Хаос-Принц

Я просыпаюсь. Вокруг очень тихо. Не открывая глаз, поворачиваюсь на бок. В комнате еще темно. Или уже темно, не понимаю. Не знаю, сколько времени. Чтобы посмотреть на будильник, надо открыть глаза. Сколько я проспал? Чувствую себя отдохнувшим. Полностью отдохнувшим. Тихо вздыхая, заползаю чуть глубже под теплое одеяло. Хм, так приятно. Мама на кухне поет «Moon River». Это значит, в данный момент она моет посуду. Дело в том, что «Moon River» - ее песня для мытья посуды. И на самом деле, я слышу грохот тарелок и чашек и шум воды. Она сейчас придёт меня будить? Возможно, она и кофе уже сварила? Я прислушиваюсь к клокотанию машины и высовываю нос из-под одеяла, чтобы принюхаться. Действительно, пахнет свежим кофе. Счастливо улыбаясь, опять опускаю голову на подушку. Что сегодня за день? Как-то совсем потерял чувство времени. Выходные? Скорее всего, иначе бы я уже давно проснулся и ехал в школу. На велосипеде. Марио, Тина и я всегда ездим на велосипеде. Марио заезжает за мной, а потом мы вместе катим за Тиной. От нее до школы рукой подать. Если выходные, то скоро зайдут Инге и Вивьенн. И, вероятно, бабушка. Инге совершенно точно опять будет обсуждать детектив, который смотрела вчера вечером по телевизору. Она смотрит этот сериал только из-за того, что втихаря обожает актера, играющего комиссара. У него красивое лицо. Когда Инге рассказывает какую-то историю, то принципиально никогда не придерживается хронологии событий. Она из тех людей, что изюминку анекдота выкладывает в первую очередь. Я считаю ее забавной. Мне нравится ее слушать, даже если это чуть-чуть утомительно. Маму и Вивьенн не раздражают чудачества подруги. Да и это было бы придиркой, потому что у них самих полно недостатков. Вивьенн склонна к преувеличениям или, точнее, к приукрашиванию превосходной степени. Если молодой мужчина лет двадцати, сидя в своем ярко-красном Феррари, заговорил с ней на улице и пригласил в пятизвездочный ресторан на бокал красного вина, то исходить надо из того, что правда выглядит менее шикарно. Вероятно, под господином подразумевается мужчина хорошо за сорок, который еле тащился за ней на своем оранжево-красном десятилетнем Форде фокусе и с сильным итальянским акцентом громко спрашивал, не хочет ли она выпить пива и съесть порцию картошки фри в ближайшей забегаловке. Мамин недостаток — это ее отчасти почти беспощадная честность. Она всегда говорит то, что думает. Даже тогда, когда это более чем неуместно. Этой своей манерой она уже не раз доводила меня до серьезных проблем. Про многочисленные конфузы и компрометирующие ситуации я даже упоминать не буду. Вот однажды, например, на школьном празднике мама прямо в лицо заявила моей учительнице по географии, что считает ее чрезвычайно неквалифицированной педагогической катастрофой. С этого дня мне приходилось почти на каждом уроке географии выходить к доске и перечислять все страны, входящие в ЕС. В другой раз мы были в магазине, и мама спросила продавца в газетном киоске, есть ли у него журналы для геев. Ее сын — это был я, четырнадцатилетний, на грани истерики, — собственно говоря, гей и очень интересуется такими вещами. Ах, и журнальчик спокойно может быть слегка порнографическим — эротика полезна для развития. И поскольку эротика так полезна, а мама всегда очень беспокоилась о моем здоровье, на мое пятнадцатилетие она подарила мне мое самое первое гейское порно. Я сидел среди моих друзей — двенадцать мальчиков и девочек из класса, — когда раскрыл пакетик… Но в сущности, она вполне нормальная, моя мама. Мы любим друг друга, и это самое главное. Я с наслаждением потягиваюсь и решаю все же встать и спуститься вниз. Я усядусь в нашей яркой веселенькой кухне, буду пить кофе и наблюдать, как мама занимается домашними делами. Мы поболтаем, пошутим и посмеемся. Мама наверняка опять начнет рассказывать про фрау Зибенталер, нашу придурковатую соседку, которая с двумя малолетними детьми и придурковатым мужем живет наискосок от нас. Она из тех идеальных маленьких домохозяюшек, которые каждый день ходят в магазин, вытирают пыль и в полдень готовят обед, чтобы ровно в половине первого у муженька на столе стояла еда. Она постоянно сокрушается, что наш заросший и уродливый сад портит вид из ее кухонного окна. Не все могут ползать с маникюрными ножницами по газону и выстригать каждую травинку. Мама подслушала, как эта тупая курица судачила с фрау Айнзеле. Возможно, они планировали добрососедский бойкот или акцию по сбору подписей, или еще что. Бабушка заявила, что, если они собирают подписи, она непременно примет участие: мама действительно могла бы подстричь газон. Мы не так чтобы безумно любимы нашими соседями. При этом мы не имеем ничего против этих людей и их весьма однообразной и скучной жизни. Я-то уж три раза не имею. Мне все они совершенно безразличны… ну ладно, не все. Я усмехаюсь. Хорошо бы, Ким был сейчас дома. Иногда он заезжает по выходным в гости к родителям. Он сейчас учится в Берлине. Я всегда считал Кима классным… реально классным. Я думаю о Киме и многих часах, проведенных на краю спортивной площадки. Он играл в футбол, а я смотрел. Иногда он улыбался мне. Я усмехаюсь еще шире. Это всегда было очень красиво. Перед глазами встает лицо Кима, его улыбка, его глаза… его тренированное тело… Хм… но что-то волнение не такое сильное, как обычно… Мысль о возможной встрече с Кимом внезапно не вызывает в груди бурю радости… Очень странно. Ну да и фиг с ним. В любом случае сейчас пойду к маме, мы с ней позавтракаем, и потом позвоню Тине и Марио. Может, покатаемся с ними чуть-чуть на велосипеде по окрестностям. Отличный план. Отличная жизнь. Все как всегда. Медленно переворачиваюсь на спину. Мои глаза еще по-прежнему закрыты. Разнеженный и расслабленный, валяюсь в мягкой кровати. Спокойное сердцебиение. Глубокое дыхание. Душевный покой. Душевный покой? Хм, не совсем… Прислушиваюсь к смутному ощущению в груди. Оно не дает себя ни описать, ни классифицировать. «Чего-то не хватает!» Да, точно. Чего-то не хватает… но вот чего? Я что-то забыл? Что-то еще хотел сделать? Я открываю глаза. В комнате темно. Отсутствует какая-то часть меня. Я не полный. Потом меня будто ослепительной молнией озаряет. Я сажусь в кровати. Алекс. По спине скачут мурашки. Я ведь уже вовсе не в Гамбурге. Я уже не маленький мальчик, беззаботно живущий в теплом безопасном материнском гнезде и не думающий о завтрашнем дне. Теперь я живу в Мюнхене. Со своим отцом, семьей, которая только кажется правильной, новыми друзьями, огромным хаосом и настолько большой любовью в груди, что я отчасти боюсь, не разорвет ли она меня изнутри. Дверь в комнату открывается. Мама просовывает голову в проем и впускает яркий луч света. — Эй, соня, проснулся? — Мам, это взаправду ты? — сонно шепчу я. — Нет, это голограмма… — усмехается мама. — Мы в Гамбурге? — Ты еще толком не проснулся, малыш, — смеясь, она качает головой. — Нет, мы уже не в Гамбурге… к сожалению. Или ты видишь за окном свою огромную яблоню? Нет. За окном лишь грязный старый внутренний двор, в котором воняет кошачьей мочой. — Фууу. — Точно. Она подходит ко мне, садится на край кровати и кладет руку мне на лоб. — Как ты? Лучше? — Да, — киваю я. И в самом деле, суставы не ломит и горло почти не болит. — Ты и выглядишь сегодня намного лучше, — радостно говорит мама. — Уже не похож на заплесневевший кусок сыра. — Спасибо. Зевая, тру глаза, прогоняя сон. — Завтрак готов? — Да. — Она встает. — Поторопись, а то кофе остынет. — Холодный кофе делает красивым. — Красивее уже некуда, — улыбается