Хаос-Принц

— Что? — я приподнимаюсь. Алекс со вздохом закрывает глаза. — Бэмби… — Короче, ты сваливаешь? — я немного отползаю назад. — Я бы так не сказал, — спокойно говорит Алекс и протягивает ко мне руку. — Вернись, пожалуйста. — Нет! Порывисто отшатываюсь от него и встаю. Больше не хочу лежать рядом с ним на кровати. — Я объясню, — миролюбиво предлагает он. — Что ты хочешь объяснить? — шепчу я. — Почему собираешься меня бросить? После всего этого стресса? После вечных метаний туда-сюда? Я надрывал задницу ради нас, всегда думал только о нас, а ты… Мой голос дрожит, становится тонким и высоким… Мне приходится прерваться, умолкнуть посредине предложения. — Бэмби… — Алекс проникновенно смотрит на меня. — Я не собираюсь тебя бросать. Я и в будущем хочу быть с тобой. Я люблю тебя. Он так уверенно, так целенаправленно сверлит меня взглядом. В диком штормовом небе мерцают открытость и честность, не оставляя даже намека на сомнение в искренности его слов. — Бэмби, в последнее время столько всего произошло… в моей жизни много чего произошло. — Соболезную, — насмешливо цежу я. Не обращая внимания на мои последние слова, он спокойно продолжает: — Как-то все перепуталось… стало совсем не так, как когда-то… — М-да, — шепчу я. — Это называется жизнь, Алекс! — Знаю, — произносит он, тихонько фыркнув. — Но с этой «жизнью» надо для начала справиться… — И это получится, только если сменишь континент? — Нет. — Он стискивает зубы и на мгновение прикрывает глаза. — У меня тоже кое-что произошло, в случае если ты не обратил внимания, — сердито накидываюсь я. — Мне пришлось расстаться с мамой и переехать, оставив друзей и семью, чтобы совершенно одному жить в чужой новой семье. Мне пришлось конфликтовать с папой и в первый раз по-настоящему влюбиться… Так что не рассказывай мне про сложности жизни. — Я вовсе не это имел в виду. Я знаю, что… У меня руки дрожат. Каждый палец дрожит. Дрожат плечи. Сильно вздымается и опускается грудь. Это причиняет боль. Все причиняет боль. Чтобы скрыть дрожь, я прислоняюсь спиной к шкафу. Мои пальцы судорожно пытаются найти опору на гадком дереве. Тщетно. — Я не бегаю от своих проблем, — хриплю я. — Я тоже этого не делаю, Бэмби, — решительным голосом говорит Алекс. — Нет, именно это ты и делаешь, — шиплю я. — И для тебя все еще Тобиас! Я становлюсь злым. Я это замечаю. Я это знаю. Да и насрать. Алекс откатывается к краю матраса и медленно встает. — Слушай, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь себя обманутым и преданным. — На мне останавливается взгляд серых глаз. — Но это не так. Правда. — Не так? — насмешливо спрашиваю я. От вставшего камнем комка в горле меня сейчас стошнит. — Мы этого не планировали, — говорит он. — Отец получил предложение всего пару дней назад, и сам был удивлен. Когда он попросил маму и нас поехать с ним, мы вообще сперва не понимали, как на это реагировать… но… это шанс… шанс для нас начать заново… Он подходит ко мне. Его взгляд прикован ко мне, не давая сбежать. — Шанс? — спрашиваю я. — Да, — он слегка кивает. — Ты не можешь понять, как соблазнительно еще раз начать с нуля. Другое место, другие люди, никаких ложных ожиданий, обременяющей предыстории, никаких разочарований. Можно заново узнать самого себя, без какого-то принуждения… заново сформировать свой характер… наконец стать тем, кто ты есть… — И этого ты не можешь сделать здесь? Со мной ты не можешь быть тем, кто ты есть? Я сильно прикусываю нижнюю губу. Мой голос опять звучит плаксиво, как же я это ненавижу. — Почему же, Бэмби, конечно… — он вздыхает. — Но все остальное… другие… у меня просто голова идет кругом… Его большие красивые руки нежно ложатся мне на плечи. Ласково поглаживая, бродят по затылку, зарываются в густые волосы. Я отталкиваю его руки. — С каждым такое бывает… каждый человек когда-либо в своей жизни подходит к точке, когда просто непомерно… но трусливо поджать хвост и сбежать — не решение… Я хочу протиснуться мимо него, прижимаю руки к его груди, пытаясь отодвинуть. Алекс сильнее. Его пальцы молниеносно сжимаются на моих запястьях и удерживают. — Я не трус, — шепчет он низким голосом. — И я не сбегаю… — Нет, именно это ты и делаешь. — Я сопротивляюсь изо всех сил. Он притягивает меня к себе еще ближе, обхватывает руками за талию и прижимает к своей груди. От быстрых ударов сердца под ладонями по моей спине бегут мурашки. Кончики пальцев начинает щекотать… Пульс ускоряется, кровь с грохотом несется по венам… В глазах собираются горькие слезы. Соленая вода напирает, пытаясь вырваться на свободу. Я стискиваю зубы и быстро закрываю глаза. Не плакать. Только не сейчас, пожалуйста. — Бэмби, — шепчет Алекс. Его лицо так близко. Он прижимается своим лбом к моему. — Я просто использую возможность, которую мне дарит судьба, случай или еще какие-то многочисленные боги. Я не хочу сбежать. Не хочу спрятаться. Но идея еще раз начать заново с моей семьей очень соблазнительна… — Поездка за самоопределением… — презрительно пыхчу я. — С каких пор ты впал в эзотерику? — Я и не впадал, — говорит