихо говорит он. — Стало теплее? Да. Я киваю с улыбкой. Мы молчим. Темные улицы совершенно незнакомы. Спящие дома молча сидят в своих угрюмых садах. Как черные глаза без зрачков на нас пялятся пустые окна. Каждый куст, каждая охапка листьев превращается в мигающем свете фонарей в дрожащие, монстроподобные тени. Ветер звонко посвистывает в верхушках деревьев. Я дрожу. Чуть-чуть от холода, чуть-чуть от страха. Но близость Алекса уничтожает мой страх и дарит тепло. Пока он рядом, все в порядке. Я доверяю ему. Слепо. Он может просто взять меня с собой, может вести по чужим и незнакомым местам. Я иду следом за ним. Это наивно? Вероятно. Это глупо? Наверняка. Но никогда прежде меня так мало не беспокоило быть глупым и наивным. Я знаю, он всегда будет меня оберегать, рядом с ним я всегда в безопасности. Со мной ничего не произойдет, пока мы вместе. — Расскажи мне что-нибудь, — шепчу я и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. — Сказку? — Лучше всего правдивую. — Правдивую сказку? — он усмехается. — Разве это не противоречит само себе? — Не всегда. Лает собака. Хрипло и устало. — Ну ладно… жил-был маленький мальчик, который постоянно задавал странные вопросы и никому не давал покоя. Он закончил как ужин у огромного гризли. — Я не понял морали сказки, — серьезно заявляю я. — Не задавай так много вопросов. — Почему? — Ну началось… — Алекс вздыхает и крепче прижимает меня к себе. Я улыбаюсь и кладу голову ему на плечо. Белые виллы вдруг больше не белые. Большие сады уменьшаются, а БМВ, стоящие на обнесенных оградами подъездных дорожках, превращаются в автобусы фольксваген. Полосатая кошка выпрыгивает из-за мусорного бака и испуганно шипит на нас. Пахнет сгнившими кухонными отходами. — Куда ты меня ведешь? — спрашиваю я и с отвращением морщусь. — Домой, — усмехаясь, отвечает он. — Ко мне домой? — Да. — Ты знаешь дорогу? — Вот и проверим. Я медленно закрываю глаза. Бесконечная усталость прокрадывается во все суставы. Желание оказаться в своей кроватке растет. Я вдыхаю чудесный запах кожи Алекса. Хм… — Чего тебе приспичило свалить с вечеринки? — шепотом спрашиваю я. — Вот только не начинай, Бэмби… — стонет Алекс. — Просто дай мне удовлетворительный ответ, и я сразу перестану донимать тебя одним и тем же вопросом. — А можно мне это еще и в письменном виде? — иронизирует он. — Могу даже напеть, если тебе так уж хочется, — резко парирую я. — Нет, спасибо, письменного обещания вполне достаточно. — Итак? — не отступаю я. Не в этот раз. Он глубоко вздыхает, но отвечает не сразу. Раздумывает. — Все последние события… твое появление… расставание с Аней… да и расставание наших родителей… все это, конечно, сильно разогрело слухи… — он прерывается. Между бровями опять появляется маленькая морщинка. — Что ты имеешь в виду? — я внимательно смотрю на него. — Я думал, люди тебя любят и уважают. Некоторые прямо-таки обожают. Ты же староста потока, твое мнение важно. Девушки влюблены в тебя, парни хотят быть твоими друзьями. Ты же просто звезда школы. Алекс пренебрежительно фыркает. Взгляд серых глаз мрачнеет. — Что может быть прекраснее, чем наблюдать за падением, как ты выражаешься, звезды школы? — опять звучит так горько. — Не понимаю, — тихо признаюсь я. — Зависть. — Он серьезно смотрит на меня. — Это совсем просто, Бэмби. Чем выше ты стоишь, тем ниже можешь упасть. Все люди, что годами с раболепием и лицемерным восхищением подлизывались, по сути дела надеялись лишь на маленькую долю влияния и популярности. О настоящей симпатии и дружбе едва ли можно говорить. И теперь, поскольку дело приняло другой оборот, они наконец показывают свое истинное лицо. Злословят, издеваются и поскорее ищут другую «школьную звезду», за которой можно следовать и от чьего сияния можно что-то получить. Опустив взгляд, думаю над его словами. Мне всегда мешал культ Алекса. Хотя, вообще-то, я считал его просто раздражающим и чуть-чуть дурацким. Я как-то не осознавал, сколько с этим связано хладнокровной и расчетливой политики и борьбы за власть. Не знаю, надо ли воспринимать подобное отношение как драматичное, ребяческое или жуткое. - Ты глупо