она и закрывает за собой дверь. Медленно выбираюсь из кровати. Мигнув, будильник показывает время — девять утра. Суббота. Я опять зеваю. Шлепаю в ванную под мамино пение. Она кружит в танце по кухне и напевает „Wild world“ Кэта Стивенса. Нам обоим нравится эта песня. Мама раньше всегда мне ее пела. Умывшись и приведя себя в порядок, несколько минут спустя я плетусь в гостиную. Мама устроила ужасный беспорядок. Повсюду высятся горы белья. Посреди гостиной стоит гладильная доска, над обеденным столом наискосок натянута бельевая веревка. На ней вперемешку висят мои трусы и носки. — Это что? — спрашиваю я, указывая на вещи, с которых капает вода. — Твои трусы с милыми маленькими медвежатами, — говорит мама. — Это я знаю, спасибо. — Фыркнув, я качаю головой, твердо решив как можно скорее купить новое нижнее белье. — Я имею в виду, что ты тут делаешь? — Глажу, — отвечает она, взмахнув утюгом. — Но почему? — Почему? — она многозначительно вскидывает бровь. — Тобичка, если я не сделаю, то кто? Ты? Или твой отец? Не думаю. Она водит шипящим утюгом по одной из папиных рубашек. При этом исчезает пара складок и появляется вдвое больше новых. Я достаю из кухонного шкафчика чашку, наполняю ее испускающим пар кофе и добавляю чуточку молока. Первый глоток всегда самый лучший. Горячий и ароматный, он касается языка, оживляет вкусовые рецепторы, пробуждает маленькие серые клетки в голове и побуждает кровь бежать быстрее. От наслаждения закрываю глаза. Довольный, опускаюсь на один из барных стульев и наблюдаю за мамой, которая умудряется загладить складки даже на галстуке. — Где папа? — спрашиваю ее. — Полчаса назад ему позвонили — коллега или друг… или друг-коллега, не знаю. Ему, кажется, нужна помощь в ремонте… помощник заболел, вроде бы. — Она не глядя бросает галстук в большую кучу. — Возможно, это была неправда, и он встречается со своей следующей подружкой… Я бросаю на нее сердитый взгляд. — Не говори так. Ты знаешь, у него нет никакого романа… и он очень сожалеет из-за истории с Ясмин. — Мда, иногда сожаления недостаточно… — мама многозначительно вздыхает. У меня нет ни малейшего желания опять обсуждать эту тему. Она всегда будет видеть в папе только зло. В этой истории он козел отпущения, и, собственно говоря, мама даже немного радуется его провалу… Она начинает гладить мое нижнее белье, напевая Purple rain Принса. Мама очень странный музыкальный автомат… Никуда не торопясь, насыпаю себе миску хлопьев и заливаю их молоком. — Ой, пока не забыла, — внезапно говорит мама. — Звонил Марк. Он просто поинтересовался, как ты сегодня себя чувствуешь. Я сказала ему, ты еще спишь и пускаешь слюни от удовольствия. — Я не пускаю слюни, — возмущаюсь я. — Пускаешь, пускаешь. — Не пускаю. — Пускаешь. — Нет. — Да. Мама усмехается. Ну а я сильно краснею. Обидевшись, жую свои хлопья и горячо надеюсь, что она всего лишь подкалывала меня… что же подумает обо мне Алекс, если я, пуская слюни, буду лежать рядом с ним… Очень эротично. — Так или иначе, — говорит мама, — Марк передает тебе привет, и ты можешь ему позвонить. — Так и сделаю. Еще кто-нибудь звонил? — Нет… но Алекс просил передать, он заедет за тобой в четыре. — Она рассматривает два носка, которые совершенно точно не являются парой. — Постепенно начинаю себя чувствовать твоим личным почтовым голубем… что собираетесь сегодня делать, вы с Алексом? Я пожимаю плечами. — Ничего особенного, просто пройдемся по магазинам, а потом еще встретимся с парой друзей… Ничего особенного. Я делаю это с легкостью. Пожимая плечами и слегка скучающим голосом. Ничего особенного. Просто лгу. Внутри взрываются фейерверки. Последние дни мы несколько раз созванивались друг с другом. В четверг и пятницу я тоже остался дома, чтобы полностью выздороветь от простуды. Алекс иногда звонил во время пятиминутных перемен и рассказывал о муках скучных школьных будней. Я валялся на кожаном диване, пил горячий чай с мятой и слушал его низкий голос. Когда я закрывал глаза, то видел его перед собой. Курит, стоя на углу дома, скрытый кустами и деревьями. Черное пальто подчеркивает стройную высокую фигуру. Он прижимает к уху телефон и то и дело откидывает со лба блестящие прядки волос, которые треплет холодный ветер. Вчера вечером он меня спросил, достаточно ли я оклемался, чтобы сходить с ним сегодня куда-нибудь. Конечно, я дал добро. Алекс и я. Настоящее свидание. На душе стало легко до головокружения. — Я ей сказал, — внезапно произнес он. — Что? Кому? — Маме… я ей сказал, что… просто все… — У него был тихий голос. — Правда? — взволнованно спросил я. — И… что она… как она отреагировала? Он ответил не сразу. Проклиная дурацкий телефон, я мечтал лишь о том, чтобы сейчас смотреть ему в глаза. — Она… — Алекс помедлил, кажется размышляя. — Я не знаю, правильно ли она поняла… — Как это? — я растерялся. — Ты говорил загадками? Чего там не понять-то? — Откуда я знаю? — сердито прошипел он. — Я прямо в лицо ей сказал, что я гей и… мы с тобой встречаемся… Я не мог ничего поделать с блаженной улыбкой на своих губах. — Но она как-то толком и не отреагировала на это известие. Просто посмотрела на меня и потом сказала «Ага» и «Ну ладно». Я сильно прикусил верхнюю губу, чтобы подавить смешок. — Вероятно, она была в шоке. Алекс тяжело вздохнул. — Вероятно. Я знаю, насколько тяжело для него в эти трудные времена доставлять своей матери еще больше хлопот. Однако Беттина во время моего каминг-аута доказала, что в принципе ничего не имеет против гомосексуалов. Ее взгляды только немного стереотипны. — Возможно, она боится, что теперь ты будешь болтаться по округе в узких черных кожаных штанах и говорить в нос высоким голосом. — Это не смешно, Бэмби, — угрюмо пробубнил Алекс. — Нет, не смешно, конечно, — усмехнулся я. Мама берет в руки папины боксеры. Двумя пальцами держит подальше от себя черную материю и рассматривает с легким отвращением. — …слишком большие… — тихо бормочет она. — …наверняка он их набивает… — Мам, — громко кричу я и затыкаю руками уши. — Не надо, пожалуйста. — Что такое? — Она пожимает плечами, делает невинный вид и отбрасывает трусы подальше от себя. Они приземляются на гору одежды. — Трусы от Кельвина Кляйна… — мама фыркает. — Запомни, малыш, если твой мужчина уделает слишком много внимания нижнему белью, он тебе не верен. Странная логика, которую я реально не могу понять, но ничего страшного. — Запомню, — чавкаю я с набитым ртом. — В будущем только семейники… Мама смеется. — Кстати про семейники, как дела с Алексом? — Хорошо, — улыбаюсь я. — Папа уже пережил шок столетия? — Счастья он не испытал, — признаюсь я. Папа, пожалуй, с удовольствием купил бы мне милые плюшевые кандалы на ногу и приковал к батарее — для того чтобы помешать нежелательной встрече с Алексом, разумеется, — но этого маме лучше не рассказывать. — Как дела у Беттины? — Я сползаю с табурета и ставлю пустую миску в мойку. — Хорошо, — говорит мама и отшвыривает в сторону еще одни папины трусы. — Алекс мне вчера рассказал, что ее реакция на его признание была очень необычной. Мама усмехается. — Она не поверила. — Нет? — Нет. Вчера ночью — должно быть, где-то в половине третьего — она внезапно появилась у меня в комнате. В ночной рубашке и совершенно растерянная. Она разбудила меня и сказала: «Алекс гей и встречается с Тоби!». Я кивнула и ответила, что уже давно знаю. Она в ужасе посмотрела на меня и заявила, что не была уверена, не приснилось ли ей это. Потом немного помолчала и наконец пробормотала, что теперь кое-что имеет смысл… Между тем она приняла это. — Слава богу, — бормочу