он, толкнувшись носом в мой. — Но иногда было бы неплохо знать, кто на тебя смотрит из зеркала… Я насмешливо фыркаю. — Что будет следующим? Йога, поездка в Тибет, уход в монастырь и купальные оргии в священных водах? — Думаю, ты просто не хочешь меня понять, — слегка раздраженно вздыхает он. — Ну почему же, — говорю я. — Я хочу тебя понять, хочу понять, почему ты меня бросаешь… почему в твоей новой духовной жизни мне нет места? Коснувшись пальцами подбородка, он приподнимает мне голову. — Открой глаза! — тихо требует он. Я молча качаю головой. Если я их открою, польются же слезы… — Пожалуйста, Бэмби, — низким голосом шепчет он. — Посмотри на меня! Я чувствую его, чувствую, как он прижимается сильнее… Потом вдруг ощущаю нежное теплое касание к векам. Алекс целует мои глаза, брови, ресницы и щеки. И вот теперь все же потекли слезы. Я проиграл эту битву. Всхлипывая, льну к нему, крепко вжимаясь лицом в его шею. Он гладит меня по спине, шее и волосам. — Тссс, все хорошо, — тихо шепчет он и целует ухо. — Ничего не хорошо, — сдавленным голосом бормочу я. — Я не бросаю тебя, Бэмби. — Еще один поцелуй в мочку. — И, само собой, тебе есть место в моей новой жизни… сегодня, завтра и в будущем… Я же не навсегда уезжаю. Я не собираюсь провести остаток жизни фермером на Диком Западе. Кто знает, возможно, я останусь на полгода, может, на год. Понятия не имею. В любом случае я хочу учиться в университете в Германии. Если я буду сдавать выпускные в Штатах, то вернусь через полтора года. А в промежутках мы всегда можем приехать друг к другу. На Рождество и пасху мы прилетим в Германии, летние каникулы ты будешь проводить в Штатах… а к тому же есть телефон, электронная почта, а если ты захочешь, могу еще посылать и почтовых голубей. Дрожа вытираю слезы с глаз. — Я не хочу отношений, когда прежде чем позвонить своему другу, надо сперва вычислить, какое у него сейчас время суток, и у меня нет никакого желания целовать перед сном ноутбук … я хочу оригинал … в натуральную величину, и чтобы можно было дотронуться… — Но это же не навсегда. — И все же. — Значит ты не веришь, что мы сможем справиться? Я вжимаюсь лицом в его шею. Запах… эта кожа… такая теплая… разве я могу от всего этого отказаться? — Ты бы хотел, чтобы я остался? — Дерьмовый вопрос! — шиплю я. Алекс делает маленький шаг назад. Он заставляет меня посмотреть ему в глаза. — Бэмби, ты действительно хочешь, чтобы твой парень был вечно недоволен собой? Постоянно был не в духе и не понимал, кто он есть на самом деле? Я крепко сжимаю губы и молчу. Как же я ненавижу, когда он пускает в ход неоспоримые аргументы. Алекс видит в моем молчании подтверждение. Осторожно обхватывает мою голову ладонями и прижимается своими губами к моим. Он целует меня. Целует нижнюю губу, снова и снова. Целует верхнюю губу, поглаживает ее языком. Я опять плачу. Его язык глубоко проникает в мой рот, требовательно оглаживает мой язык. От скачущего пульса, слез и заигрываний влажного языка перехватывает дыхание. У меня кружится голова. Дрожа, обвиваю руками шею Алекса — как раз вовремя, до того как у меня подгибаются колени и я теряю равновесие. Крепко ухватившись друг за друга, мы опускаемся на пол. — Тоби? Давай, поговори со мной… пожалуйста… Я еще сильнее вжимаюсь лицом в подушку. Постепенно у меня кончается кислород. Неважно. Скоро я задохнусь. Да и ладно. — Прячась, ты ничего не добьешься. Наоборот, если я спрячусь, то меня как бы тут нет, а если меня тут нет, это почти как если бы меня не существовало, а у людей, которых не существует, нет проблем, а если нет проблем, люди не мучаются от ужасной боли в груди. Так что констатируем: спрятаться – отличная идея. — Отпусти одеяло! Нет. Одеяло останется там, где есть. А именно у меня на голове. — Тоби, мне надоело, это уже дурь какая-то. Марк дергает за одеяло. — Отстань! — взвизгиваю я и еще сильнее зарываюсь в мягкий пух. — Я хочу остаться один! — Зачем тогда приходить ко мне, если хочешь остаться один? — насмешливо спрашивает Марк. — Это не особо логично. — А мне все равно, — пыхчу я. Марк вздыхает. Тут, под одеялом, это звучит тихо и приглушенно, как и все звуки. Ничто не режет слух, все от меня отдалено. Я в безопасности. В своем собственном теплом черном мирке. Матрас поднимается и опускается. Марк, вероятно, забирается на кровать. Он ложится вплотную ко мне и гладит по укрытой одеялом спине. — Что случилось? — интересуется он. — Ты без предупреждения возникаешь на пороге, звонишь как бешенный и потом без всяких объяснений мчишься в мою спальню, для того чтобы запрятаться в кровати. Что-то произошло? — Нет, — бормочу я в подушку. — По крайней мере, ничего особенного. Алекс уезжает в Америку и бросает меня тут одного… ой, и еще я еще ударился голенью о дверь в ванной… — Что? Но почему? – Марк не слабо удивлен. — Я принимал душ и как раз собирался сушить волосы, просто не заметил дверь… — Идиот, — фыркает Марк. — Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду… Он рывком сдергивает с моей головы одеяло. Я трепыхаюсь, как рыба на суше, пытаясь заполучить