задирался, потому что… из-за меня?.. — в груди расползается огорчение. Вина и упрямство встают на ринге лицом к лицу, и не предугадаешь, кто победит и добьется своего. — Я заметил взгляды, — спокойно произносит Алекс. — И шушуканье… но пока никто не осмелился открыто напасть… — Тебя расстраивает такое поведение? — озабоченно спрашиваю я. — Нет, Бэмби, — улыбается он и быстро гладит меня по волосам. — Никогда не хотел быть школьной звездой. Единство класса всегда было сильным. Мы стояли друг за друга и были сплоченными. И это мне нравилось. Меня больше нервируют разговоры. Болтовня глупых людей, которые понятия не имеют, о чем они вообще говорят и что они с их сраными слухами, возможно, могут натворить… — А твои друзья? — Том мой друг, — решительно произносит он. — А остальные — нет? — Не все. — Хм… — В некоторых я немного разочаровался, — бормочет он. — Ян, например… Я цепенею. Ледяной холод устремляется по всему телу. Каплями сбегает по спине. Тонкие волоски на руках встают дыбом. — Ян? — спрашиваю я, пытаясь говорить как можно простодушнее. — Да, он подходил ко мне и задавал тупые вопросы. Он, похоже, хотел выведать, что из всех слухов о нас правда. Этого я от него никак не ожидал. Я думал, он один из тех, кто не будет делать проблему из болтовни. Я предполагал, что мы останемся друзьями. Но, похоже, сплетнями он интересуется точно так же, как и все остальные… Алекс сердито фыркает и слегка качает головой. Я взволнованно смотрю на него. — Что он спрашивал? — Мое сердце грохочет. — Да ничего… — уклончиво отвечает Алекс. Он не хочет мне говорить… — Я думал, — у меня в горле пересыхает, — что честность для тебя безумно важна… — Так и есть — со ссылкой на наши отношения, — самоуверенно заявляет он. — А тот разговор не имел ничего общего с нашими отношениями? — Как загипнотизированный я рассматриваю холодный мокрый асфальт. — Нет, в разговоре речь шла, по сути, об отношении и лояльности Яна ко мне. — Ты в этом уверен? — Да, — он чуть растерянно смотрит на меня. Я ощущаю сильные беспорядочные удары своего сердца в животе, груди, шее — везде одновременно. Слегка дрожа, останавливаюсь. Алекс озадаченно смотрит на меня. Сейчас, я должен ему сказать… я скажу ему… Господи, я боюсь! — Алекс, ты ошибаешься в своих предположениях, — хриплю я. — Ян интересуется нашими отношениями не потому, что любопытен или любит посплетничать… он… Как мне это сказать? Какие слова лучше всего объяснят произошедшее в погребе? Я хочу избежать недоразумений. Ох, пожалуйста, Алекс, не пойми меня неправильно. — Недавно… я захотел пить… — мой голос становится тише. Я откашливаюсь. — Мы с Яном были в погребе отца Тома. Я хотел взять пива, а Ян предложил помочь… когда мы там были одни… Взгляд Алекса становится холоднее, пытливее… у него зарождается подозрение… — Внезапно он сказал, что я ему нравлюсь, — выпаливаю я. — Он сказал, что считает меня милым, а отношения с Мэлли уже давно не те, что были. Алекс не реагирует. Пялится на меня и ждет. — Я был ужасно измотан всей ситуацией, а потом… Ян сказал, что ты утверждал, что я ни с кем не встречаюсь… это меня… я в некотором роде был ужасно обижен, и потом… — С сомнением смотрю на него. — Он меня поцеловал, и прежде чем я успел среагировать, совершенно внезапно в дверях появился Том. Он видел поцелуй и устроил мне разнос — из-за неверности и так далее, но я… — Ты лизался с Яном? — спрашивает он ледяным тоном. — Что? Нет! — я лихорадочно трясу головой. — Из-за того, что я не каждую свободную минуту провожу с тобой, ты тут же чувствуешь себя брошенным и… — Серебряный лунный свет подчеркивает сердитый блеск его серых глаз. — Что значит брошенным? — обрываю я его. — Ты весь вечер избегал меня. — Мне все еще нужно время для себя. Вообще-то, ты должен это знать. — Да? Правда? — зло спрашиваю я. — А сейчас? Сейчас тебе больше не надо времени для себя? Сейчас мне опять можно находиться поблизости? Короче, ты постоянно решаешь, когда мы вместе, а когда нет? Хм, тебе больше нравится держать меня рядом с собой, когда никто не может этого засечь. Как только кто-то рядом, ты избегаешь меня, тебе сразу требуется время и