я. Алекс придает огромное значение мнению своей матери. Он хочет, чтобы Беттина им гордилась и поддерживала его решения. Ее разочарование — его величайшее наказание. — Тобиас? — мама упирает руки в боки. — Ты меня игнорируешь! — сердито фыркает она. — Что? Нет! — Я был полностью погружен в собственные мысли. — Я не люблю, когда я говорю, а меня не слушают, — возмущается мама. Я торопливо начинаю ее убеждать, что я послушный сын и всегда внимательно ее слушаю. Мама фыркает. — Кто этому поверит… — Она показывает на гору белья. — Отнеси носки, трусы и рубашки отца в его комнату. Просто брось в шкаф. Не слишком утруждайся… Улыбаясь, я качаю головой и нагибаюсь за одеждой. Неразобранная стопка чистых вещей тяжелая и к тому же сильно ограничивает обзор. Я наталкиваюсь на кухонный стул, бьюсь о дверной проем и чуть не спотыкаюсь о собственные кроссовки, которые валяются в прихожей. С проклятьями прыгая на одной ноге, я вваливаюсь в папину спальню. Бросаю вещи на матрас и тру ушибленный палец на ноге. Меня отчаянно гложет совесть, когда вижу разбросанную одежду. Со вздохом беру чистые рубашки и тщательно складываю, чтобы они еще сильнее не помялись. В конце концов, папе каждый день нужна новая, чистая и отглаженная рубашка, когда он идет на работу. Открываю шкаф и складываю в него рубашки. Так, сделано. Уже чуть-чуть больше порядка. Когда я собираюсь закрыть скрипучую дверцу шкафа, взгляд падает на старую коробку, стоящую на полу, и замирает на ней. «Тоби — детские вещи». По телу пробегает странное щекочущее ощущение. Медленно приседаю на корточки. Перекладываю в сторону старые джинсы и снова читаю черную надпись. …детские вещи… Что за детские вещи? В этой коробке мои детские фотографии? Он годами хранил эти обрывки воспоминаний? Картинки, игрушки, подарки? Иногда сидел в одиночестве в своем кабинете и рассматривал выцветшие фото? И при этом думал обо мне? Любопытство смешивается с умилением. Осторожно провожу кончиками пальцев по потертой коробке. Она не заклеена. Взволнованно открываю крышку… — Ты по дороге потерял три носка… — В дверях стоит мама, помахивая носками. Я испуганно вздрагиваю. — Ого! — восклицает она, делая большие глаза. — Как ты смеешь рыться в вещах отца, — бранится она. — Без меня! Она швыряет носки на кровать и стремительно падает рядом со мной на колени. — Давай, доставай! — требует она. — Что там внутри? Тайные письма от его любовницы? — Нет, — я указываю на надпись. — О! — она удивленно округляет глаза. Нерешительно вытаскиваю коробку из укрытия. Она очень тяжелая. Знаю, нельзя копаться в чужих личных вещах… но… на ней стоит мое имя, черт возьми! Мама суетливо отбрасывает крышку в сторону и засовывает руку в ящик. — Что-то нашла, — кричит она. — Что там? — я возбужденно покусываю нижнюю губу. Она вытаскивает нечто, похожее на затвердевшую и покрытую серым налетом кровяную колбасу. — Что это? — брезгливо спрашиваю я, отшатываясь. — Валумбуби, — уставившись на штуку в руках, отвечает мама. — Мам, тебе плохо? Принести воды? — я обеспокоенно глажу ее по спине. — Ерунда! — фыркает она. — Вот это Валумбуби. Он из пластилина, и это плод твоей фантазии. Она бросает странную вещицу в мою сторону. Я ловлю ее и рассматриваю, нахмурив лоб. В самом деле пластилин. — Мы тогда часто ходили в зоопарк, и ты потом постоянно рисовал или мастерил животных… или лепил. — О, — постепенно я начинаю понимать. — Тогда, должно быть, это бегемот? — Бегемот? — мама вырывает у меня из рук фигурку. — Нет, это лев. Посмотри же, гррр! — рыча по-львиному, она вертит перед моим носом Валумбуби. Я смеюсь. — А почему такое дурацкое имя? — Откуда я знаю, ты сам его так окрестил. Она невозмутимо бросает «льва» обратно в коробку. Я однажды смастерил эту вещицу и подарил папе. Он ее хранил. Целых пятнадцать лет. — Ой, посмотри, как мило! — попискивая от восторга, мама показывает мне несколько покрытых пылью фотографий. Я на каждой из них. Младенец, пару недель от роду. Малыш, ползающий. Детсадовец, с огромнейшим медведем в руках. Почти на каждой фотографии я смеюсь, хихикаю или улыбаюсь. Папа держит меня на руках. Он показывает пальцем на фотографа и что-то шепчет мне на ухо. Я машу рукой. Мы стоим в порту. Я сижу на перилах моста, болтая ногами в ярко-красных резиновых сапожках. Папа крепко держит меня, прижимает к своей груди. Суровый северный ветер треплет наши темные волосы. Как же мы тогда были похожи. Волосы — темные, длинные и всегда немного растрепанные. Глаза — большие, круглые, шоколадно-коричневые. Улыбка. Форма головы. Лоб. Нос. — Мы и сейчас так же похожи? — тихо спрашиваю маму. — Я имею в виду внешне? Мама пожимает плечами. — Видно, что вы отец и сын… На одной из фотографий папа в больнице. Сразу после моего рождения. Я уже видел фотографии из роддома. У мамы их очень много. Полный альбом. Она с удовольствием мне их показывала и при этом рассказывала драматичную историю моего рождения, когда она чуть — и это было действительно чуть — не умерла. — Я тебе вообще рассказывала, как у меня в такси отошли воды? — она смотрит на меня, потом закидывает голову, отдаваясь воспоминаниям. — Тыщу раз, — бормочу я. — Неблагодарное чучело! — обиженно фыркает она. Да, я знаю фото каждой акушерки в отдельности, каждого посетителя и каждого врача, который непосредственно был причастен к родам или задействован после них. Но папы нет ни следа. Кадры, на которых он был, мама уничтожила или разрезала. Эта фотография первая, на которой запечатлён отец в тот день. И она очень трогательная. Папа сидит в кресле в палате и держит толстенную кучу полотенец и одеял. Где-то среди полотенец, очень смешная и едва узнаваемая, просматривается круглая, ярко-красная маленькая голова — с закрытыми глазами, влажными волосами и жутко сморщенная. Это я лежу у него на руках. Папа смотрит на меня, будто я философский камень, драгоценность британской короны и мощи Иисуса Христа — все в одном. Он рассматривает меня как восхитительное бесценное сокровище. Кажется, его не беспокоит, что я красный и сморщенный. — Эй, я еще кое-что нашла, — вдруг кричит мама. В горле у меня огромный комок. Торопливо откладываю фотографию в сторону. Мне как-то странно… мне бы побыть одному… — Порно! — визжит мама, вытаскивая из коробки черную видеокассету. Я забираю ее из маминых рук. — Никакое это не порно, — усмехаясь, говорю я. — Тут написано «День рождения Тоби». — Извращенный способ маскировки порно. Пошли посмотрим! Мама вскакивает и бежит с кассетой в гостиную. Мое сердце говорит, что нам надо прекратить рыться в личных вещах папы… но, во-первых, я безумно любопытен, а во-вторых, я же должен слушаться маму, нет? Когда я вхожу в гостиную, она уже сидит перед телевизором и жмет на пульте на все кнопки подряд. — Почему не работает? — раздраженно ворчит она. — Для начала надо включить телевизор, — усмехаясь, бурчу я и забираю у нее пульт. Мама и техника просто несовместимы. Я перематываю пленку и жду. — Порно, — бормочет мама. — Сам увидишь. Я с усмешкой качаю головой. Кассета гудит, трещит и потом с громким щелчком наконец останавливается. — Готова? — спрашиваю я. — Нет, не могу на это смотреть. — С наигранным ужасом мама закрывает глаза. Я нажимаю на Play. Шуршит. Экран мигает черным и белым. Потом совершенно внезапно возникает нечто, похожее на… на что, кстати? — Как мне ее включить, Йоахим? — доносится из телевизора громкий голос, очень похожий на мамин. — Она уже включена, — говорит кто-то, видимо папа. — Нет, не включена. — Включена, раз мигает лампочка. — Но там ничего не мигает, — ворчит