Хаос-Принц

Вчера ночью выпал первый снег. И не успев полежать, почти сразу растаял. Но оставил свой запах. Запах снега. Снег пахнет холодом и влагой и чем-то еще, чем-то, что я не могу толком определить. Мне нравится снег. Мне нравится, когда он лежит пушистой белой сахарной пудрой на домах, машинах, деревьях, газонах и улицах. Холодная сахарная пудра, не сладкая, но зато тающая на языке. Однако снег больше не белый и пушистый, а слегка коричневатый и очень мокрый, так что зимняя романтика закончилась. Когда хруст под ногами превращается в громкое хлюпанье, а четкие отпечатки сапог в мокрые носки, тогда, фыркнув, закрываешь глаза и мечтаешь о солнце, песке, море и тридцати градусах в тени. И я тоже сейчас мечтаю о теплом песке под босыми ногами. Но вместо этого стою в мрачном Мюнхене, на сырой скользкой улице и отмораживаю себе пальцы ног. Три пальца уже дали дуба, семь пока борются. — Отвезти тебя? — сорок пять минут назад спросил меня Алекс. — Нет, — ответил я. — Ты уверен? — Да. Да… сорок пять минут назад, когда я сидел в нагретом классе, я был еще уверен. Вполне уверен. Свежий воздух и спокойная прогулка — именно об этом я мечтал. Об этом и, возможно, о даре стать невидимым. Я бы с удовольствием надел шапку-невидимку или накинул покрывало, которое бы меня спрятало ото всех любопытных взглядов. Потому что любопытствующих глаз много. Очень много. Люди смотрят. Пялятся, таращатся, глазеют, рассматривают, удивленно косятся и глядят. Некоторые взгляды ошеломленные, другие — разочарованные, заинтересованные, скептические или насмешливые… но большинство попросту чертовски любопытствующие. Это скандал. Александр Циглер, великий, прекрасный и всеми любимый Алекс — староста и председатель совета школы, предмет мечтаний девчонок и прославленный спортсмен — не идеальный принц, который спасает Спящую Красавицу из обвитого колючками замка и будит ее страстным поцелуем, нет. Для всех, кто крайне впечатлителен и к тому же крепко связан с традиционным католицизмом, тут серьезное предупреждение: Пожалуйста, приготовьтесь к наихудшему, шокирующему, ужасающему — правде. Александр Циглер гей! ДА! Гей. Это значит, он любит мужчин. Отвратительно, я знаю, но что поделать? Дирк спросил Алекса, будет ли он спать с мужчинами. Алекс ответил отрицательно и заявил, что будет их только раздевать догола, осыпать цветами и часами любоваться. Миха поинтересовался, не я ли сделал из Алекса гея. До этого, то есть до моего приезда в Мюнхен, он же был совершенно нормальным. Да, подтвердил Алекс, конечно, я виноват. Однажды ночью я в волшебном колпаке на голове прокрался в его комнату с огромным черном котлом, из которого страшно воняло. Я устроился рядом с его кроватью и прошептал какие-то странные слова. Потом посыпал его мелким блестящим порошком, а когда на следующее утро он проснулся, то почувствовал себя полным геем. Миха несколько секунд пялился на него, открыв рот, а потом до него дошло, что Алекс просто над ним издевается. Не уверен, что хуже: тупые вопросы, прямые и чрезмерно откровенные, или гадкое бормотание, хитрое и злобное. Зависит от ситуации. Если вижу маленькую компанию, которая судачит, тихо шепчется, при этом то и дело таращится на нас, не особо пряча глаза, тогда я хочу, чтобы у этих идиотов было мужество открыто и честно сказать свое мнение нам в лицо. Потому что, видимо, у них огромнейшая потребность высказаться. Если же они стоят и разглядывают нас будто мерзких насекомых, тогда подчас было бы предпочтительнее, чтобы они оставили при себе безрассудные и тупые высказывания, а в лучшем случае даже прихватили бы их с собой в могилу. Сегодня у нас четверг. Все началось в понедельник. Плавно и неуклонно повышаясь, рос интерес, разговоры и разглядывание. Не знаю, кто это начал. Это всегда так. Истоки сплетен лишь изредка отловишь. Собственно говоря, это и не особо важно. Алекс гей, и мы встречаемся. Это было новостью. И она переходила от одного к другому. Сперва медленно. В понедельник большинство учеников еще интересовалось слухами об учителе математики младших классов и учительнице английского старших классов, оба женатые: якобы видели