покой… — я говорю все громче. В груди болит. — А потом еще рассказываешь всем вокруг, что я ни с кем не встречаюсь… Какое у тебя для этого есть объяснение? Никакого, так я и думал. Ты просто стесняешься. Но чего? Меня или того факта, что я парень? Хм, думаю, это совместимые вещи, нет? — По моим щекам катятся горькие слезы. Откуда взялись эти сильные эмоции? Вот только что мы спокойно шли рука об руку по темным улицам. Полная гармония. А теперь? Эта обида внутри причиняет мне боль снаружи. Грудная клетка стонет под сильными ударами сердца и судорожно сжимается, так сильно подкатывает к горлу тошнота. — Нет, — низким голосом говорит Алекс. — Я не допущу, чтобы ты все валил на меня. Как насчет твоего нетерпения? Ты зациклен только на себе. «Ты хочешь сейчас…», «Ты не понимаешь…», «Тебе надо…». — Я? — рассерженно взвизгиваю я. — Кто в наших отношениях устанавливает правила? Кто определяет, когда и где мы видимся? Кто постоянно требует и ничего не отдает? Я как самый последний идиот бегаю за тобой, а в благодарность еще и получаю по морде. Мои друзья уже давно считают меня жалким неудачником… Он раздраженно треплет свои волосы, со стоном закидывает голову и ладонью проводит по лицу. — Требования? — рычит он. — Ты говоришь о требованиях? Именно ты? Ты не в состоянии поставить себя на место другого человека, ты не знаешь, что чувствуют другие… ты ожидаешь, что все отреагируют так, как ты хочешь. А ты можешь просто принять? Вещи, которые тебе не нравятся, просто принимать такими, каковы они есть? — он рассерженно смотрит на меня. — Не каждый имеет желание носиться и орать: «Я гей»! Не каждый лепит радужный флаг на лобовое стекло. — Потому что ты стыдишься… потому что ты трус… — зло шиплю я. — Нет, я не трус. Просто я считаю, что это никого не касается. Я не собираюсь в будущем прятаться, но и не вижу никакого смысла кому попало рассказывать о своей личной жизни. И меня также не интересует, что другие люди делают в свое «свободное время». Неважно кто: гетеро- или гомосексуалы, или лесби. Мне все равно. — А мне не все равно, — говорю я дрожащим голосом. — Мне не все равно, что ты от меня постоянно отрекаешься. Перед своими друзьями, в школе… нашей семьей… — И опять твой безграничный эгоизм, — рявкает Алекс, сердито сверкая глазами. — Не думаешь, что сейчас в нашей семье есть другие проблемы? Разрушился семилетний брак наших родителей. Моя мама невероятно унижена. Эмма и Тимми не понимают, почему их папа больше не живет с ними, а мама постоянно плачет. И Мария, и я потеряли человека, которого годами уважали, который был нашим отцом. Я доверял ему. Я думал, он никогда не причинит нам боли, как Маркус. Ясно, Йоахим не идеален, но он был надежным. Константой. Стабильной величиной в нашей жизни. Я сделал его взгляды своими, а теперь оказывается, что все, все на чем я основывался — одна гигантская карикатура… И вдобавок ко всему внезапно на пороге появляется мой настоящий отец и тоже оказывается не тем, кем всегда казался… Все поменялись ролями, и никто уже не понимает, куда ему деться и кто он, вообще-то… И ты переживаешь, потому что я не поцеловал тебя при встрече? Потому что получаешь недостаточно внимания? Его грудь лихорадочно поднимается и опускается. Он стоит, широко разведя руки, и с вызовом смотрит на меня. Горячие слезы сразу остывают на ледяном зимнем воздухе и, скатываясь по щекам, превращаются в холодные соленые капли воды. — Это несправедливо, — всхлипываю я. — Ты действительно так плохо обо мне думаешь? Конечно, я страдаю вместе с семьей. Я постоянно думаю о близнецах, пытаюсь помочь папе, приободряю Марию, и я бы очень хотел извиниться перед твоей матерью… но ты прав, большую часть времени я действительно думаю только о тебе. О том, как у тебя дела, что я могу для тебя сделать, как могу тебе помочь… я и правда недалекий, глупый человек, тут ты абсолютно прав. Но не волнуйся, никто тебя ни к чему не принуждает. Сейчас я оставлю тебя одного, и ты сможешь изваляться в жалости к себе. Этого у тебя никто не отнимет. Я разворачиваюсь и ухожу. Иду все быстрее. Теперь бегу. Он кричит мое имя. Я бегу еще быстрее. Мокрое лицо