мама. — Мигает, конечно. — Где? — Наверху. Камера покачивается туда-сюда. Снимает пол. Светлые половицы. Вот видна ножка стола, а вот край дивана. — Ой, подожди! — кричит мама. — Думаю, теперь она включилась. — Дурацкая штуковина, — бормочет сегодняшняя мама рядом со мной. — Никогда не понимала, как обращаться с камерой. Это и видно. Ей требуется целая вечность, чтобы установить фокус. На экране внезапно появляется огромный темно-коричневый глаз. Потом в кадре возникает маленький носик. — Привет! — радостно верещу я и лихорадочно машу в камеру. — Привет, крошечка! — кричит мама. Мне, должно быть, года два. Длинные темные волосы ниже плеч. На мне только короткие шортики, и выгляжу я как настоящее дитя хиппи. Несколько неуклюже шагаю к камере, протягивая к ней обе руки. — Привет, — лепечу снова и снова. — Привет… Привет… — Скажи-ка, как тебя зовут, — из-за кадра просит мамин голос. — Тобииии, — пищу я, пытаясь прижаться губами к объективу. — Тоби, иди сюда, давай распакуем твои подарки. — Камера покачиваясь переходит на папу, который сидит на полу, держа в руках маленький пакет. Быстро перебирая короткими ножками, мчусь к нему и бросаюсь на грудь. Он с улыбкой охает, потом берет меня на руки и сажает к себе на колени. Папа помогает мне разорвать подарочную упаковочную бумагу. Появляется маленький плюшевый медведь. Я радуюсь и прижимаю зверька к себе. — Бэби, — кричу я. — Медвежонок, — соглашается со мной мама. — Нравится? — Даааааа. Я поднимаю мишку повыше, чтобы показать его камере, потом протягиваю его папе и издаю требовательные чмокающие звуки. Папа смеется и целует мишку… потом целует меня. Чувствую щекочущий жар, растущий из груди и медленно поднимающийся вверх. Все выше. Из-за него у меня першит в горле, влажнеют глаза … — Мда, — бормочет рядом со мной мама. — Это были времена… тогда он еще не был козлом, а ты был маленьким и милым. — Он не козел! — надтреснутым голосом говорю я. Я выключаю видео. Как-то для меня это слишком. — Если бы он был козлом, то не хранил бы, пожалуй, все эти вещи столько лет, нет? — Я вытаскиваю кассету из проигрывателя. — Да? — насмешливо спрашивает мама. — А почему он тогда не давал о себе знать? Если ты был для него так важен? На это я не знаю ответа. Я встаю, беру кассету и покидаю гостиную. Камера записала несколько счастливых минут из жизни маленькой образцовой молодой семьи. Черная пленка и капля пластика — письменное свидетельство отцовской любви. Почему она исчезла? Когда я приехал в Мюнхен, я ее нигде не почувствовал. Я ее не увидел. Да, я… возможно, дело во мне… его любовь никогда не исчезала, только я был слишком слеп и глуп, чтобы ее разглядеть… я не хотел ее разглядеть… В замешательстве неуверенно захожу в папину комнату. Коробка так и стоит на полу рядом со шкафом. Я наклоняюсь, кладу кассету в потрепанную картонную коробку и собираюсь уже закрыть ее, как мой взгляд падает на старую фотография — намного более старую, чем остальные. Понятно, что это семья. Два мальчика и их родители. Один из мальчиков - мой папа. Я узнаю его по глазам и темным волосам. Он улыбается. Остальные на фотографии не улыбаются. Мужчина не очень высокий, но зато очень широкий. У него черные усы и угрюмый взгляд. Женщина рядом с ним кажется намного старше, чем к тому моменту она, вероятно, была. Ее волосы зачесаны назад. На ней скромное платье и выглядит она малопривлекательно. Невзрачная и стеснительная, она стоит рядом со своим мужем. Мои бабушка и дедушка. Я ни разу не задумывался о них. Еще ни разу. Какой же я идиот. Ведь папа же не с первой попавшейся яблони свалился, да? Конечно, у него должны быть родители. Я продолжаю рыться в коробке. Обнаруживается еще больше фотографий. Фото маленькой и очень тесной квартиры. Видимо, папе приходилось делить комнату с братом. Брат, кажется, младше. Полноватый мальчик с мрачным лицом. На большинстве кадров он показывает язык. Кроме того, нахожу еще папин табель. Из начальной школы. Он был хорошим учеником. Одни пятерки. Отец: Ульрих Циглер. Мать: Хедвиг Циглер, урожденная Траубенхаймер. Сверху написаны данные родителей. И адрес тоже. Улица тут, в Мюнхене. Его родители живут здесь? Или по меньшей мере жили, возможно, они уехали. Или умерли. А если они были еще живы, почему мы их никогда не навещали? И почему я так чертовски мало знаю о детстве и прошлом отца? — Ты когда-нибудь знакомился с моими бабушкой и дедушкой? — Твоими бабушкой и дедушкой? — Алекс удивленно смотрит на меня. Мы сидим рядом друг с другом в трамвае. — Да… папиными родителями? Я постоянно о них думаю. Их лица то и дело встают у меня перед глазами… и картины загроможденной противной квартиры… и широко открытые папины глаза в окружении мрачных лиц… — Нет, — говорит Алекс. — Мне кажется, мать Йоахима уже давно умерла, а отец… хм... — он пожимает плечами. — Он все еще живет тут, в городе? — Понятия не имею. Йоахим, пожалуй, не особо с ним ладил. Они не испытывали сильного расположения друг к другу. — Это папа тебе рассказал? — Я это в какой-то момент сам понял… Я смотрю в окно. На этих улицах папа вырос. Тут он бегал ребенком. Пожалуй, вон на той стороне встречался с друзьями, чтобы вместе пойти в школу… и на этом углу, быть может, назначал свидания своей первой подружке… а в том маленьком парке играл в футбол с соседскими мальчишками… — Семья все-таки какая-то странная штука, — бормочу я. — Неважно, какие глупости творят члены семьи, ты все равно ничего не можешь поделать с тем, что семья тебя некоторым образом касается… Алекс молча смотрит на меня. Потом кивает. Полчаса назад мы встретились в условленном месте и теперь направляемся в центр. По магазинам. Трамвай полупустой. Через несколько рядов перед нами сидит пожилая женщина, которая тихо разговаривает с таксой. Парень позади — наверное, на пару-тройку лет младше нас — так громко слушает музыку в Mp3-плеере, что мы тоже все прекрасно слышим. Только, к сожалению, нам не нравится хип хоп. Алекс ненавидит подобное поведение. Он ненавидит невежество. Он ненавидит людей, которые останавливаются прямо перед эскалатором. Он ненавидит людей, которые лезут без очереди в кассу или не соблюдают достаточную дистанцию. Он ненавидит людей, которые слишком громко говорят по мобильному и мешают остальным. И он ненавидит тех, кто не глядя по сторонам несется сломя голову, не считаясь с прохожими слева и справа от них. Алекс ненавидит невежество. Он тихо фыркает и закатывает глаза. Я улыбаюсь ему и пытаюсь дать понять, что не стоит нервничать. Ведь он быстро заводится. Наши руки лежат между нами на сиденье. Ладони соприкасаются. Мы осторожно поглаживаем друг друга пальцами, переплетаем их, удерживаем. Нам не надо лизаться у всех на виду, чтобы доказать себе или окружающим, что мы любим друг друга и мы вместе. Коротких прикосновений вполне достаточно. Я прислоняюсь головой к стеклу и рассматриваю проносящиеся мимо нас окрестности. Пальцы Алекса бродят по тыльной стороне моей ладони. Я счастливо улыбаюсь. — Тебе надо что-то определенное? Куда сперва пойдем? — спрашивает Алекс через некоторое время, проведенное в молчании. Вовсе не в неприятном молчании. — Неа, подстроюсь под тебя, — говорю я. — Ладно, — кивает он. — Так, мне нужно нижнее белье и спортивная обувь, и… — Нижнее белье? — настороженно переспрашиваю я. — Мне стоит начать волноваться? — Э… — Алекс несколько растерянно смотрит на меня. — Нет, это из-за того, что я очень часто меняю эти вещи и поэтому одного комплекта мне не хватает… но хорошо, что ты такой экономный: одни трусы, пара носков, один свитер… Надувшись, выпячиваю