на корпоративе, как они тискались. Но уже во вторник после обеда нашим учителям можно было больше не беспокоиться о своей репутации. Их списали в архив. Темой номер один стали Алекс и я. Вначале обсуждались одни догадки. Но когда Алекс не приложил усилий, чтобы оспорить или даже подавить толки, народ начал нервничать. Что если это все же правда? Катастрофа! Мы с Алексом не бегали в обнимку по школе. И не забрасывали друг друга воздушными поцелуями через весь класс, и не перекусывали на переменах одним бутербродом на двоих, но и не избегали друг друга. Это значит, Алекс не сторонился меня. Наоборот. Он очень вовсю старался как можно меньше внимания обращать на трёп. И он не отрицал ничего. Не отрицал нас. Несколько раз его напрямую спрашивали о слухах, и каждый раз он кивал и признавал, что они правдивы. Я удивляюсь его силе. Тем более потому, что знаю, глубоко в душе ему все это видится совершенно по-другому. Алекс ненавидит эти наказания шпицрутенами. Он ненавидит взгляды, перешептывание за спиной, слухи и пренебрежительные замечания. И ненавидит то, что он больше не сияющий герой. Его корона не просто потеряла свою безупречность или один зубец, нет, она полностью разломалась. От старосты класса до членососа за несколько дней. Раньше никто не отважился бы в его присутствии даже подумать, чтобы отпустить шутку на его счет. Сегодня он центр, причина и цель всеобщих насмешек. Пидорас. Внезапно он не может играть в футбол. Внезапно его шмотки больше не стильные и крутые, а слишком узкие и женственные. И все, абсолютно каждый, в принципе это всегда подозревал. Алекс остается спокойным. В противоположность мне. Меня эта ситуация приводит в замешательство. Я превращаюсь в комок нервов. Единственный предмет, который я выдерживаю без холодного пота и панических атак, это урок немецкого. Бен просто супер. Прости меня, Марк, но пользуясь случаем, это следует просто отметить. Бен сразу же заговорил со мной и спросил, не нужна ли нам с Алексом помощь. И хотя ему не удалось бы избавить нас от сплетен, но он мог бы попытаться утихомирить самых отвратительных болтунов. Я отказался. Алекс не желает никакой помощи, я знаю. «Главное, у мамы и отца с этим нет никаких проблем», — сказал он мне как-то. Тут он прав. Но мы, конечно, не совсем в одиночестве. Лена, Мартин и Том, естественно, стоят на нашей стороне, да и Мария, ее подруги и маленький Андрэ защищают нас как только могут. Но все же в данный момент повседневная школьная жизнь скорее походит на армейское наказание шпицрутенами, чем на педагогические уроки. До школы я добираюсь кустами, только чтобы уклониться от ядовитых взглядов. На переменах, чтобы спрятаться и стать незаметным, я в основном торчу в мужском туалете. А на уроках постоянно скукоживаюсь изо всех сил… знаю, это не срабатывает, но я все же не сдаюсь и продолжаю упорно работать над своей невидимостью. Дахер в восторге от новостей. Сегодня он, не без омерзительно самодовольной улыбки на лице, попросил Алекса разъяснить мне последнюю тему по математике. — Вы же якобы проводите большую часть свободного времени вместе, как говорят… — заявил он с многозначительной усмешкой. Я покраснел как рак и тут же почувствовал кучу взглядов, с любопытством направленных на нас. Алекс кивнул. — Да, — он посмотрел на меня. — Ты слышал, солнышко? Я должен растолковать тебе математику. Наш так называемый учитель не в состоянии. Займемся сегодня же вечером, да, милый? Я думал, у меня башка сейчас взорвется. Но вместо этого с моих губ слетел высокий пронзительный свистящий звук, который должен был обозначать «круто» или что-то в этом роде. Лена ласково потрепала меня по плечу, когда началось всеобщее перешептывание. Под ледяным взглядом Алекса Дахер несколько ошеломленно отпрянул и оставил нас на остаток урока в покое. Однако наши одноклассники не дали нам передохнуть. Аня взяла на себя роль одинокой святой мученицы. Она страдала, и все ей сочувствовали. Бедная. Добрая. Обманутая. Ее предала и оскорбила любовь всей ее жизни, и ради кого? Ради негодяя, совершенно точно! И какая же она все-таки сильная. С каким достоинством и смирением она терпит и