обратно мой любимый защитный кокон, но Марк хватает меня за мельтешащие руки и удерживает на месте. — Скажи, наконец, что случилось! — с серьезным видом требует он. Я смотрю в его карие глаза и опять ощущаю подступающие горькие слезы. — Отец Алекса возвращается в США, и Алекс с семьей собирается с ним. — От одних этих слов мое сердце болезненно сжимается. — Ты это всерьез? — Марк непонимающе трясет головой. — Нет, это такой веселенький прикол, — рявкаю я на него. — Смешно, да? Ха-ха! Марк не обращает внимания на мою грубость. Он придвигается чуть ближе и озабоченно смотрит на меня. — Почему же он собрался уезжать? — Умер какой-то старик, и он получил по завещанию галерею в Нью-Йорке… — бормочу я. — Алекс получил в наследство галерею? — Алекс? Нет, Маркус… Фыркнув, Марк закатывает глаза. — Ты специально понимаешь мои вопросы неправильно? Это твой способ меня позлить и в лучшем случае свести с ума? Я качаю головой. — Нет. Марк строго смотрит на меня. — Хорошо, тогда объясни мне все спокойно. Я так и делаю. Рассказываю Марку о каминг-ауте Алекса, об отношении к этому наших одноклассников, о сближении Алекса с отцом, о жизни в его семье и о его сомнениях в собственной личности… Марк молча слушает меня. Я говорю без передышки, пропускаю половину, и почти все приходится повторять. Только когда опять начинаю плакать и у меня постепенно заканчиваются слова, я замолкаю и беспомощно смотрю на Марка. Он возвращает мне взгляд, тихо вздохнув, перегибается через меня и достает из прикроватной тумбочки упаковку бумажных платков. — Держи, — протягивает он мне платок. Я шумно прочищаю нос. Марк успокаивающе гладит меня по голове. — Наверное, тебе все же пора сходить в парикмахерскую… — бормочет он. — И какое это имеет отношение к делу? — язвительно спрашиваю я. — Никакого… — перебирая длинные пряди волос, отвечает Марк. — Хм… схожу в парикмахерскую, когда Алекс бросит меня. Так ведь поступают после расставания, или это распространяется только на женщин? — Нет, — качает Марк головой. — Янош после последнего расставания покрасил волосы в огненно-рыжий… кошмар. Я сам пару раз ходил в парикмахерскую после разрыва, но новые стрижки чаще всего были такими ужасными, что в итоге я впадал в еще большую депрессию. — Поэтому никаких парикмахерский, — подытоживаю я. — Но тебе же не надо думать о разрыве, — заявляет Марк. — Алекс ведь не собирается тебя бросать, да? — Во всяком случае, так говорит, — мрачно бормочу я. — Ты ему не веришь? — Марк, он будет в черт знает скольких километрах от меня… ты же не можешь уже назвать это отношениями. — У многих людей очень счастливые отношения на расстоянии. — Но не у нас, — шепчу я. Мы молчим. Я пялюсь на высокий лепной потолок. Марк по-прежнему лежит рядом со мной и гладит меня по волосам. — Могу его понять, по крайней мере отчасти, — тихо произносит Марк. — Кто бы не хотел все бросить и на новом месте беспрепятственно и бодро начать с начала? Подобный шанс открывает бесконечные возможности. Ты можешь избавиться от своих негативных качеств и принять свои ошибки… просто еще раз начать заново. — Здорово, — хриплым голосом шепчу я. — А я в этом случае тяжелое наследие нерешенных проблем, от которого хотят избавиться… которое выбрасывают… Марк строго смотрит на меня. - Ты же знаешь, я не это подразумевал. И Алекс, я совершенно уверен, не собирается от тебя избавляться, он… — Он просто думает о вещах, которые намного важнее… — шепчу я. — Нет, он любит тебя, но… — Но этого недостаточно. Я закрываю глаза руками. По моим щекам катятся слезы. — Почему, Марк? Почему со мной это происходит снова и снова? — я всхлипываю. — Все, кого я люблю, бросают меня… Сперва папа, потом мама, и теперь Алекс… Они утверждают, что я важен для них, но, видимо, недостаточно, иначе они остались бы со мной, да? Я всегда думал, что любовь — это самое главное в жизни… я сам всегда ориентировался только на нее… я всегда был готов подчиняться, пока мог быть рядом с людьми, которых любил… но… папе было важнее следовать за идеалом, мама хотела исполнить только свои собственные мечты, а Алекс лучше будет пытаться опять обрести свою гордость, чем будет счастливым вместе со мной… я все время просто второй сорт… меня постоянно бросают… они уезжают, чтобы найти свое счастье и, кажется, я не его часть… я до такой степени незначителен для них?.. Марк притягивает меня в свои объятия. Я со слезами прижимаюсь к нему. Он успокаивающе гладит меня по спине. Его руки большими кругами двигаются по моему дрожащему телу. — Все ведь хорошо, — тихо нашептывает он. — Ох, Тоби, представляю, насколько тебе сейчас грустно и обидно, но… я уверен, что родители, а также Алекс очень любят тебя… совершенно точно они не хотят причинить тебе боль. Я фыркаю, это мой единственный комментарий. — Тоби. — Марк помогает мне немного приподняться. — Просто удивительно, насколько ты веришь в любовь и с какой убежденностью и честностью держишься за нее. В твоем мире она величайшая и важнейшая сила, и если бы таких людей, как ты, было больше, эта планета, пожалуй, стала бы