нижнюю губу и грубо пихаю его локтем в бок. — Чокнутый. Алекс смеется и потом сразу же опять хватает меня за руку. Я счастлив. Мы на самом деле пошли покупать нижнее белье. Было очень весело… и эротично. Мне разрешили подбирать вещи и даже обсуждать… К сожалению, я не смог его уговорить примерить стринги. Он отбивался изо всех сил. А когда я пришел с женским бельем, он даже по-настоящему рассердился и обозвал меня извращенцем. Было очень смешно. И в тисканье в примерочной тоже что-то есть… Всю вторую половину дня мы провели, шатаясь по городу. От обувных и магазинов одежды мы перешли к большим электронным супермаркетам и книжным. Около часа мы просидели, читая в книжном. Плечом к плечу. Когда мы покинули магазин, уже стемнело. Огни витрин освещали улицы, и на всех углах сверкали и блестели рождественские украшения. В деревянном киоске — предвестнике рождественского базара — продавали глинтвейн и сладкие блинчики. Мы взяли два. С нутеллой и бананом. — И что теперь? — спрашиваю я Алекса. — Можем поехать домой и… — Нее, мой дорогой. — Я с улыбкой грожу ему пальцем. — Не отвертишься. — Но… — Он бросает бумажную тарелку и салфетку в мусорное ведро и умоляюще смотрит на меня. — Мне не очень хорошо. Ты меня заразил… я заболел и хочу домой. — Как бы не так, никаких отговорок. — Смеясь иду рядом с ним. — Мы пообещали Тому, что зайдем сегодня и… — Но я не хочу, — ноет Алекс. Игровой вечер. Для Алекса эти слова равносильны «Дахер в душе» или «тройничок с Сильвией и Мартином». Он в ужасе от этого. — Будет весело, — клятвенно уверяю я и подбадривая кладу ему руку на спину. — Знаю. Веселее только смерть, — ворчит Алекс. — Зависит от причины смерти, — усмехаясь вставляю я. — Представь, ты сидишь в кино и смеешься до упаду, и тут тебе падает прямо на голову кусок потолочного светильника… — Да, смешно, — иронизирует Алекс. — Ну не дуйся, — пытаюсь его успокоить. — По крайней мере, можем переночевать у Тома… Я широко улыбаюсь. Том предложил нам гостевую комнату. Он сам себя назвал «Отель для свиданий». О мерзкой ухмылке на его лице даже не стоит упоминать. — Хм… — Алекс смотрит на меня. — Но тогда за тобой должок… если я сегодня хорошо «поиграю», имеется в виду… — Его серые глаза предательски сверкают, на губах появляется дьявольская улыбочка. — Сделать за тебя домашнее задание? — подчеркнуто невинно спрашиваю я. — Я имел в виду награду, а не наказание. Я нежно толкаю его в живот. — Ну хорошо, тогда никаких домашних заданий… Хм, но что же, кроме этого, я могу сделать… — Я одариваю его двусмысленной улыбкой. — Я бы даже предложил ролевые игры, но тебе не особо нравится играть… очень жаль… — Такого я никогда не говорил, — с широкой усмешкой заявляет Алекс. Внезапно он останавливается и смотрит мимо меня. — Что такое? — спрашиваю я и оборачиваюсь. Галерея Маркуса. — Не ожидал, что мы тут будем проходить, — бормочет Алекс. Витринные окна галереи ярко освещены. Мы стоим на другой стороне улицы и все же можем разглядеть множество ярких картин, висящих на белых стенах. — Заглянем поздороваться? — спрашивает меня Алекс. Я киваю. Мы переходим улицу. Когда открываем дверь, ведущую в выставочный зал, нас встречает приятное тепло. К сожалению, галерею я видел только перед открытием. Тогда стены были еще голыми, а пол только что уложен. Сейчас все помещение выглядит совершенно по-другому. Картины освещены яркими потолочными светильниками, так чтобы добиться максимального эффекта. Рядом с каждой картиной повешена маленькая табличка с названием, датой создания и ценой. Комнатные растения и современные кожаные кресла придают помещению стильный и уютный вид. На заднем плане тихо и ненавязчиво звучит успокаивающая классическая музыка. Единственное, что не изменилось, это письменный стол Маркуса. Он по-прежнему стоит на том же месте, что и несколько недель назад, и высоко над ним висит картина, которую Маркус назвал «Любовь». Когда мы заходим, Маркус как раз беседует с мужчиной и двумя женщинами. Он слышит, что дверь открылась, поворачивается и замечает нас. Его глаза распахиваются от удивления, потом он радостно улыбается. Быстро пробормотав покупателям извинения, он подходит к нам. — Привет, — сияя улыбкой, говорит он. — Что вы тут делаете? — Ходили по магазинам, а теперь идем к другу… мы подумали, заглянем на минутку… — Алекс нерешительно смотрит на Маркуса. — Ты сейчас сильно занят? — Что? Нет. — Маркус сразу успокаивающе вскидывает руки. — Оставайтесь… я рад… хотите что-нибудь выпить? Кофе? Чай? На улице же наверняка холодно, да? Я торопливо киваю, и Маркус мне улыбается. — Проходите в офис… Алекс, ты ведь знаешь… Я иду следом за Алексом, и мы заходим в узкое маленькое помещение, которое связано с галереей незаметной белой дверью. Тут глянец пока не наведен. Крохотная комнатка битком забита. Повсюду стоят холсты, ведра с краской, мольберты, рамы и тому подобное. Пахнет масляными красками и кофе. Мы снимаем толстые зимние куртки. Алекс начинает хлопотать у маленькой кофеварки, которая стоит на опасно покачивающемся складном столике. — Те люди покупатели? — с любопытством спрашиваю я. — Понятия не имею, но думаю, да… по крайней мере выглядят как важные клиенты… — Алекс пожимает плечами. — Как у него дела? Маркус уже продал пару картин? — Хм… думаю, не плохо… наоборот… Алекс садится на серый, страшно потрепанный стул на колесиках, стоящий посреди комнаты. Интересно было бы узнать, в его голове роятся те же вопросы и мысли, что и в моей. Мы едва знакомы с нашими отцами и их жизнью. Мы совсем не знаем, кто они. Алекс, в точности как и я, сгорает от желания прояснить эти вопросы? Я не решаюсь его об этом расспросить. Иногда он реагирует слишком болезненно… и особенно на эту тему… — О чем думаешь, Бэмби. — Алекс наблюдает за мной. — Ни о чем. — Врун, я же вижу, что ты о чем-то размышляешь. У тебя всегда при этом такое серьезное выражение лица, — улыбается он. — А обычно нет? — Нет… обычно ты кажешься или мечтательным, рассеянным, или невинно удивленным и восторженным… — Как мило, — ворчу я и обижаюсь. — Ах да, еще, конечно, ты можешь быть надувшимся, — смеется он. Я отворачиваюсь в сторону, чтобы избежать его насмешливого взгляда. Конечно, я могу выглядеть серьезно… ему не стоит так себя вести… да и не настолько уж я и прост… — Бэмби, не обижайся! — Алекс встает со спины и обвивает меня руками. Я почти сразу же закрываю глаза. Медленно откидываюсь назад, на его грудь. Он теплый. По спине бегут мурашки, когда он наклоняется и целует мою шею. Его губы мягко скользят по позвонкам. То и дело нежно покусывая, потягивая и слегка касаясь кончиком языка кожи. Тем временем мурашки расползаются уже по всему телу. Внутри все пылает: так жарко мне вдруг стало. Парню требуется меньше двух минут и пара поцелуев — и я его. Я полностью в его власти. И самое ужасное, он это знает. Руки Алекс ложатся на мой живот, не переставая поглаживают его и наконец нащупывают край моего свитера. — Почему бы нам не пропустить посещение Тома и не поиграть чуть-чуть наедине? — хрипло шепчет он мне на ухо. — Ты действительно попытаешься сделать все, чтобы увильнуть от этого вечера, да? — усмехаюсь я. — Просто наедине с тобой было бы лучше… — бормочет он. Я ему верю. — У нас потом будет достаточно времени для себя, — говорю я. У нас впереди вся жизнь. Но этого я лучше не буду произносить вслух — прозвучит, наверное, пошловато. Да и не хочу его отпугнуть. Медленно поворачиваю голову, смотрю на него. Наши взгляды встречаются. Глаза у него такие серые… такие удивительно красивые… Мы нежно