принимает удары судьбы. Она смело улыбается, уверенно кивает и всегда остается вежливой и спокойной. Удивительно. Классно. Достойно преклонения. Я уверен, что эта тупая курица за закрытой дверью немедля начинает сквернословить на наш счет. «Мерзкий коротышка влез в наши отношения. Он заговорил зубы и соблазнил Алекса. Отвратительный маленький говнюк, промывший ему мозги». Так, или примерно так, говорит она о нас. Или, вернее, обо мне. И вполне достаточно людей, которые ей верят. Мэлли, например. Она страстно ненавидит меня. Ну, вероятно, этому есть больше оснований, чем только ее симпатия к Ане. Они с Яном расстались. Тоже скандал, но который не так чтобы затронул Алекса и меня. Причины конца этих почти шестилетних отношений не предаются гласности. Ничего страшного, мы и так все отлично знаем. На нашем потоке подозревают, что Ян тоже гей, и к этому происшествию я тоже определенно приложил руку. Невольно, конечно, но кого это интересует? Ян и Алекс больше не разговаривают друг с другом. Алекс посматривает на Яна так, будто он опаснейший враг, с которого ни на секунду нельзя спускать глаз. И чего же ожидает мой герой? Он думает, Ян нападет на меня прямо посреди классной комнаты, грубо забросит себе на плечо и умыкнет? Вся сцена будет акустически сопровождаться лихим мужицким боевым криком Яна, куда менее мужицким визгом с моей стороны и многочисленными испуганными вскриками наших одноклассников. Но Ян, кажется, не собирается меня умыкать. Он изо всех сил избегает нас с Алексом. — Я тебя спрашивал… тебе надо было просто сказать мне правду… так что не веди себя теперь так… — Только и сказал Ян Алексу. Алекс прокомментировал сдержанные слова Яна презрительным фырканьем. С тех пор царит радиомолчание. Дирк, Миха, Сильвия и остальные одноклассники по мере возможности игнорируют странное поведение Яна. Вообще-то, в данный момент все плавают в море неуверенности, в чьих неспокойных высоких и бурных волнах качаются одни буи с названием «Молчание», «Игнорирование» и «Отрицание»… — Их миленький маленький мирок разваливается, — пробормотала Лена, когда на перемене мы сидели на диване в общей комнате и наблюдали за натянутым поведением одноклассников. — Не понимаю, какие чувства испытывать. Сочувствие или глумление? Я тоже понятия не имею. Мне их немножечко жаль. Я имею в виду, вся их иерархия, их тщательно оберегаемый порядок обрушился. На самом деле как-то трагично, да? С другой стороны, Алекс ведь не совершил особо тяжкое преступление и не умер. Он всего лишь гей. Не повод для госпереворота и попытки путча, да? — Они считают тебя нечестным и думают, ты не тот человек, за которого выдавал себя все эти годы, — объяснил сегодня днем Том Алексу разочарование одноклассников. — Конечно, я больше не тот, что раньше. Становясь старше, как раз развиваешься. Мне же больше не одиннадцать, в конце концов, — раздраженно выпалил Алекс. Потом смущенно посмотрел в пол. — Но, возможно, они и правы, в принципе я не был честен ни по отношению к себе, ни по отношению к ним… Конечно же, мы попытались тут же его успокоить и отвлечь от дурных мыслей. — Перестань слушать тупую болтовню, — пробормотал я, положив голову ему на плечо. Мы сидели перед спортзалом. Лена, Мартин, Том, Алекс и я. Было холодно, и мы дрожа кутались в свои куртки и пальто. Через полчаса должен был начаться урок физкультуры. Достаточно времени, чтобы немножко передохнуть, а в случае Алекса — перекурить и расслабиться. Под прикрытием старого каштана я взял Алекса за руку и утомленно прижался к его боку. — Ну да, — пробормотал Алекс, выдыхая сигаретный дым. — По сути, мне не стоит грузиться. Бывает и хуже. — Неужели? — Том вопросительно посмотрел на него. — Да, — усмехнулся Алекс. — Игровой вечер у тебя, например… Урок физкультуры превратился в настоящее наказание. На нас смотрели, пока мы переодевались. Парни, пожалуй, ожидали неловких томных сцен и тупых шлепков полотенцем по заднице. Уверен, если бы я отважился игриво шлепнуть Алекса по заднице мокрым полотенцем, то схлопотал бы оплеуху быстрее, чем успел сказать Queer as folk. Господин Вольф, к сожалению, тоже был не в состоянии игнорировать