совсем замерзло. Слезы просто не иссякают. Перед глазами расплывается. Я почти ничего не вижу. Нога зависает над поребриком, я спотыкаюсь, пошатываюсь, чуть не падаю, но кое-как удерживаюсь. Задыхаясь, останавливаюсь. Перевожу дух. Прихожу в себя. Сердце по-прежнему скачет, слезы по-прежнему катятся. Грубым рукавом куртки тру мокрое лицо. Кожу тянет от высыхающих слез. Я безумно огорчен. Чего мы только друг другу не наговорили… Обвинения, так много обвинений. Обрывки слов повторяются в моей голове. Все время одни и те же. Снова и снова они причиняют одну и ту же боль. Он считает именно так, как сказал? Я считаю именно так, как сказал? Кто прав? Алекс? Я? Оба? Никто? Где беспристрастный судья, который вынесет приговор, оправдывающий одного и обвиняющий другого? Дрожа, иду дальше. Я не знаю эту улицу. И следующая тоже совершенно незнакома. Названия магазинов я никогда не слышал, плакаты на тумбах никогда не видел. Я не знаю, где я. Этот район мне неизвестен. Я иду в правильном направлении? Я уже совсем близко к квартире? Растерянный, грустный и испуганный бреду по темным переулкам. Что–то шуршит, вон там, за коробкой, за мусорным контейнером… Ускоряю шаг… Опять шелестит, двигается тень… потом писк… я замечаю крысиный хвост… От облегчения понижается пульс, и я смиряю свой быстрый шаг. После бега тело разогрелось, теперь холод возвращается. Чувствую его опять. В руках, ушах, зубах и носу. Я дрожу и ужасно мерзну. Домой. Где бы он ни был. Мне безразлично, мне все безразлично, главное наконец лечь и закрыть глаза. Спать — без снов. Опять шорох. На этот раз за спиной. Не шелест, не писк, не крыса. Шаги. Я слышу шаги. Они становятся быстрее. Пульс сразу же опять подскакивает. В ушах шумит. Паника. Она ударяет одновременно и в голову, и в живот. Кто там? Посреди ночи? Кто идет следом за мной? Мурашки бегут по шее, рукам, ногам. Мороз по коже. Я иду быстрее… и еще быстрее… Не решаюсь бросить взгляд через плечо. Не смотреть, лучше не смотреть. И зачем я убежал от Алекса? Ссора ссорой, а без него я больше никогда не найду дом… без него я точно пропаду… Я опять хочу вернуться в его объятия. Ох, Алекс. Меня пытаются догнать. Шаги становятся шире… быстрее… Голова кружится от страха. — Бэмби! На секунду сердце замирает. На секунду все останавливается… потом напряжение меня покидает, и тяжело дыша я останавливаюсь. Меня догоняет Алекс. — Почему ты убежал? — запыхавшись, укоризненно спрашивает он. — Ты испугал меня. Ты вел себя подло, — шепчу я, глядя под ноги. — Ты говоришь о ссоре или о твоем бегстве? — И о том, и о другом… Не могу посмотреть на него. Слова, его упреки… как на повторе проносятся в голове. Постоянно воспроизводятся, постоянно звучат в моих ушах. Это причиняет боль. Мучает. Не хочу быть рядом с ним, но и не отваживаюсь один отправиться домой… ужасно, знаю. Понятия не имею, сколько времени я просто стою, мучимый печальными мыслями, но в какой-то момент освобождаюсь от оцепенения и, удивленно подняв глаза, смотрю прямо в лицо Алекса. Его руки лежат на моих плечах. Он придвигается ближе. Его тело уже почти касается моего. Сантиметр разделяет наши лица. Темно, но все же я его ясно вижу. Всего его. Глаза, рот, нос, щеки, подбородок, лоб, брови, ресницы, маленькую родинку… Поцелуй равен спасению. Я опять ощущаю желание заплакать. Его губы ласкают мои. Верхняя губа касается верхней, нижняя — нижней. Теплое дыхание… жаркое дыхание. Легкий поцелуй. Эта искра отчаяния… Я обнимаю его за пояс, вжимаюсь лицом в шею. — Я… — всхлипываю я, не зная, что вообще хочу сказать. Его ладони гладят мои волосы, плечи, спину, руки, опять плечи и наконец мокрые щеки. — Не плачь, — ласково шепчет он. — Я не хочу, чтобы ты плакал. — Я… — снова пытаюсь что-то сказать я. Алекс целует меня в лоб. Крепко прижимается губами к моим волосам. — Прости, если сделал больно… я многое сделал неправильно… — Алекс… — обессиленно бормочу я и в отчаянии хватаюсь за него. — Отведи меня домой. В половине пятого утра мы наконец стоим перед моим домом. Чувствую себя скверно. Окоченевший и мертвый от усталости, жмусь к Алексу. Мы долго молчали. Слов и так уже