целуемся. Почти целомудренно. Он крепко прижимает меня к себе. Я прикрываю веки и наслаждаюсь. Теплые мягкие касания… За дверью раздаются голоса. Громкий смех. Мы отрываемся друг от друга и с ожиданием смотрим на дверь. Она резко распахивается. Я вижу мамину рыжеватую шевелюру. Она весело смеется. — Привет, крошка! — сияя улыбкой, кричит она. — Мы только что узнали, что вы тут… «Мы» — это мама, Беттина и Мария, которые тоже протискиваются в узкую комнату. — Привет, — говорит Беттина, залившись румянцем. — Привет. — Алекс пытливо разглядывает свою мать. Однако Беттина, кажется, не собирается ни биться в истерике, ни разражаться какими-то неприятными речами. Она выглядит так, будто мама была права: Беттина принимает гомосексуальность Алекса и наши отношения… даже если и бросает на нас то и дело скептические взгляды… — Так… — Маркус протискивается мимо Марии и встает в центре офиса. — Тут не особо уютно, но по крайней мере я могу вам предложить выпить чего-нибудь теплого. — Он нервно улыбается дамам. — Алекс, ты уже приготовил кофе? Да? Отлично. Или вы хотите чего-то другого? Беттина быстро качает головой, мама успокаивает его и говорит, что кофе будет идеально. — К тому же, мне вовсе не холодно, — говорит Мария. — Наоборот. Я мокрая как мышь в этой куртке… потому что мы неслись как угорелые, — она хихикает. — Неслись? — спрашиваю я. — Да, — всхлипывая от смеха, Мария смотрит на свою маму и на мою. — Мы ходили по магазинам, — тихо объясняет Беттина. — И в отделе деликатесов купили рыбу и свежих креветок… Беттина делает маленькую паузу и бросает на маму заговорщицкий взгляд. — И когда мы потом шатались по своим делам — надо было еще быстренько заглянуть в обувной, тогда… — она замолкает и краснеет. — Там мы встретили эту тупую шлюху Ясмин Айхель, — громко встревает Мария. У Алекса, Маркуса и меня тут же вытягиваются лица, и мы озабоченно смотрим на Беттину. Но Беттина, похоже, пережила эту встречу без особых потерь. Она не выглядит ни потрясенной, ни рассерженной, ни оскорбленной. Как раз наоборот, она опять хихикает. — Она стояла перед нами с таким видом, будто ничего не произошло, — рассказывает мама и пренебрежительно фыркает. — Ей даже хватило наглости справиться о близнецах, и тогда… — …и тогда Анна запустила ей прямо в морду нашей рыбой, — кричит Мария, подпрыгивая от радости. — И мы с визгом убежали. Троица начинает опять хохотать, а Маркус, Алек и я в легком шоке от услышанного обмениваемся взглядами. — Мам, ты же не на самом деле швырялась рыбой, да? — шепчу я, не понимая, то ли мне гордиться и восхищаться, то ли стыдиться и возмущаться. — Отнюдь, — сияя улыбкой, кивает мама. — Просто она невероятно разозлила: стояла там перед нами… такая лживая и лицемерная… Даже ради приличия не покраснела. Самоуверенная, даже торжествующая… такая мерзкая змеюка… Беттина счастливо улыбается. Вероятно, она впервые познала такого рода дружбу. Настоящую, правильную дружбу… когда ради кого-то даже рыбой бросаются … — Сознаюсь, с удовольствием бы посмотрел на это, — с усмешкой заявляет впечатленный рассказом Маркус. — Выглядело ужасно круто, — смеется Мария. — Вы бы видели ее харю, когда холодная скользкая рыбина приклеилась к ее щеке… Она громко фыркает от смеха. Остальные подхватывают ее смех, и остаток времени мы проводим в уютном кругу. Мы пьем кофе и постоянно пересматриваем пародию Марии на «эпизод с рыбой», как весьма быстро обозвали произошедшее. Это, наверное, никогда не надоест. Громко вопя и дико размахивая руками, Том падает со спинки дивана. Он скатывается на ковер, делает пару размашистых движений руками и запыхавшись фыркает. — Э… эм… — У Андрэ ярко-красные щеки. Он смотрит на своего друга, нервно покусывая ногти. — Так… я не знаю… — Еще десять секунд, — усмехаясь, говорит Лука, глядя на часы. — Давай, это же не так сложно, — с трудом переводя дух, Том встает на ноги. — Показать еще раз? — Он собирается опять забраться на спинку дивана, но Лена и Елена одновременно кричат: «Не надо, ради бога!», и он останавливается. — Время вышло, — говорит Лука, еще раз взглянув на часы. — Прыжок в бассейн с пятиметрового трамплина, — обессиленно вздыхает Том и плюхается рядом с Андрэ на диван. — О, — удивляется Андрэ, кончик носа у него становится чуть краснее. — Прости. — Это было настолько просто, — скучающим голосом произносит Алекс. — И как замечательно ты это изобразил, Том. Чудесно. Твой артистический талант пугает. Я сразу же понял, что ты изобразил, сразу же. Прежде чем ты даже начал… ты только сел на спинку дивана, а я уже знал, что это будет. «Прыжок с пятиметрового трамплина в бассейн», - сказал я себе, это же ясно! Том кидает в Алекса диванной подушкой. — Засранец, прекрати надо мной издеваться! — Я? — Алекс уклоняется от летящей подушки и невинно поднимает брови. — Да я бы никогда не посмел… Я пихаю его локтем в ребра. Он с самого нашего прихода ворчит и придирается ко всем и ко всему. Отчасти это весьма смешно, но отчасти и раздражает. Когда два часа назад мы позвонили в дверь, нас встретил радостно сияющий Том. Он затащил нас в тепло холла и весело тараторя забрал у нас куртки. — Родителей нет дома, — сказал он. — Они в отпуске на Тенерифе. — В отпуске? В конце ноября? — удивленно спросил я. — Почему нет? — Том пожал плечами. — Пошли. Мы последовали за ним в огромную гостиную. На элегантном журнальном столике из темного дуба стояло несметное количество больших и маленьких мисок, наполненных попкорном, чипсами, печеньем, кексами, мармеладными медвежатами, шоколадом и солеными палочками. Рядом со стаканами стояли бутылки с пивом, колой, разными соками и водкой. — Господи, кто это все съест? — пораженно спросил я. — Ты собираешься нас сперва откормить, а потом поджаришь на гриле? — прикололся Алекс, усаживаясь на один из трех длинных и очень изящных диванов. — Неа, но я подумал, возможно, вы голодные, — произнес Том с радостной ухмылкой. Ему доставляет удовольствие изображать радушного хозяина. — Хотите что-нибудь выпить или подождете, пока придут остальные? — Остальные? — Алекс удивленно посмотрел на своего лучшего друга. — Я думал, мы будем вчетвером. — Я спросил Елену, Мартина, Лену и Луку, не хотят ли они прийти. Чем больше народа, тем веселее. — Он улыбался. — Настоящий вечер парочек. Только парочки. Супер, да? Нет, Алекс относился к этому не особо «супер». — Давайте дальше, — говорит Лена, показывая на доску для настольной игры, которую мы разложили на журнальном столике. — Ох, давайте, прямо дождаться не могу, — шепчет Алекс и складывает руки на груди. Мы играем в шарады. Программа простая: четыре пары, четыре команды. Один пантомимой изображает что-то, другой пытается угадать. Члены команды, которые лучше всего гармонируют друг с другом и решат больше всего шарад, выигрывают. Все просто. По крайней мере теоретически. Мартин и Елена следующие. Мартин поднимается с дивана. Он встает так, чтобы Елена могла его хорошо видеть. Лука смотрит на часы и подает ему знак «Начали!». Мартин берет в руки первую карту, бросает на нее быстрый взгляд и откладывает в сторону. Он вытягивает обе руки. — Полет? — кричит Елена. Он склоняет голову набок. — Птица? Он отвечает отрицательно. — Самолет? Он кивает, но хочет уточнения. — Авианосец? — Да, — кричит Мартин и хватает следующую карту. На протяжении следующих сорока секунд Мартин изображает еще четыре термина. И Елена отгадывает все. Она как раз кричит «Режиссер?», когда Лука, бросив взгляд на часы, сообщает, что время вышло. — С ума сойти. — Лена под впечатлением. — Вы вдвоем по-настоящему