лучшим и радостнейшим местом… но… к сожалению, не все так просто… — Любовь не проста, — мрачно поправляю я его. — Мне ли не знать, — вздыхает Марк. — Тоби, в жизни еще есть многое… бывают ситуации, когда тебе приходится принимать решения… и не всегда в пользу любви. От твердо смотрит мне в глаза. — Ты должен научиться тоже быть эгоистичным. Здоровый эгоизм может стать отличной защитной оболочкой. Придет время, когда ты начнёшь принимать собственные решения и перестанешь ставить свою жизнь в зависимость от воли других людей. А также непосредственно от своей любви. — Другими словами, я должен стать точно таким же холодным, закрытым и ожесточенным, как ты, — раздраженно шиплю я. Марк делает большие глаза, он выпускает меня из объятий и медленно отодвигается в сторону. Поняв смысл собственных слов, я вздрагиваю. Я так сильно закусываю нижнюю губу, что чувствую вкус крови. Что за идиот. Что же я за такой отвратительный негодяй. Сразу бросаю на Марка извиняющийся взгляд. — Прости… это было ужасно подло… я… я не это хотел сказать… — полный раскаяния, шепчу я. Марк молча разглядывает на одеяло между нами. Я торопливо подползаю к нему и обхватываю руками за шею. Он меня не отталкивает, и я этому очень рад. — Я не в себе и… и несу бред… прости меня, пожалуйста… — умоляюще шепчу ему в ухо. Он слабо кивает. — Ладно, — наконец тихо произносит он. — Что правда, то… — Нет, нет, — быстро возражаю я. — Я не прав, я тупой идиот, больше ничего. Робко отодвигаюсь от него и ищу в его темных глазах понимания. Он еще раз кивает. — Все в порядке, — бормочет он и опять обнимает меня. Я с облегчением выдыхаю. — Теперь я позову парней? — спрашивает Марк. — Они уже наверняка начали беспокоиться. Я еще раз шумно всхлипываю, утираю платком слезы с глаз и убираю со лба спутанные пряди. — Хм… ну хорошо, — бормочу я. — Как я выгляжу? Я неуверенно смотрю на Марка. Он секунду рассматривает меня, потом закусывает нижнюю губу и заставляет себя выдавить улыбку. — Восхитительно, впрочем, как всегда. Я закатываю глаза и не могу удержаться от легкой усмешки. Марк ерошит мне волосы, потом встает, чтобы впустить остальных. Я опять падаю на мягкие подушки и, ожидая их прихода, пялюсь на одеяло. Марк пригласил ребят провести спокойный вечер за просмотром DVD. Вместе с Яношем он сегодня вечером пёк рождественское печенье, и они вспомнили, что уже давно не собирались всей компанией. После расставания Марка и Ману компания немного разделилась. А потом еще всплыла эта история с Дженсом… Но теперь Марк и Ману опять в состоянии провести вечер в одной и той же комнате. А что касается Дженса, то это дело тоже урегулировалось. Без единого слова и без особых обсуждений. Дженс понимает, что их с Марком интрижка для самого Марка ничего не значила, и то же самое относится и к Ману. Эти трое уже давно знают друг друга и в курсе чувств каждого из них. Не знаю, кем больше восхищаться: Ману, за то, что не упрекает своего друга и не чувствует себя обманутым, или Дженсом, который принял свое поражение и не хочет чинить преград отношениям своих друзей. Если бы особо сложные дела всегда решались так мирно, легко и быстро, я был бы действительно очень рад. Однако моя жизнь таким счастьем порадовать меня не может. Поскольку каждая драма, скорее всего, еще и искусственно раздувается, о решении проблемы за одну ночь можно только мечтать. В дверь стучат. — Да? — Я поворачиваю голову и улыбаюсь, когда с озабоченными лицами в комнату заходят парни. — Как ты, детка? — ласковым голосом спрашивает Янош. — Гм… — я грустно пожимаю плечами. — Хочется сдохнуть. — Ох, боженька! — Янош жалостливо прикусывает нижнюю губу и садится ко мне на кровать. — Может, пока ты нас не покинул, съешь еще один шоколадный маффин? — улыбаясь спрашивает Ману и крутит у меня перед носом кексиком. — Я слышал, на полный желудок умирать легче. — Ты смеешься надо мной, — обиженно бормочу я и выхватываю маффин у него из рук. — Ну что ты, — заявляет Ману, заставляя себя принять серьезный вид. — Я бы никогда не стал смеяться над человеком, лежащем на смертном одре. — Не зли его, — осуждающе произносит Янош и бережно прижимает к своей узкой груди. — Разве ты не видишь, как он страдает? Бедная детка. Марк со вздохом переползает на кровать рядом с Яношем. — Алекс собирается эмигрировать… — кратко объясняет он мое состояние. — Почему? Что ты сделал? — интересуется Дженс и пытается стибрить у меня маффин. Я спохватываюсь и быстро переношу кекс вне зоны досягаемости. — Вовсе я ничего не сделал, — упрямо ворчу я. — А зачем он тогда хочет уехать? — Он едет со своим отцом в Америку… — вместо меня отвечает Марк. — В Америку? — Янош с сочувствием смотрит на меня. — Ну, можешь радоваться, что он не в Испанию едет — испанцы охренительно сексуальны. Я закатываю глаза и запихиваю в рот маффин. — Или в Италию, — продолжает Янош. — Итальянцы тоже ничего, да? Все согласно кивают. — Мне лично скандинавы больше нравятся, — мечтательно усмехается Уве. — Высокие, мужественные, блондины… — Все как у Алекса, — бормочу я. — Восточные европейцы