было сказано достаточно. Да нам и не надо говорить друг с другом, чтобы понять, как сильно мы оба сожалеем о нашей ссоре. Даже если никто из нас и не готов взять назад свои высказывания и обвинения. Мы останавливаемся. Возможно, мы оба знаем, что каждая из сторон имеет свою собственную правду, но скрывает ее. Отвратительную правду. Но все же правду. Алекс все время обнимает меня за плечи и держится как можно ближе ко мне. Каждый разделяющий нас сантиметр мешает нам. Мы хотим ликвидировать любое, даже самое маленькое расстояние. Близость. Абсолютная близость. Исцелить внутренние раны внешней нежностью… такое вообще возможно? С удовольствием бы выяснил. С удовольствием бы с ним переспал. Но не сегодня ночью. — Ну что ж… — наконец шепчу я, сам удивляясь, что мой голос звучит так хрипло. — Ну что ж… — Он стоит передо мной, бросает быстрый взгляд на фасад старого дома, потом опять на меня. Он обводит кончиками пальцев контур моих бровей… — Что будешь теперь делать? — Что ты имеешь в виду? — тихо спрашивает он. — Что буду делать с чем? Семьей, школой… тобой?.. Я киваю. Алекс улыбается. — Понятия не имею, понятия не имею и целовать. Опять крепко хватаюсь за него, когда наши губы соприкасаются. Отчаяние еще тут, но его теперь сминает страсть. Наши языки соприкасаются. Толкаются, трутся, поглаживают, ласкают. Его руки зарываются в мои волосы. Он наклоняет мою голову, придавая нашему поцелую большую глубину. Я сейчас упаду… если не буду аккуратен, то упаду… Когда мы отрываемся друг от друга, его губы влажно блестят в лунном свете. — Тебе пора… уже поздно… э, рано… ты должен идти домой… — задыхаясь, бормочу я. — Гонишь меня? Сейчас? А если я потеряюсь? — улыбаясь, спрашивает он. — Я думал, ты знаешь дорогу… — Да… к тебе… я знаю дорогу к тебе… — Он целует верхнюю губу. Мое сердце бешено колотится. Жар приливает к щекам, окрашивая их красным. Жар опускается все глубже, ниже, к пояснице… — Но… — шепчу я. — Что «но»? — Ты не можешь… дети спят в моей кровати, и папа дома… — Неважно. — Алекс, что если… — Никаких если! — он прижимается лбом к моему лбу. — Я не позволю, чтобы кто-то встал между нами. Ни Йоахим, ни Ян, ни кто-то еще… От волнения закрываю глаза и чувствую его нежные поцелуи на своих веках, бровях, кончике носа. Я дрожу от его слов или от приятных прикосновений? Алекс берет меня за руку и тянет в сторону входной двери. — Ключи? — Он протягивает руку. — Держи. — Я передаю ему позвякивающую связку. — Но… мы не можем… только спать, без… Я рад, что сумрак подъезда скрывает моя покрасневшие щеки. — Пошли, — звучит его ответ. Он улыбается. Я его не вижу. — Включи свет! — шепотом прошу я. — Нет. — Он опять усмехается. Его рука ощупью находит мою ладонь. Он ведет меня вверх по лестнице. Я иду следом. С каждым шагом в теле растет возбуждение. Желание близости, удовлетворения становится все сильнее. Другое место, мы одни, секс… Последние ступеньки преодолены. Он обнимает меня. Мы снова целуемся. Мои колени становятся мягкими … как масло или резина. Я чуть не теряю равновесие, пошатываюсь, прислоняюсь к нему, даю себя поддержать. Держи меня! Шершавый язык вылизывает мой кадык, касается правой мочки, оказывается в моем рту и направляется к левому уху. Я ничего не вижу, теряю контроль. Губы, язык и руки повсюду, они владеют мною… он владеет мной. За спиной внезапно оказывается дверь. Я благодарен за опору. Со стоном закидываю голову, наслаждаюсь губами на своей шее и рассеянно поглаживаю мягкие, как шелк, волосы. Ловкие пальцы Алекса расстегивают молнию на моей куртке. Ощупывают и требовательно забираются под мой свитер. Находят пупок, нахально обводят его, толкаются. Снова не могу сдержаться, тяжело дышу. Я парю. — Надо зайти, — шепчет он мне в губы. — Да… хорошо… — Не шуми! Я киваю. Алекс открывает входную дверь. Осторожно, на цыпочках прокрадываемся внутрь. В квартире нас встречает черная как смоль темнота. Как только дверь тихо закрывается, мы опять падаем в объятия друг друга. Как пьяные крепко хватаемся один за другого. Жадно, отчаянно… и все же полные надежды. Обувь скинута. Куртки падают на пол. Жар остается. Нам по-прежнему