всеобщие пересуды. Мы опять играли в баскетбол, и мы с Алексом были в одной команде. — Циглер! — заорал господин Вольф, громко и пронзительно дунув в свой свисток, чтобы все затихли, остановились и обратили внимание на нас. — Это что? Бросай-ка мяч правильно. Не так низко. Ульман хоть и не может поймать, но из-за этого он девчонкой не стал… думал, ты уже знаешь… Тут и там раздалось сдержанное хихиканье. Алекс выглядел так, будто у него сейчас случится приступ бешенства. Том успокаивающе положил ему руку на плечо, я быстро бросил на него умоляющий взгляд. Сильно закусив нижнюю губу, Алекс торопливо отвел глаза, чтобы скрыть гнев. Мы продолжили играть. И Алекс по-прежнему бросал мне мяч очень осторожно. Я тут же влюбился в него еще раз. Я безумно рад, что этот учебный день прошел. Никаких нервирующих одноклассников, тупых комментариев и любопытных взглядов. Со вздохом поднимаю голову. Серое небо. Густые облака низко висят над крышами домов. Скоро пойдет дождь. Я запихиваю руки в карманы куртки. Ну уже четыре пальца отморозил. Оставшимся шести не лучше. Вероятно, они скорбят. «Вах, какой замечательный большой палец был. Лучший!» Я переступаю с ноги на ногу. Беспокойно, вновь и вновь туда-сюда. Больше всего мне хочется оказаться дома. С Алексом. Обниматься, целоваться, заниматься сексом. Главное, чувствовать его теплое тело под боком. Но я не дома, и Алекса нет рядом. Хотя он и предложил пойти со мной. Я отказался. Голосок в моей голове шепчет: «Ты должен это сделать в одиночку…» А другой, более громкий и истеричный, сердито заявляет: «Ты вообще не должен этого делать…» Дом старый. Построен в двадцатые годы. Возможно, что и в тридцатые, кто знает. Я не архитектор и не искусствовед. Главный фасад здания такой же мрачный, как и сумрачное зимнее небо. Понятия не имею, когда тут в последний раз делали ремонт. Наверное, в год постройки. И входная дверь, кажется, еще оригинальная. Иссиня-черный лак на дубовой двери почти полностью облез. На стене рядом со старой тяжелой дверью висят восемь почтовых ящиков. И восемь звонков. С именами на табличках. Я их прочитал. И нашёл нужное имя. Номер пять. Пятый этаж. Ульрих Циглер. Я нервно бегаю туда-сюда. То и дело поглядываю на окна. Некоторые ярко освещены, другие — темные. На одних висят тяжелые серые гардины, в других блестят яркие рождественские украшения, а следующие дают возможность любопытным прохожим бросить взгляд на цветочные горшки и пошлые фигурки кошек и лошадок. Когда я пару дней назад гуглил в интернете своего деда, я был совершенно захвачен этой идеей. Папа и его семья должны опять воссоединиться. И я хотел им в этом помочь. К сожалению, интернет не дал никакой информации о подробностях жизни некоего Ульриха Циглера. Я нашел только его адрес. Он до сих пор тот же. Тот же, что и двадцать лет назад. Так что сегодня после уроков я поехал сюда один. — Я категорически против, — заявил Алекс, когда я рассказал ему о своем намерении. — Без ведома Йоахима… это добром не закончится… — Ой брось, — пробормотал я и быстро поцеловал его в губы на прощание. — Увидимся позже? — Да, — улыбнулся он. Мне надо просто позвонить. Просто позвонить. Почему же я трушу. Что такого может случиться? В голове всплывает фото коренастого мужчины с темной бородой и мрачным взглядом. Я сглатываю. Живот тянет от неприятного чувства неловкости. Сделай это, или оставь как есть и иди домой! Домой… хм, звучит соблазнительно… Глубоко вздохнув, я встаю перед дверью. На пробу толкаю ее. Она сразу же открывается. Никаких проблем. Замешкавшись на мгновенье, вхожу. Подъезд темный и такой же старый и облезлый, как серый фасад. Пахнет острой пряной едой. Индийской, наверное. Ищу выключатель. Мигнув, включается единственная слабая лампочка над входной дверью. По широкой темной деревянной лестнице медленно поднимаюсь наверх. Каждая ступенька скрипит, трещит и кряхтит. Слышу доносящиеся из квартир музыку, голоса и смех. Плачет ребенок. Кричит женщина. Спустя полвека — по крайней мере, мне так кажется — наконец оказываюсь перед дверью на пятом этаже. Циглер. Больше ничего. Больше ничего не написано рядом с кнопкой