тоже достойные мужики, — встревает Янош. — У них такие резкие черты лица… очень сексуальные… — А как вам англичане? — интересуется Дженс. — Рыжие волосы? — Янош морщится и передергивается. — Зависит от парня и его стрижки, — останавливает его Уве. — Если все остальное в порядке, то и рыжие волосы выглядят вполне ничего… — Рыжеватые, возможно, — заявляет Дженс. — Но оранжево-красные… или морковные… неее…. — Медные тоже норм, — со знанием кивает Янош головой. — Ээээй! — я дико размахиваю руками. — Я тут почти умираю, а вы треплетесь о дискриминационных предубеждениях относительно национального внешнего вида… Это ж надо, бесстыдство какое, а? Мое сердце, значит, разбито, я подыхаю, все летит коту под хвост, а мои друзья и в ус не дуют. О должной приязни, проявлении сострадания и ожидаемой нежности даже говорить не приходится. Парни сразу же делают виноватые лица. — Ладно, не сердись, — ласково просит Ману. — Рассказывай, что случилось. — Марк же уже рассказал, — обижено мычу я. — Алекс сваливает. Уезжает с отцом в Нью-Йорк… хочет найти себя и бла-бла-бла… — Бла-бла-бла? — Ману с вопросом смотрит на меня. — Он считает, что должен еще раз начать с нуля, чтобы понять, чего он, собственно, хочет от жизни… ну и прочая дурь… — Выглядит как смесь Тома Круза и Ричарда Гира, — Янош вздергивает брови. Я яростно киваю. — И поэтому он с тобой порвал? — осторожно спрашивает Уве, ласково похлопывая меня по голени. — Он не порвал, — бормочу я. — Он хочет, чтобы мы были вместе. — Но это же хорошо, — Марк тепло мне улыбается. — Нет, это вовсе не хорошо, — шепчу я. — Я не хочу отношений на расстоянии. Я хочу моего Алекса… Марк быстро протягивает мне носовой платок, а Ману впихивает в руку еще один кекс. — Тссс, не реви, — шепчет Янош и целует меня в лоб. — Секс по телефону приятная штука… — пытается приободрить меня Дженс. Остальные бросают на него осуждающие взгляды. — Я не хочу секса по телефону! — ною я. — Я хочу настоящего секса! — Прямо сейчас? — насмешливо спрашивает Дженс, многозначительно подергивая бровями. — Дженс, — возмущенно шипит Марк и потом снова поворачивается ко мне. — Тоби, никто не заставляет тебя так однозначно воспринимать ситуацию. Алекс взрослый, он принимает свои решения и делает то, что для него в настоящий момент лучше. Это его полное право. Это его жизнь, и он идет путем, который делает его счастливым. Но ты не должен слепо следовать за ним. Ты тоже вправе выбирать и принимать решения. Если ты знаешь, что будешь несчастлив с Алексом, если не сможешь по-настоящему быть с ним вместе, то избавь себя от мучений. Подвести честную четкую черту иногда более здраво, чем вечные страдания… ты просто должен понять, что во благо лично для тебя… Я внимательно слушаю его слова и смущенно опускаю голову. — Алекс мне во благо… — шепчу я. Марк вздыхает. — Отстань от него, Марк, — смеется Уве. — Он влюблен. — А как же Алекс реагирует на твое горе? — интересуется Ману. — Он говорит, что любит меня, — тихо признаюсь я. — Но он также считает, что должен сделать то, что должен… а когда я собираюсь с ним поспорить, то обнимает меня и целует… и спит со мной на коврике перед кроватью… — ЧТО? — Марк в ужасе смотрит на меня. — Так тебе никогда не удастся разъяснить свою точку зрения. Все-таки нельзя все время давать помыкать собой. Где твои принципы? Марк откровенно возмущен и, кажется, постепенно начинает сомневаться в успехе своего метода воспитания. Ну я-то в нем уже давно разуверился. — Возможно, секс на коврике относится к его принципам, — с усмешкой вставляет Дженс. — По крайней мере, очень интересно. И более захватывающе, чем спасение тропических лесов… Уве пихает его локтем под ребра. Пунцовый от осознания вины, я трескаю пирожное и поглядываю на Марка. — Он уверен, что ты не можешь устоять перед ним, — мрачно шепчет Марк. — Не позволяй себя обдурить. — Наверняка у Алекса и в мыслях нет дурить Тоби. — Крупные теплые ладони Ману ласково гладят меня по голове. — Я бы с ним познакомился. Он очень любит тебя… возможно, даже больше, чем ты себе можешь представить … в любом случае намного больше, чем он тебе показывает… и покидать тебя, совершенно точно, ему безумно тяжело. А что ему делать? Остаться и быть несчастным? Нет. Но… В голову не приходит ни одного разумного аргумента, которым я смог бы опровергнуть доводы Ману. У меня вообще больше нет аргументов… кроме факта, что я люблю Алекса и хочу, чтобы он остался со мной. Этого достаточно? Это достаточно убедительно? Или Марк прав, и бывают моменты в жизни, когда любовь должна отойти на задний план, когда недостаточно её крепости и пробивной силы? Вероятно, любовь, не императрица, а всего лишь одна из многих маленьких обывательниц? Есть ли битвы, которые она проиграла, еще толком не начав? Почему мне так тяжело это принять? Почему я не могу свыкнутся с мыслью о второстепенности любви? Может, потому что не хочу?.. Мюнхен очень, очень опасный город. Особенно для одного «маленького» мальчика, который съел слишком много пирожных и теперь изрядно мучается болями в желудке. А поскольку