слишком жарко. Но нам нельзя поддаваться этому желанию… не сегодня ночью, не в этой квартире… — Алекс, — возбужденно выдыхаю я, когда чувствую его руки на своих ягодицах. — Дети… папа… они нас услышат… — Не услышат, если будешь послушным и тихим, — хрипит он низким голосом. — Я не знаю… — робко шепчу я. — Может, лучше я все же посплю в комнате у близнецов… — Глупости! — он подталкивает меня по узкому коридору. Гостиная. В большое окно заглядывает луна, освещая комнату холодным светом. В дверь гостиной вставлен ключ. Алекс сперва закрывает ее, а потом еще и дверь на кухню. — Теперь чувствуешь себя спокойнее? — усмехаясь, спрашивает он. — Нет, — качаю я головой. — Доверься мне, — шепчет он. — Я доверяю, но… — Никаких «но». — Он убирает с моего лица длинные волосы. — Не могу больше ждать… Поэтому он больше и не ждет. Напряжение сегодняшнего дня, алкоголь, стресс, происшествие с Яном и Томом и, конечно, бурная ссора с Алексом и наше горячее примирение — это уже перебор для меня. Я больше не могу думать. Рушится мое сопротивление, если только оно когда-либо действительно существовало… Мир расплывается, становится размытым и нечетким. Уже ничего не понимаю, но ощущаю все. Алекс подводит меня к кожаному дивану. Из простыней, подушек и одеял папа обустроил мне настоящее спальное место, на которое я как раз и падаю. Целуя и лаская, Алекс склоняется надо мной. Кажется, что каждый сантиметр моего тела внезапно становится эрогенной зоной. Я сильно кусаю губы, чтобы не стонать слишком громко. Мы с трудом разрываем объятия. Он лишь на секунду распрямляется, чтобы через голову снять свитер и стянуть джемпер с меня. Лунный свет эффектно играет на светлой коже торса, подчеркивая красоту Алекса. Я целую его грудь, целую и лижу соски. Я не прерываюсь даже тогда, когда он переворачивается на спину и я склоняюсь над ним. Где верх, где низ? В моем восприятии такие мелочи уже не играют вообще никакой роли. Алекс тяжело дышит, когда я посасываю его соски. То один, то другой. Диван скрипит, стоит нам пошевелиться… а шевелимся мы много. Губы ищут губы, руки доводят до исступления, гладят, ощупывают и дотрагиваются. Они хотят владеть, чувствовать, что другой действительно существует, рядом… Я сильно закусываю нижнюю губу, когда Алекс расстёгивает мои джинсы и стягивает их на бедра. Неловко выскальзываю из штанин и кидаю брюки на пол. Дрожа от возбуждения, нависаю над ним, стоя на коленях на старом диване. Алекс расслабленно смотрит на меня. Его глаза блестят. От жара, поднимающегося изнутри, горят уши. Он часто меня рассматривал, но все же каждый раз мне чуточку неловко. Его пальцы кружат по моей груди, легко как перышко, очень нежно. Они медленно спускаются вниз. Будто изучая, касаются пупка, потом обводят тазовые косточки… и наконец добираются до моего полностью эрегированного члена. Он легонько проводит пару раз вверх и вниз рукой… поглаживает головку… Я дрожу. Захлёбываясь воздухом, стискиваю зубы, чтобы подавить стоны. Мое чувство равновесия из-за выпитого алкоголя и усталости и так давно подпорчено, а возбуждающие прикосновения к члену меня окончательно доканывают. Пошатнувшись, я падаю вперед, в руки Алекса. Он меня ловит, затаскивает к себе на колени. — Не раскисай, Бэмби, — усмехается он. — Я не раскисаю, — тяжело дыша, утыкаюсь лицом в его мягкие волосы. — Ага, — тихо смеется он. Его ладони большими круговыми движениями поглаживают мою спину. — Был напряженный вечер, — бормочет Алекс. — Да, — шепчу я. — Не хочу больше никаких волнений. — Странная твердость в его голосе как-то не подходит к ситуации. — Я тоже, — бормочу я и устало целую его шею. — Хватит нам постоянно ориентироваться на желания других, с меня довольно… Что это значит? Я его не понимаю? Растерянно смотрю на него. — Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваю я. Он убирает с моего лица растрепанные волосы и улыбается. — Все в порядке, Бэмби… все хорошо… Его поцелуй крепкий и страстный. Его язык у меня во рту… мой у него… они встречаются… Мой член прижат к его голому животу, его руки со знанием дела массируют мою задницу. Я пытаюсь сосредоточиться на