звонка. Никакого запыленного цветочного венка на двери, никакого грязного коврика с «Добро пожаловать» перед ней. Ничегошеньки. Теперь мне становится плохо. Я очень нервничаю. Стою дрожа и жду. Застыв без движения. Дверь распахивается. Так резко, что я испуганно отступаю на два шага. — Чего вам надо? — орет дрожащий голос. — Это что такое? Почему вы тут стоите? Собираетесь мне что-то втюхать? Даже не пытайтесь, мне ничего не надо. Или думаете, сможете что-нибудь разнюхать? Старый человек, который живет один… да, да, это все знают… читаем постоянно в газетах… стариков каждый день обворовывают. Сразу говорю, у меня брать нечего, так что не трудитесь. Открыв рот, пялюсь на старика. Ульрих Циглер больше не коренастый. Передо мной стоит худой съеженный мужчина. Морщинистое лицо, впавшие щеки. Седые короткие волосы венчиком лежат на затылке, голый лоб рассечен глубокими бороздами. Ничто больше не напоминает угрюмого крепкого мужчину с фотографии. Ничто, кроме ярости, горящей в его глазах, и властных складок вокруг сухих тонких губ. Он пристально смотрит на меня, внезапно замолкает посреди предложения и, похоже, на миг полностью забывает о своих ненавистнических тирадах. Дед сверлит меня таким взглядом, который я при всем желании не в силах объяснить. Я должен что-то сказать, я хочу что-то сказать… но не знаю что… — Йоахим? — шепотом спрашивает старик. На его лице отражается глубокое неверие. Потом он сильно трясет головой. — Нет… этого не может быть… — Я… — тихим голосом начинаю я. — Я… я сын Йоахима… Тобиас… Старик поднимает лохматые брови. Он еще внимательнее вглядывается в мое лицо. — Сын Йоахима? — бормочет он. — Так… Крепко держась левой рукой за косяк, правой он подзывает меня к себе поближе. Я медлю, но потом все же решаюсь и делаю осторожный шаг. Водянистые глаза скользят по моему лицу, лбу, бровям, носу, глазам, щекам и губам. Он не упускает ни малейшей детали. Я опускаю глаза, чувствуя себя будто под микроскопом, почти расчлененным, и мечтаю сбежать от его пронзительного взгляда. — Выглядишь как он… — угрюмо бормочет старик. — Я знаю… — говорю я. — С кем он тебя заделал? Со своей невестушкой-хиппи с севера или с надутой богатой фифой из Мюнхена? Я испуганно открываю рот. — Ну да неважно, — бурчит он и возвращается в квартиру. —Заходи, заходи… Я иду следом за ним. Как же мне хочется свалить отсюда. Как-то не верится, что папа когда-нибудь помирится с этим мужчиной… В квартире пахнет старостью. Похоже, у Ульриха Циглера гости бывают раз в год по обещанию. Да и вообще кажется, он редко контактирует с людьми. В комнатах царит хаос многолетнего беспорядка. Разномастная мебель стоит вдоль стен впритирку друг к другу. Обои, определенно, видали лучшие времена, и повсюду видны вещи, которые, вероятно, никогда не сдвигались со своего места. И на всем - толстенный слой пыли. Старик ведет меня в загроможденную кухню, воняющую кошачьим кормом. — Садись! — бурчит он, указывая на деревянный кухонный стул. Я отодвигаю в сторону газеты, лежащие на стуле, и сажусь. — Что будешь пить? — грубо спрашивает он. — Мне все равно, — мямлю я. — Тогда кофе… ладно… да и ничего другого у меня дома нет. Пошатываясь он идет к уже почти антикварной кофеварке, стоящей посреди кучи грязной посуды. — Рассказывай! — требует он. — Чего тебе тут надо? О деньгах и не может быть и речи. У меня, в общем-то, их нет, а Йоахим ведь наверняка богат, да? Банкирчик… всегда хотел стать… богатым и важным… важнее, чем его старый отец… — Папа в самом деле работает в банке, — тихо признаюсь я. — Вот видишь. — Он смеется, показывая искусственные зубы. — Тогда он точно счастлив… Главное, он достиг большего, чем я. Мой дедушка впихивает мне в руку чашку. Конечно же, с трещиной. — Он же был дважды женат, да? Я киваю. — Да… с моей матерью он развелся, когда мне было три года. После этого он вернулся в Мюнхен и тут познакомился со своей второй женой. Беттиной. — Сноб, — шипит старик, роясь в выдвижном ящике в поисках чайной ложки. — Все они снобы… видел тогда их фото в газете… свадебное фото… такая щегольская семейка… в костюмчиках… меня, конечно, на свадьбу не пригласили… ведь я не