мои друзья придерживаются этого мнения, они решают проводить меня всем коллективом до дома. — Кто знает, — говорит Янош серьезным тоном, — возможно, ты потеряешься, что в твоем, достойном сожаления, состоянии, было бы неудивительно. Ты устал, обожрался и пребываешь в полном душевном раздрае — идеальная жертва хладнокровного серийного убийцы. — Обожрался? — возмущенно повторяю я. Янош кивает и похлопывает меня по животу. — Это куртка, — пыхчу я. — Нет, правда, дурацкие пуховики ужасно полнят… Янош хохочет, и я обижаюсь. На протяжении двух улиц они дразнят меня толстячком. Постепенно начинаю себя спрашивать, в чем я провинился, раз наказан такими друзьями. Ману, Уве и Янош приехали к Марку на общественном транспорте. Дженс оставил свою Ауди в переулке неподалеку. Он проходит немного с нами и потом прощается. — Спасибо за приятный вечер, было очень весело, — говорит он Марку иA коротко — по-дружески — обнимает. — Жду-не дождусь каких-нибудь новых проблем, которыми Тоби развлечет нас в следующий раз… Я делаю сердитое лицо и отбиваюсь, когда он с улыбкой целует меня в лоб. — Не обращай на него внимания. — Уве кладет мне руку на плечо. — Он просто хочет тебя позлить. Расценивай это как знак симпатии. Странный знак. Если бы все люди так выражали свои чувства…. Хм, тогда получалось бы, что Дахер, вполне вероятно, влюблён в меня до смерти. Мы расстаемся с Дженсом и впятером бредем по пустым улицам. Уже весьма поздно. Только в немногих окнах горит свет, большинство роллставней уже опущено. Пожалуй, за черными пластинами обитатели квартир уже спят. Лежат в своих кроватях и наслаждаются яркими мирными снами. Марк одолжил мне перчатки, за что я ему сейчас очень благодарен. Действительно, чертовски холодно. Луны на небе не видно, зато над городом скользят темные грозовые тучи и в лицо дует ледяной ветер. Янош, наверное, в тысячный раз объясняет нам, почему он не фанат зимы и снега. — Я правда ничего не имею против Рождества, как раз наоборот. Я люблю елку и подарки, рождественское печенье и рождественскую ярмарку… но почему всегда должно быть так ужасно холодно? Ну, что скажете о Деде Морозе в бермудах? — Зависит от Деда Мороза, — подмигивая мне, усмехается Ману. Я натянуто улыбаюсь в ответ. — Определенно, пойти тебя провожать было отличной идеей, — говорит Марк и бросает взгляд на переполненный контейнер для мусора, за которым как раз что-то шуршит. — Да, вокруг так много темных углов, где могут прятаться убийцы… — Янош боязливо осматривается. Теперь он останавливается через каждые пару метров, чтобы привлечь наше внимание к потенциально опасному месту, где может скрываться маньяк. — Оставь это, — через некоторое время фыркает Марк раздраженно и не менее боязливо, в чем, однако, никогда не признается. — Ты только пугаешь Тоби. Сам же дошел до того, что держится как можно ближе к Ману и крепко цепляется за его рукав при малейшем тихом шорохе. Ману, кажется, не беспокоит непривычная привязанность бывшего друга, даже наоборот. Он каждый раз одаривает Марка сияющей улыбкой, от которой у того краснеют щеки, и он сразу же отдергивает руки от Ману. — Разве после этого мы сможем отпустить тебя одного домой? — подшучивает Уве над Марком. — Ты же наш самый главный трусишка… Марк это определение смешным не считает. Он громко распинается, настаивая на своей независимости и самостоятельности. — Мне двадцать восемь и мне не нужна нянька, — сердито пыхтит Марк. — Я этот город знаю лучше, чем вы, я здесь вырос, в конце концов, и уж точно не боюсь темноты… С голого сухого дерева, стоящего прямо рядом с поребриком, взлетает птица и проносится над нашими головами. Марк испуганно вздрагивает и опять хватает Ману за рукав. Мы смеемся. Марк возмущается. Через двадцать минут мы подходим к дому, в котором уже несколько недель живем мы с папой. Перед входной дверью припаркована машина, которая кажется мне волнующе знакомой. Я приглядываюсь, потом до меня доходит: машина Алекса. — Похоже, Алекс ждет меня, — бормочу я и тут же чувствую, как начинает колотиться сердце. Ощущение, будто прошибает электрическим током. По коже бегут мурашки, внутри все подпрыгивает, и меня бросает в жар. — Новый круг на коврике, а? — прищурившись, посмеивается Марк. — Так он никогда не начнёт с тобой считаться. — Я не хотел… — взволнованно тараторю я, уже сильно жалея, что рассказал парням про секс с Алексом. — Не надо отговорок, — осаживает меня Марк. — Тебе все равно никто не поверит. Он указывает на серый дом. — Сейчас я пойду с тобой и прослежу, чтобы твои гормоны опять не перехватили контроль. Я решительно протестую, но Марка не особо интересуют мои демонстрации недовольства. Он велит попрощаться с Ману и остальными и подталкивает меня в сторону двери. — А как насчет тебя, Марк? — спрашивает Уве. — Как ты доберешься до дома? — Пойду, — раздраженно фыркает Марк. — Переставляя ноги. Обычно получается вполне хорошо. — А если появится маньяк? — с усмешкой подкалывает Янош. — Тогда дам ему твой адрес, — нервно шипит Марк и захлопывает за нами входную дверь. В подъезде темно. — Где выключатель? — спрашивает Марк. — У меня нет. — Идиот! Знаешь, где выключатель? Мы ощупываем стену, ища выключатель, но не находим и осторожно начинаем подниматься по ступенькам, напоминая при этом, вероятно, парочку слепых кротов. — Тебе необязательно идти со мной, — шепчу я в темноте. — Нет, обязательно. — Что ты собираешься делать? Сидеть рядом с нами и каждый раз, когда мы соприкоснемся, орать: «Отодвиньтесь друг от друга!»