поцелуе, когда пальцы Алекса, скользнув в ложбинку, поглаживают по входу. Поцелуй… его зубы на моей нижней губе… пальцы медленно, очень медленно вдавливаются в меня… кончик его языка толкается в мой… один палец осторожно проникает внутрь… чуть-чуть больно, без смазки… — Ложись! — хрипло шепчет он. — На бок! Всем телом содрогаюсь от возбуждения, когда соскальзываю с его коленей. Делаю, что он просит. Алекс наконец освобождается от джинсов, и по высокой дуге они летят на пол. — У тебя есть презерватив? — спрашиваю я. — Да. Диван узкий. Алекс устраивается позади меня… чувствую, как ко мне прижимается его твердый пенис… Я закрываю глаза… Горячее дыхание согревает мой затылок, мягкие губы целуют шею, плечи, спину… не пропускают ни сантиметра… все принадлежит им, они хотят пометить меня повсюду… Пальцы Алекса, протиснувшись между моих ягодиц, настойчиво массируют маленькое отверстие. Ощущаю их подрагивание и опять подавляю стон. Пальцы скользят во мне. Немного больно, в основном, когда за первым следует второй и третий… — У меня нет смазки, прости! — извиняется Алекс и целует меня в щеку. — Ничего страшного, — вру я, пытаясь расслабиться. Тихо вздыхая, еще теснее придвигаюсь к нему, к его груди. Желаю абсолютного контакта тел… полной близости… — Все в порядке? — чуть запыхавшись, спрашивает он. Я киваю, не открывая глаз, и зависаю где-то между здесь и сейчас. Пальцы исчезают, контакт тел на секунду разрывается. Алекс возится с упаковкой презерватива. Диван чуть поскрипывает под ним, пока он устраивается удобнее. Еле терплю и с облегчением выдыхаю, когда наконец чувствую у своего ануса головку его члена. Он медленно толкается… немного тянет и жжет… Я вжимаюсь лицом в подушку, чтобы приглушить стоны. Горячее дыхание Алекса касается моей шеи. Он прижимается лбом к моему затылку… прерывисто дышит… Потом проникает в меня… глубже… глубже… И я уже ни о чем не думаю… уже все забываю… уже ничего не помню… Только чувствую. Каждой клеточкой. Отлично чувствую. Мы на миг застываем в этой позиции. Тесно прижимаемся друг к другу и тихо постанываем, почти беззвучно. Мы связаны друг с другом… Потом он начинает двигаться. И я опять вжимаюсь лицом в подушку. Небеса… или ад… Так круто, так хорошо. Каждый толчок приближает меня к избавлению. Я торопливо тянусь к своему члену. Он слегка подрагивает, когда я обхватываю его рукой и с силой поглаживаю, растирая по всей длине капельки смазки. Алекс еще теснее прижимает меня к себе. Его сердце бешено колотится… я так ясно это ощущаю. Его грудь покрывает тонкая пленка испарины, которая смешивается с моей. Толчки становятся быстрее… я двигаю рукой в его ритме. Быстрее… глубже… сильнее… Шлепки кожи об кожу, его бедра у моей задницы… поскрипывание старого дивана… и сдавленное дыхание. Ритм ускоряется. Кровь кипит. Жар. Горю… я горю… Повсюду зудит и щекочет… покалывает и бьется… Я кончаю. Дрожа, изливаюсь в свою руку. Мое тело сводит судорогой. Алекс сбивается с ритма… его движения становятся хаотичными… он прижимается ко мне… последний раз… и тоже кончает… Бесконечно удовлетворенные, мы просто лежим. Не шевелясь. Мы оба наслаждаемся приятным теплым послевкусием… Истинное счастье… я так счастлив… Я люблю тебя, Алекс. Он тихо урчит. Потом отрывается от меня, некоторое время возится в темноте и наконец протягивает мне платок. Я кое-как вытираюсь. Надо быстро принять душ, прежде чем папа и близнецы проснуться… и тут, конечно, тоже прибраться… Мои конечности такие тяжелые. Я безумно устал. Алекс опять прижимается к моей спине. Его руки обвиваются вокруг меня. Длинные пальцы нежно поглаживают меня по животу. — Думаю, тебе лучше уйти… — тихо бормочу я. — Было бы неплохо, — соглашается он. Я слегка киваю. Он целует меня в затылок. И я засыпаю. — ТОБИ! Я мигаю. Где я? — ТОБИАС! Светлая комната… гостиная… плоский телевизор, диски на полу и рядом полусобранная полка из Икеи… — Что случилось? Ответь мне! Одежда разбросана по полу. Бумажные салфетки… Я растерянно тру глаза и в недоумении поднимаю голову. Из-под одеяла выглядывает светловолосая макушка. Алекс. — Тоби, открой сейчас же дверь! — требует папа. Все