супер. Елена и Мартин обмениваются сияющими улыбками, и довольный Мартин передвигает их маленькую зеленую игровую фигурку вперед на пять клеток. Теперь они ведут. Лена и Лука вторые, мы с Алексом третьи, а Андрэ и Том совсем отстали. — Надо было, наверное, в Твистер играть, — бормочет Том, расстроенно разглядывая игровую доску. — Ой перестань, — радостно говорит Лена. — Это же весело. — Конечно, вы же на втором месте, — говорю я. — Это же совсем не сложно. — Лена с улыбкой смотрит на Луку. — Если понимаешь партнера… Лука согласно кивает. — Полное понимание. Алекс фыркает, а Том обиженно выпячивает нижнюю губу. — Полное понимание, — пренебрежительно ворчу я. — Просто у вас всегда очень легкие задания. С конноспортивными соревнованиями я бы тоже сразу справился. — Пфф, — фыркает Лена и, словно ища защиты, прислоняется к плечу Луки. — Не слушай завистливых мальчишек, — говорит Лука и бросает на нас язвительный взгляд. — Меня сильно впечатлил твой перформанс. Да, выглядело восхитительно, когда Лена скакала на воображаемой лошади по гостиной и при этом не переставая перескакивала невидимые барьеры. Лена усмехается и бросается его целовать. — Теперь ваша очередь, — Мартин показывает на нас с Алексом. — На этот раз изображать должен Алекс… Выражение лица у Алекса становится намного, намного мрачнее, чем было. Он весьма громко фыркает и стискивает зубы. — Давай, — шепчу я и щиплю его за бок. Он смотрит на меня, громко вздыхает и закатывает глаза. С подчеркнутым недовольством он выходит вперед, встает перед нами и складывает руки на груди. — Подожди! — Лука засекает время. — Так… давай! Вздыхая, Алекс берет верхнюю карту из колоды. Смотрит на нее. На его лице недоверие, он качает головой. И морщится. — Злость… эм… ненависть, эээ…? — Беспокойно подскакивая на диване, судорожно пытаюсь отгадать. — Я еще даже не начал, Бэмби, — шипит Алекс. — О… ладно, — бормочу я, прекращая подпрыгивать. — Не спеши, только не переживай… у нас целая минута… Он бросает на меня убийственный взгляд и опять рассматривает карту. — Хочу другую, — бормочет он. — Нет, это не по правилам, — сразу орет Том. Алекс собирается что-то возразить, и точно не вежливо, но я умоляюще смотрю не него и губами произношу «пожалуйста». Он снова вздыхает и бросает карту на стол. — Ну ладно, как хотите… Медленно, бросая по сторонам убийственные взгляды, он переминается с ноги на ногу, садится на корточки… да… эм… так, что он вообще делает? — Так… — говорю я, несколько растерянно глядя на него. Уголком глаза замечаю, как Лена закусывает нижнюю губу. — Отгадывай, Бэмби, — рассерженно рявкает Алекс. — Сейчас-сейчас, — торопливо обещаю я, еще пристальнее разглядывая его. И что же это может быть? — Эм… короче… — Я пожимаю плечами. — Наверное… ты сидишь в туалете? Том больше не выдерживает. Он гогочет, и ему приходится схватиться за Андрэ, чтобы не свалиться с дивана. Остальные тоже начинают хихикать. Елена и Лена прижимают к губам ладони, Лука пытается сделать как можно более серьезное лицо, что у него ужасно плохо получается. У Алекса щеки покрываются красными пятнами. Он выглядит невероятно обиженным и опять угрюмо смотрит на меня. — Нет, — цедит он сквозь зубы, и это еще сильнее смешит остальных. Я торопливо киваю и снова пытаюсь разгадать загадку… если бы он все же делал что-то другое… а он лишь спокойно сидит на корточках… — А ты уверен, что не сидишь в туалете? — робко спрашиваю я. Алекс, кажется, секунду обдумывает мысль, не вскочить ли ему и не придушить меня. Но оставляет ее. Остальные уже повизгивают со смеху. Между тем Том все же сваливается с дивана и теперь лежит, хихикая, на полу. У Мартина от смеха по щекам текут слезы, девочки прыскают за прижатыми к губам ладонями. Мне нельзя смеяться. Если я сейчас засмеюсь, мне придется уйти, потому что тогда на вечере парочек мне искать будет больше нечего — я одинокий человек… Я до боли закусываю нижнюю губу. — Я жду… — шипит Алекс. — Я вижу, — бормочу я. Если б я еще знал, чего он ждет… — Ты сидишь в укрытии? Или прячешься? Или… — При всем большем желании, мне больше ничего не приходит в голову. Для меня все выглядит как посещение укромного местечка… На каждое предположение Алекс качает головой. — Я больше не могу, — задыхается на полу Том. — Перестаньте, пожалуйста, у меня уже живот болит. — Время вышло, — смеясь, кричит Лука. Алекс сразу же подскакивает и сердито смотрит на меня. — Я был курицей-наседкой, идиот! — пыхтит он, падая рядом со мною на диван. Теперь и я могу больше не сдерживаться. Мы хохочем по меньшей мере минуты три. Все. Кроме Алекса. Я обнимаю его и целую в щеку. Он нехотя сопротивляется и отталкивает меня, но я не отпускаю его. — В следующий раз я быстрее догадаюсь, — обещаю я. — Следующего раза не будет, — фырчит он. — Ох, будет-будет, — хохоча кричит Том. — Теперь будем регулярно встречаться, с сегодняшнего дня это будет традицией. И для создания настроения Алекс каждый раз будет изображать курицу-наседку… Мне приходится схватить Алекса за руку, когда он собирается накинуться на Тома. — Что за дерьмовый вечер. — Все было не так уж ужасно… — Тебе легко говорить, Бэмби. Над тобой не смеялись все подряд. Темно хоть глаз выколи. В красивой большой комнате пахнет лимоном. Я смотрю на потолок и разглядываю стеклянный светильник, висящий над широкой двуспальной кроватью. Мы лежим на спине рядом друг с другом. Голые. Нам показалось глупым надевать пижамы перед тем, как идти в постель, где мы все равно недолго бы в них остались. — Мы не над тобой смеялись, а с тобой, — серьезно поправляю я его. — Как вы могли смеяться со мной, если мне было не смешно? —все еще дуется он. Мы держимся за руки, и я чуть сильнее сжимаю его пальцы. — Я не привык, что надо мной смеются… — бормочет он. — Я думал, ты дружишь с Томом… — Том всегда был исключением… — вздыхает он. — Алекс, настоящие друзья иногда смеются друг над другом… это знак близости… знак того, насколько хорошо знаешь и насколько сильно доверяешь другу. Не надо всегда относиться так серьезно… — Этого я не понимаю… в чем логика? У меня нет никакого желания продолжать обсуждение этой темы. Остаток вечера все же прошел для нас неплохо. В следующем раунде надо было описать понятие словами. И Алекс, и я действительно преуспели в этом. Только Елена и Мартин не уступали нам. Эти двое знают друг друга так хорошо, что даже немножко жутко становится… Они радовались как маленькие дети, покидая в конце вечера дом великими победителями. Думаю, такой счастливой я Елену еще никогда не видел… Том же, наоборот, счастливым не выглядел. Этот вечер парочек он представлял себе как-то по-другому. У них с Андрэ и вправду мало общего. И при этом Том очень сильно старался найти хоть что-нибудь. Я медленно поворачиваюсь на бок и смотрю на Алекса. — Послушай, — тихо начинаю я. Он вздыхает. — Хм? — Еще сердишься на меня? — я осторожно сдвигаюсь к нему. Целую его круглое плечо, чувствую, как напрягаются мускулы под мягкой кожей предплечья. Алекс снова вздыхает и потом тоже переворачивается на бок. Мы лежим лицом к лицу… нас разделяет менее ширины ладони. — Нет, — тихо шепчет он. — Я не сержусь на тебя. — Правда не сердишься? — Правда. Его пальцы нежно касаются моей щеки. Я сразу же закрываю глаза… жду поцелуя… Но он не целует меня. Только гладит. Долго… везде… Лицо, щеки, волосы, шею… все ниже… кадык… ключицы… плечи… предплечья… Он ощупывает кончиками пальцев грудь… даже можно подумать, он пересчитывает мои ребра… Тяжело дыша, наблюдаю за тем, что он делает. Подобным образом он меня еще никогда не касались… Такое