? — Только если потребуется, — бормочет Марк за моей спиной. — Но излишний ор меня напрягает, я скорее подумываю об электрошокере… — Садист, — шиплю я. — Озабоченный ребенок, — брюзжит Марк. Потом он внезапно останавливается. — Ты слышал? Действительно, в темноте нижнего этажа что-то шевелится… или кто-то. — Убийца, — шепчу я Марку на ухо и тихонько хихикаю. Но ему не кажется это смешным, он хватает меня за руку и поспешно тащит дальше. Шаги становятся громче. Громкие, тяжелые шаги. Вот мы уже замечаем черную тень… она приближается к нам… Моя рука постепенно немеет, потому что Марк пережал кровоток, а потом… — Бу! — низким голосом кричит черный незнакомец. Мы с Марком совершенно не по-мужски взвизгиваем, и внезапно становится светло. Перед нами, положив руку на выключатель, стоит хохочущий Ману и издевательски смотрит на нас. — Ну и трусишки же вы, — смеется он. — Чего вы тут в темноте ползаете? Почему не включили свет? Тяжело дыша, Марк прижимает обе руки к груди и закатывает глаза. — Это подло, — ною я и с упреком смотрю на Ману. — Прости, малыш, просто не мог устоять. — Ману треплет меня по голове. — Что ты тут вообще делаешь? — угрюмо спрашивает Марк и проходит вперед по лестнице. — Разве ты не должен идти домой с Яношем и Уве? — Я передумал в последний момент, — с улыбкой объясняет Ману. — Кто-то должен тебя проводить до дома… Марк, кажется, смотрит на это по-другому. Он тихо бормочет что-то себе под нос и мрачнеет. Втроем мы добираемся до входной двери, я предпринимаю последнюю бесполезную попытку убедить Марка в том, что его присутствие при разговоре с Алексом совершенно излишне. Марк не дает себя спровадить: едва я поворачиваю ключ в замке, он протискивается в открытую дверь и заходит в узкую прихожую. Мы с Ману заходим следом за ним. В гостиной и на кухне горит свет. Слышны голоса. Кто-то спорит. Алекс ведь не ссорится с папой? Вот только этого мне не хватало. Робко открываю дверь в гостиную и просовываю голову в большую светлую комнату. Папа сидит на диване, а напротив него пристроилась мама. И ни следа Алекса. — Крошка, — радостно вскрикнув, вскакивает мама. — Мы ужасно беспокоились, — она подходит ко мне и обнимает. — Почему ты не позвонил? Почему выключен твой мобильный? Я уже думала, что-то случилось. — Я же тебе говорил, что он у Марка, — недовольно бормочет папа и указывает на записку, которую я положил на кухонный стол. Марк и Ману здороваются кивком и вежливо держатся в сторонке. — Мам, ты на машине?.. — тихо спрашиваю я. — Да, Алекс дал мне машину. А что? — она с вопросом смотрит на меня. От огромного разочарования внутри все опускается. — О, вот как… — я быстро отвожу взгляд, чтобы мама не могла увидеть чувства, которые в нем отражаются. — Мне очень надо было заглянуть и переговорить с твоим отцом, — она опять поворачивается к папе. — Что, между прочим, очень любезно с твоей стороны, — мрачно бормочет папа. — Если бы ты меня не проинформировала, я бы, вероятно, обо всем узнал, только когда близнецы прислали бы мне первую открытку из Штатов… Он нервным движением руки проводит по густым темным волосам. — …просто сматывается… — тихо бормочет он. — Не сказав ни слова… даже не спросив меня… это же и мои дети… Мама упирает руки в боки и угрожающе нависает над папой. — Я тебе уже говорила, прекрати причитать, Йоахим. Так ты делаешь только хуже. — Еще хуже? — рассерженно рявкает папа. — Моя жена уезжает со своим бывшим мужем на другой континент и забирает с собой моих детей… и я не должен причитать? Он вне себя. Могу его понять. — Она опять с этим художником? — зло спрашивает он. — Когда она собиралась мне об этом рассказать? Ей на меня абсолютно плевать? Мама кивает и складывает руки на груди. — Интересные вопросы, Йоахим, очень интересные. Вот только задаешь ты их, к сожалению, не тому человеку. Он непонимающе морщится. — Что? — Почему ты не пойдешь к Беттине и не поговоришь с ней? Папа открывает рот, сразу же закрывает и смущенно опускает взгляд. — Я… я не знаю, что сказать… я хотел дождаться подходящего момента… — запинается он. — Подходящего момента? — мама звонко смеется. — И когда же он наступит? Если ты собираешься провести всю свою жизнь в ожидании подходящего момента, то мне тебя очень жаль. Она поворачивается к нам. — Я всегда говорила Тоби, что не существует идеального момента для выяснения проблем, которые нас тяготят. Душевные страдания не теряют силы за давностью лет и извинение на становится искреннее только потому, что произносишь его при свете свечей. Ману с Марком смущенно кивают, и я улыбаюсь. — Вот видишь, Йоахим, твой сын и эти привлекательные