умею правильно есть омаров, только бы опозорил Йоахима перед всем высшим обществом… — его слабый голос сочится горечью. Он дрожит, когда наливает мне кофе. Его тощие костлявые пальцы вцепились мертвой хваткой в ручку кофейника. С трудом переводя дыхание, он ставит его на грязную вощеную скатерть. Потом тоже садится за стол. Пью ли я кофе с молоком и сахаром или же люблю черный, похоже, его не интересует. Маленькие водянистые глаза опять пристально смотрят на меня. — …всегда что-то лучшее… мы были для него недостаточно… — тихо бормочет он. Не уверен, понимает ли он, что я его слышу. Я делаю глоток кофе. Никуда не годный. — Я… я пришел, потому что… хотел выяснить, почему ты не поддерживаешь связь с папой и… — запинаясь, наконец испуганно говорю я. — Я? Не поддерживаю? — хрипло выплевывает он. — Йоахим сбежал из дома в девятнадцать. Сразу после выпускных экзаменов… мать только что умерла… мне была нужна помощь… денег не было тогда… никакой работы не найти, и его брат еще жил с нами… Йоахим просто сбежал… а у него тут были обязательства… Рассердившись, он со стуком ставит чашку на стол. — Но я, впрочем, справился… никто мне не нужен… есть пенсия… — Еле держась на ногах, он встает. — … всегда стыдился своего работяги-отца… честолюбец… вместо того чтобы купить нам пожрать, откладывал свои деньги… учеба в университете… не смешите меня… Пошатываясь, он выходит из комнаты. С нехорошим чувством смотрю ему вслед. Старик, кажется, в невменяемом состоянии. Я хочу уйти отсюда. Эта мрачность. Старая, потертая мебель. Вся квартира такая темная, пыльная и безрадостная… да еще этот взгляд старика… Каково же тут было расти? Каждый вечер возвращаться в этот дом? К этому мужчине, его упрекам и требованиям. Думаю, могу понять папин побег… Дед пропал куда-то. Слышу, он чем-то громыхает в другой комнате. Медленно встаю и выхожу в темный коридор. Из-за открытой в комнату двери раздаются шорохи. — Эй?.. — я осторожно подхожу ближе. Это комната мальчика, нет, была когда-то комнатой мальчика. Кровать, шкаф и письменный стол — вот и вся мебель. На стенах висят фотографии и постеры звезд восьмидесятых. Принс и Мадонна рядом с ABBA и Майклом Джексоном. На стул у письменного стола брошена джинсовая куртка, а на столе лежат несколько старых школьных тетрадей. Большой яркий будильник на прикроватной тумбочке давно остановился, кровать до сих пор не застелена. Все выглядит так, будто школьник, который тут живет, только что вышел из комнаты, чтобы сразу же вернуться обратно. Вот только эта отлучки растянулась на двадцать лет. Папина комната. Я остаюсь стоять в дверях. — Пришел наконец, — с потерянным взглядом орет на меня старик. — Я же сказал тебе вынести макулатуру. — Он показывает на пачку старых газет. Они уже пожелтели. С главной страницы улыбается бывший канцлер Коль. — Надо все повторять три раза? Опять надо дать оплеуху, возможно, тогда вспомнишь, что следует проявлять к отцу уважение… а я все еще твой отец, не забывай этого… в конце концов, я оплачиваю твою одежду и омерзительные кассеты, что ты слушаешь. Он ещё раз показывает на газеты. — Макулатура! — вопит он. Я сперва не понимаю, что должен сделать. Старик, похоже, на самом деле в невменяемом состоянии. Чувствую, что уже на пределе, и раскаиваюсь, что не дал Алексу пойти со мной. — Э… дедушка… — робко шепчу я. — Я не… я не Йоахим… я его сын, Тобиас, твой внук… Старик недоверчиво смотрит на меня, потом моргает. — А… — его взгляд проясняется, до него доходит. — Вот как… да, конечно… Он тяжело кивает головой. — Тобиас… могу я тебя что-нибудь предложить? Я хороший хозяин… не сноб, но все-таки… возможно, кофе? — Нет, спасибо. — Я качаю головой, но не осмеливаюсь сказать, что он уже варил мне кофе. — Сын, значит, — тихо бормочет он. — Чего тебе тут надо? Опять тот же вопрос. — Я… — заикаюсь я, уже не понимая, чего собирался добиться этим посещением. — Я хотел тебя спросить, ты… не хотел бы как-нибудь встретиться с отцом? Может быть, вы смогли бы поговорить… Старик по-прежнему смотрит на меня. Не уверен, что он меня вообще услышал. А если услышал, то понял ли мои слова. — Да, — через некоторое время