вспоминается. Все. Вечеринка, ссора, примирение, секс… папа. — Я… — слегка запаниковав, кричу я. — Уже иду. Резко трясу Алекса за плечо. Он возмущенно мычит. — Давай вставай! — шепчу я и суматошно перебираюсь через него. Шмотки, где мои шмотки? Где мои штаны, черт возьми. — Что случилось? — не успокаивается папа. — Да ничего, просто не могу найти ключи… Но зато нашел наконец джинсы. С облегчением натягиваю их на себя. Алекс сонно осматривается и зевая чешет затылок. Похоже, он еще не понял всю серьезность ситуации. — Алекс, — нервно шепчу я. — Ты должен сматывать! — Хм, хочешь, чтобы я выпрыгнул в окно, или что ты имеешь в виду? — он опять зевает. — Не говори ерунды… как ты собираешься это объяснять? — Я натягиваю свитер. — Инопланетяне, — расслабленно заявляет Алекс и хватает трусы. — ТОБИ! — папа постепенно теряет терпение. — Ага! — раздраженно отвечаю я. Алекс глубоко вздыхает, потом встает и идет к двери. Он поворачивает ключ в замке. Мне становится дурно. Папа сразу же распахивает дверь. — Тоби, почему… — потом он видит Алекса и замолкает. — Доброе утро, пап, — взвизгиваю я. Вообще-то, я хотел сказать это радостно, но прозвучало чуть-чуть истерично. — Мы хотели сделать сюрприз и приготовить для тебя и малышей завтрак. Папа подозрительно смотрит на меня. — Тогда вы опоздали. Скоро девять. — Ой, — придурковато ойкаю я. — Вечеринка все никак не заканчивалась. Но было весело. Были очень вкусные маффины и караоке… но я не пел… Ни папа, ни Алекс особо не обращают на меня внимания. Алекс не спеша одевается, пока папа растерянно поглядывает на его. — А ты? Что ты тут делаешь, Алекс? — Тебе мешает, что я у тебя дома? — Алекс бросает на него холодный взгляд. — Что? Нет, конечно, нет, — сразу успокаивает его папа. — Просто я удивлён… Алекс не отвечает. С неприязненным видом он подбирает свои носки. — А поскольку вечеринка поздно закончилась, ты уже и не поехал домой, или типа того? — папа пытается вести беседу. — Типа того, — говорит Алекс. — И поэтому ты спал у Тоби… — улыбается папа. — Нет. — Алекс медленно распрямляется и уверенно смотрит папе в глаза. — Я спал с Тоби. Я испуганно вздрагиваю. Меня будто обухом по голове ударило. Я потрясен и бледен даже сильнее, чем папа. — Что? — тихо спрашивает тот, уставившись на Алекса. — Я сказал: я спал с Тоби, — очень спокойно повторяет Алекс. — Тебя это беспокоит? Молчание. Алекс с вопросом смотрит на папу. — Ничего не скажешь? До папы, похоже, все еще не доходит. — Но… ты же не… — Я не тот, кем ты меня всегда считал. Да. Шокирующе, правда? Годами имеешь определенное представление о человеке и вот… жизнь жестока, — его голос сочится издевательством. Папа лишь качает головой, как знак, что он не понимает. — Вы же братья… — наконец бормочет он. Алекс смеется. Невеселым смехом. — Прошу, не выставляй себя на посмешище. Эта семья сплошная карикатура. Или, лучше сказать, была. Сейчас она даже такой больше не является. В отчаянии папа поворачивает голову и смотрит на меня. Должно быть, я выгляжу точно так же испуганно и бледно, как и он, потому что его взгляд сразу становится озабоченным. — Я хочу, чтобы ты ушел, — наконец тихо бормочет он. — Что? — чуть удивленно спрашивает Алекс. — Уйди! Покинь эту квартиру и оставь в покое моего сына! Теперь Алекс открывает рот от удивления. Он смотрит на меня, но я не в состоянии ответить на его взгляд. Я в полной растерянности и мне безумно плохо. Почему он это только что сделал? Если он хотел открыться, почему тогда сперва не поговорил со мной? Почему здесь и сейчас? Прошлая ночь было всего лишь розыгрышем? Думаю, меня сейчас вытошнит… Фыркнув, Алекс хватает вещи и идет в сторону двери. — Бэмби? — шепотом просит он, проходя мимо меня. Я не реагирую. — Ну ладно… — обиженно бурчит Алекс. — Я тебе позвоню … Я выполняю легкий кивок головой. Потом он уходит. И папа, и я молчим. * Простите, но он хочет уйти и заняться со мной сексом *Добрый вечер. Как дела? * До свидания; Брат Жак ты спишь (детская песенка); это война; такова жизнь и хотите переспать со мной… * Шутник *Швабинг — исторический район на севере Мюнхена, самый густонаселённый район города