молодые люди полностью со мной согласны. — Мама похлопывает Марка по плечу, отчего по его щекам расползается стыдливый румянец. — Но… — мямлит папа. — Я просто не знаю… я уже давно потерял… — Нет, не потерял, — твердым тоном заявляет мама. — Беттина ужасно измотана всей этой историей. Ты очень ее обидел… она разочарована в тебе… но не в меньшей мере она разочарована и в себе самой. Она по-другому представляла свою жизнь. У нее ощущение полной несостоятельности … — Тогда она ощущает то же, что и я, — бормочет папа. Мама вздыхает и раздраженно качает головой. — Почему надо постоянно все драматизировать? — спрашивает она. — Жизнь такова, какова есть, и не всегда все идет по плану. Ну и что? В чем проблема? Мы всего лишь люди, а не идеальные машины. Именно поэтому и получается немного коряво. Никакой трагедии. Ну составим сейчас новый план. Почему же вы не можете принимать вещи такими, какие они есть? Она невозмутимо пожимает плечами. — Или, может, я не права? — весело спрашивает она Марка и Ману. — Нет, абсолютно правы, — улыбаясь, отвечает Ману. Марк молчит. — Пап, — теперь встреваю я. — Пожалуйста, сходи к Беттине. Скажи ей, что чувствуешь. — Если я окажусь перед ней, то не буду в состоянии произнести ни слова, — пристыженно бормочет папа. — Я же не могу ей просто сказать, как сильно я сожалею и мечтаю начать все с начала… — Тогда скажи ей это без слов, — с намеком предлагает мама и заговорщицки толкает Марка в бок. У Марка такой вид, будто он прямо сейчас готов сбежать. — Не жди больше, — прошу папу умоляющим голосом. — Ты же знаешь, если будешь слишком долго ждать, то, возможно, станет поздно и она уедет. Она истолкует твое молчание как отвержение и подумает, что ты больше ее не хочешь. А потом она решится начать новую жизнь с кем-нибудь другим. Тогда уже будет действительно поздно. — Тобичка прав, — поддерживает меня мама. — Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем исцелятся все раны, но это и неважно. Иногда надо просто откликнуться. Кто ждет правильных слов и подходящего момента, может опоздать… Папа молча пялится на журнальный столик. Он слабо кивает. — Да, — глухо бормочет он. — Да. Мы с мамой торжествующе улыбаемся. — Ну, нам тогда пора… — тихо произносит Ману, показывая большим пальцем через плечо в темный коридор. — О, конечно. — Я поворачиваюсь к ним. — Спасибо, что проводили. Ману крепко обнимает меня и целует в щеку. — Приятно было познакомиться, — говорит он, обращаясь к маме и папе. — Мне тоже приятно, — весело щебечет мама и трясет его руку. Я обнимаю Марка. — Видишь, моя мама дает и хорошие советы… Марк молча кивает. Я провожаю обоих до входной двери и потом медленно плетусь обратно в гостиную. Тем временем папа с мамой начали освобождать обеденный стол от коробок из-под пиццы и грязных кофейных кружек. — Когда ты поговоришь с Беттиной? — спрашиваю папу, стягивая с себя зимнюю куртку, в которой уже весь запрел. — Понятия не имею, — бормочет папа. — Скоро. Я могу понять его страхи. — А тебе-то, собственно говоря, по силам справиться с перспективой жизни без Алекса? — весьма прямолинейно спрашивает мама, забирая у меня шапку и шарф. Я с трудом сглатываю и коротко киваю. Не хочу сейчас об этом говорить. В сущности, сейчас я желаю только Норезунд и приличную порцию сна. Завтра, слава богу, суббота. Мама собирается отнести мою куртку, шарф и шапку в прихожую. — А перчатки? — спрашивает она, заметив, что я не собираюсь отдавать ей темные шерстяные перчатки. — Это Марк мне дал … я забыл ему вернуть, — объясняю я. Потом мне приходит в голову идея. Возможно, я обоих еще увижу. Возможно, они еще стоят на улице. Я бегу к кухонному окну, быстро открываю его и вывешиваюсь наружу в темноту ночи. Ледяной зимний ветер холодным кулаком бьет мне в лицо. Я вздрагиваю и поспешно обхватываю себя руками. Обшариваю взглядом длинную улицу. Она почти полностью пуста. Только редкие машины проезжают мимо. Свет фар отсвечивает от скользкой дороги. Потом замечаю Ману и Марка. Они уже отошли на несколько метров от нашего дома. Если я закричу, они наверняка меня еще могут услышать. Я размахиваю в воздухе перчатками и открываю рот… Потом внезапно замечаю, как Марк останавливается. Ману удивленно поворачивается к нему. Он, кажется, спрашивает, что случилось. Марк не отвечает. Он делает большой шаг к Ману, хватает его за воротник куртки, заставляя нагнуться к себе. А потом целует. Они стоят там внизу, на сером тротуаре; холодно, темно и начинает идти мелкий снег. Они стоят, крепко обнявшись, и целуются. Я улыбаюсь от счастья и чувствую, как по моим щекам катятся слезы. Медленно заползаю обратно и осторожно закрываю окно. Мама стоит у раковины, заливая горячей водой грязную посуду. — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает она. — Нет, — с улыбкой отвечаю я. Я иду в свою комнату. Вероятно, любовь действительно не важнейшая сила в жизни; вероятно, она иногда должна подчиняться и, вероятно, в некоторых случаях она просто не может побеждать… вероятно… Но не в моей вселенной! Я верю в нее. Я остаюсь ей верен.