произносит он. — Да, почему нет. Это все, что он сказал. Я в полной растерянности. Этот визит ужасно разволновал меня. Некоторым образом, я ожидал увидеть старичка, который в одиночестве живет в своей квартире, рассказывает мне милые истории из детства папы и в заключение признается, что все эти годы страшно скучал по своему сыну. Каждому ребенку нужны папа и мама, и все родители скучают по своим детям. Это же так, да? Дедушка и папа тоже в итоге будут рады встрече. Примирению. Я убежден, что они всегда думали друг о друге. Вероятно, провели немало часов, размышляя о том, что же стало с другим. Совершенно точно, они скучали друг по другу. — Я не скучал по отцу! Я был рад наконец-то сбежать от него. Та жизнь была моим персональным адом, а он воплощением дьявола. — Папа стоит передо мной. Глаза сверкают от гнева, его трясет. Я сижу на диване и чувствую себя совсем крохотным. Я только что пришел. Папа был уже дома. Он принес кое-что на ужин: фасованные салаты и половинку багета. От волнения я, не теряя времени, с порога рассказал ему о своей поездке. — Я сегодня познакомился с твоим отцом. Он был в шоке. Потом в ужасе. Потом в ярости. — Но… — тихо начинаю я. — Никаких «но»! — шипит он. — Ты перешел все границы, Тобиас. Ты слишком далеко зашел. — Я хотел тебе помочь… — с досадой бормочу я. — Каким же образом? — Я думал, ты хотел бы помириться с ним… — Я хотел бы никогда больше его не видеть, — орет папа, хватаясь за голову. — Этот человек восемнадцать лет унижал и мучил меня. Я твердо решил жить другой жизнью… лучшей жизнью… Он опускает руки. — Жизнью без долгов… жизнью, в которой я мог бы дать своим детям все возможное… исполнять любое желание… — Его голос начинает хрипеть. — Я хотел стать его противоположностью… хорошим отцом, хорошим супругом… успешным и счастливым… Застонав, от трет руками лицо, ерошит волосы. — Но ты же такой и есть… — нерешительно мямлю я. Папа громко и зло смеется. — Конечно… и это говорит мой сын, которого я пятнадцать лет назад бросил на произвол судьбы … — Папа трясет головой, его глаза блестят. — Я неудачник. Отвратительный человек, точно как он… я столько всего хотел совершить… были такие высокие цели… а теперь… Он поворачивается с усталой улыбкой, разводит руки и, резко взмахнув, показывает на окружающие нас стены. — Мой отец будет очень рад. Посмеется надо мной и скажет: «Я так и знал. Так и знал, что ты профукаешь свою жизнь». Два развода, дети, которые меня ненавидят, квартира, которую мне сдает приятель, и работа, которую мне обеспечил бывший тесть, и которой я, вероятно, скоро лишусь… Мой отец получит подтверждение… и он прав… — Пап… — Я встаю и делаю шаг к нему. Занывшее сердце тяжело стучит в груди. — Я не нарочно… я не хотел, чтобы тебе было плохо… Он медленно кивает. — Я знаю… — бормочет он. — Ты не плохой человек… и не плохой отец… ты просто слишком сильно сам на себя давишь… вместе мы справимся… Ничего не приходит в голову. Не знаю, как его подбодрить. Что я могу сказать, чтобы успокоить его? Он больше не верит в себя. Я чувствую себя виноватым. Даже толком не слушая меня, папа опять кивает. — Пойду-ка я прогуляюсь… — тихо бормочет он. — Куда? — взволновано спрашиваю я. — В какой-нибудь бар. — Подшаркивая, он медленно идет в коридор. — Скоро стану алкоголиком… чтобы еще сильнее походить на отца… Шутка, но хреновая. У меня нет слов, чтобы удержать его. Он уходит. Я в слезах стою в дверях. Я такого не планировал. Это было не нарочно. Папа не должен был быть подавленным и несчастным, он должен был обрадоваться и обрести новую жизненную энергию. Примирение может быть очень благотворным. Когда встаешь перед старыми страхами, можно ведь только выиграть, да? Надо знать, откуда берешь начало. Надо разобраться со своими корнями, своей семьей, чтобы понять, кто ты вообще есть. Только после этого можно делать следующий шаг в будущее. Мне очень помогло то, что спустя долгое время я наконец познакомился со своим отцом. — Вечно ты меришь все по себе, Бэмби, — вздыхает Алекс и притягивает меня к себе ближе. Я лежу в его объятиях, прижимаюсь к теплому телу и прислушиваюсь к ритмичным ударам сердца, стучащего