впечатление, что он хочет изучить каждый сантиметр… каждый миллиметр кожи… Нащупать то, что находится под ней… Снаружи я горю так же, как и внутри. Мне очень жарко. Кажется, именно там, где только что бродили его пальцы, кровь начинает бурлить. Его рука нежно ложится на мою грудь. Он прижимает ладонь к тому месту, где мое сердце скачет так дико, будто хочет выпрыгнуть ему в ладонь. Интересно, что случится, если он уберет руку? Тогда мое сердце просто перестанет биться? В волнении поднимаю взгляд и ищу его глаза. Он смотрит прямо на меня. Хотя очень темно, я все же вижу, как в них вспыхивает страсть. — Помнишь, что ты пообещал в галерее моего отца? — хрипло спрашивает он. Я киваю и сильно сглатываю. Алекс усмехается и склоняется надо мной. Я закрываю глаза и жадно тянусь навстречу… я сделаю все, что он хочет… Однако он не целует меня, не успевает. Дверь в комнату распахивается. Яркий луч света падает на большую кровать, заставляя нас в испуге отшатнуться друг от друга. — Ой-ей, я же не помешал? — в комнату радостно заскакивает Том и нагло усмехается. — Том, — угрожающе рычит Алекс. — Съебись! — Нет, послушайте-ка, — Том принимает возмущенный вид. — Разве так разговаривают с хозяином дома? Мне кажется, что нет… Он встает на колени с моей стороны кровати и упирается руками в матрас. — Глядите, глядите! — говорит он и совершенно неожиданно дергает одеяло. — А Бэмби еще в штанишках? — Он собирается поднять одеяло, но Алекс быстро наклоняется через меня и откидывает его руки. — Том… — говорит он, и на этот раз угроза в его голосе достаточно серьезна. — Ладно, — соглашается Том, поднимая руки в знак того, что он сдается. — Просто пошутил… — Чего тебе надо? — раздраженно спрашивает Алекс. — Есть несколько вещей, над которыми я постоянно размышляю, и вы, как пара или по крайней мере нечто в этом роде, наверняка сможете дать мне ответы… — Ответим, вот только понравится ли это тебе… — бормочет Алекс. — Итак, — Том подпирает голову руками. — Вопрос номер один: о чем разговаривают люди, находящиеся в отношениях. Мы с Алексом переглядывается. — Эм… да практически обо всем… — говорю я и как-то беспомощно пожимаю плечами. — Что значит «обо всем»? — интересуется Том. — Ну… обо всем значит… — ища помощи, бросаю взгляд на Алекса. — Хобби, истории из жизни, интересы, желания, страхи, и обо всякой прочей фигне… —ворчит Алекс, надеясь на этом закрыть тему. — Так вы разговариваете о своем хобби? — Том с вопросом смотрит на нас. — Ну да, — мямлю я. А о чем, вообще-то, мы разговариваем с Алексом? Хороший вопрос, да? У нас всегда есть тема для разговора, и нам никогда не приходится ее искать… мы всегда находим слова… и все же я не могу дать на вопрос Тома точного ответа. Наши разговоры не рассортированы по темам и крайне редко проходят под определенным девизом. В основном мы просто беседуем… или спорим, обсуждаем, шутим, рассказываем, хвалим, осуждаем… Понятия не имею. — Хм. — Том не кажется особо удовлетворенным. — Ну хорошо, следующий вопрос: секс обсуждается? — Что? — рявкает на него Алекс. — Вы говорите о сексе? — Мы не говорим о сексе, мы им занимаемся! — язвит Алекс. Я с ухмылкой чуть опираюсь о его теплую грудь. — Здорово, действительно рад за вас, — весьма равнодушно бормочет Том. — Но что я хочу знать: обсуждаете ли вы свою сексуальную жизнь. Выбираете место и позу или решаете случайно… — Мы всегда бросаем монетку, — цинично заявляет Алекс. — Серьезно? — Том делает огромные глаза. — Том, — быстро встреваю я. — Почему ты так заморачиваешься? Ты же не первый раз встречаешься с парнем… — Первый… ну по-настоящему, я имею в виду. — Он серьезно смотрит на меня. — У меня еще никогда не было отношений, и я не знаю, что нужно делать… — Ты должен не делать, ты должен чувствовать… — объясняю я. — Но как же? — он непонимающе качает головой. — Откуда же я узнаю, о чем он думает и чего хочет? Не каждый видит своего партнера насквозь, как вы двое… Я гордо киваю. Да, в этой области мы, пожалуй, нечто особенное. Мы почти всегда знаем, что другой… — Это лишь потому, что Бэмби чертовски очевиден, — небрежно бросает Алекс. — По нему всегда сразу понятно, что крутится в его маленьком мозгу. Я возмущенно поворачиваюсь к нему. — Маленьком мозгу? — У тебя маленький череп, там много не уместится, — насмешливо улыбаясь, подтрунивает он и гладит меня по голове. — У меня не… И еще я не очевиден, — сердито фырчу я. — Я… ты не всегда знаешь, о чем я думаю… — Наоборот, всегда, — он все еще усмехается. — Нет, иногда… и я могу быть загадочным… Алекс и Том падают со смеху. А я не считаю, что это смешно. Обиженно отталкиваю Алекса, когда он собирается поцеловать меня в щеку. Когда я не прекращаю сопротивляться, он просто прижимает меня к себе. Спиной чувствую каждую частичку его теплого голого тела. Я краснею и надеюсь, что Том ничего не заметит. Но тот, кажется, опять сосредотачивается на своих вопросах. — Так значит, ничего страшного, если не всегда знаешь, о чем думает другой? — Если тебе кто-то очень нравится и ты узнаешь его чуть-чуть лучше, то автоматически начинаешь и понимать его немного лучше. Время в этом деле важнейший фактор, — спокойно говорит Алекс. — Ладно… — Том кивает головой. Но, похоже, этот ответ его тоже не особо осчастливил. — Том, — тихо говорю я. — Любовь не то, чему можно научиться. А также нет никаких пунктов, исполнив которые, тебе больше ничего не будет мешать. Любовь — это чувство, и оно приходит, когда хочет. Когда-нибудь любовь придет и просто сразит тебя. И тогда больше не потребуется задавать вопросы, тогда ты просто будешь знать… Он со вздохом морщится. — И в отношениях есть много других важных вещей, но на первом плане стоит то, что любишь, что нравится проводить время друг с другом. Просто быть вместе. Парой. Неважно, говоришь ли при этом о погоде или хобби. Важно видеть друг друга, касаться и быть вместе. Для меня, например, не может быть и речи об отношениях на расстоянии — пространственная отдаленность меня бы убила. И конечно, в отношениях надо хотеть одного и того же. Я улыбаюсь. Том улыбается в ответ — весьма слабо… — Ладно, — опять говорит он. — Спасибо большое, вы мне очень помогли. Пойду-ка я, чтобы вы могли спокойно потрахаться… — Том… — предупреждает Алекс. — Хорошо провести время с Андрэ, — говорю я, когда он собирается закрыть за собой дверь. — Расслабься и просто подожди, будущее покажет. Он кивает и улыбается. — Хорошо… Спасибо! — Спокойной ночи. Дверь закрывается, и мы снова остаемся одни… одни в нашей приятной темноте. — То, что ты сказал… я имею в виду, про любовь… — тихо шепчет Алекс. — Ты считаешь по-другому? — удивленно спрашиваю я. — Что? Нет… — он быстро целует меня в ухо. — Ну… я полностью с тобой согласен… но ты сказал кое-что про отношения на расстоянии… — Да? — я разворачиваюсь и ищу в темноте его глаза. — Хм… ничего… — он наклоняется и крепко целует меня. Его губы так чувственно касаются моих, что становится безумно жарко. Он перекатывает меня на спину. Задыхаясь, ощущаю тяжесть его тела на своем… Я чувствую его возбужденный член, прижимающийся к моему… трущийся о него… Жадно встречаю его язык, резко толкающийся мне в рот… Да, продолжай меня целовать… целуй меня… И он делает это. Всю ночь. * «Moon River» (с англ. — «Лунная река») — песня Генри Манчини на слова Джонни Мерсера, написанная в 1961 году. Она была исполнена Одри Хепбёрн в фильме «Завтрак у Тиффани» (1961) и была удостоена премии «Оскар» за лучшую песню к фильму (1962), премии «Грэмми» за лучшую запись года (1962) и премии «Грэмми» за лучшую песню года