под моей ладонью. Мы уютно устроились на Норезунд. Только мы вдвоем, куча подушек, шоколад, кофе и тихая музыка. Я как раз рассказал ему о своем фиаско с примирением. — Опять ты начинаешь, — мрачно ворчу я. — По-прежнему утверждаешь, что я не могу поставить себя на место другого человека? — Вероятно, можешь, — тихо произносит Алекс. — Но просто делаешь это редко. И у тебя проблема с принятием чужого мнения. — Нет у меня проблем, — обиженно возмущаюсь я. Алекс снова вздыхает и молчит. — Папе плохо, и я… я подумал, что разговор с его отцом помог бы покончить с хаосом в его жизни… — Так было бы в твоем случае, — говорит Алекс. — В том то и дело, что некоторые раны нельзя исцелить… и уж тем более, когда их бередишь. — Господи, ты сегодня философствующий всезнайка… — злопыхаю я. Я нечестен, и сам это знаю, но его «я же тебе говорил» основательно уже достало. — Давай сменим тему, — бормочет Алекс. — Как тебе погода сегодня? — Дебил. — Слишком ветрено? Слишком сыро? Я усмехаюсь. Осторожно поднимаю голову, тянусь чуть выше и нежно целую его в шею. Он так вкусно пахнет. Всегда и всюду, особенно у шеи… — А что, собственно, с этим? — спрашиваю я, показывая на золотой конверт, который мне недавно вручил Алекс. В нем приглашение. Папу и меня «от всего сердца» приглашают принять участие в праздновании в честь супругов Полманн. — Что ты имеешь в виду? — Алекс лениво перебирает мои волосы. — Это приглашение… на золотую свадьбу… по-твоему, это не дико? То есть, почему пригласили папу и меня? При всем желании не могу этого понять. Они ненавидят меня, и о папе в данный момент они тоже не могут сказать ничего особо хорошего. Все-таки он обманул их дочь. Алекс тихонько фыркает. — Если вы не будете присутствовать, то люди начнут говорить. Будут искать причину маленького или большого скандала и задавать неприятные вопросы… поэтому все будут изображать «счастливое семейство». Полная гармония и небесная благодать. Никаких трагедий и никаких сцен. Так, как и подобает в приличной христианской баварской семье… — Я ошибаюсь, или только что в твоем голосе прозвучал намек на цинизм? — невинно спрашиваю я. — Цинизм? Я? Да никогда, — угрюмо ворчит он. — Так я должен там появиться и не напиться, — с усмешкой подытоживаю я. — Правильно. — А можно мне надеть розовой платье и накраситься? — Нет, бабушка с дедушкой убеждены, что краситься могут только те, у кого нет члена. — Дерьмово. — Да. — А можно мне в таком случае что-нибудь спеть? — И что же? — Ну не знаю… может, что-нибудь из Linkin Park или что-то в этом роде… — Хм… Numb* отлично бы подошло… — мрачно шутит он. Я еще теснее прижимаюсь к нему. — Знаешь что? — Нет, я совсем ничего не знаю. — Мне без разницы, что на этом дурацком празднике столкнуться лицемерие и лживость… Главное, я смогу быть вместе с тобой… пока ты тут, все хорошо… Довольный, закрываю глаза. Сердце стучит. Я прислушиваюсь к его биению. Его ритму. — Но я не всегда буду рядом, Бэмби, — внезапно бормочет Алекс. — Э? — Я сказал, что мы не всегда сможем быть вместе… — Ладно, когда пойдешь в туалет, оставлю тебя в покое. Но не дольше пятнадцати минут, потом приду проверять, а затем сразу навестим врача… — я хихикаю. Алекс не смеется. — Я не это имел в виду, — серьезно говорит он. — Бэмби… Он мнется. — М? — Я почти засыпаю. — Люди, что недавно были в галерее отца, помнишь? — Смутно… — говорю я и прижимаюсь к нему. Он опять перебирает мои волосы. — Это были не покупатели… — Нет? Они из мафии? — Бэмби… — Алекс вздыхает и слегка отодвигает меня в сторону. Удивленно поднимаю голову. Мы смотрим друг на друга. Он выглядит очень серьезным. — Это были друзья отца… он… он же в Нью Йорке управлял маленькой галереей и… хозяин — один старый мужчина — умер и завещал ему галерею… Теперь… он подумывает на некоторое время вернуться в Штаты… его друзья будут управлять новой галереей тут, в Мюнхене… Я ничего не говорю… я знаю, что сейчас последует… я знаю… — Мама, Мария, близнецы и я… мы, наверное, поедем с ним… мы, наверное, переедем в Нью Йорк… Numb* «Numb» — песня американской рок-группы Linkin Park, сингл с их второго студийного альбома Meteora 2003 года.