Хаос-Принц

Есть один день в году, который мы ждем, полные оптимизма и искреннего предвкушения. Один день в году, когда мы верим в хорошее, лучшее и самое лучшее. День, когда мы торжественно обещаем, что с этого момента все пойдет в гору, из нашей жизни исчезнут прошлые ошибки и огрехи, и мы наконец достигнем своих целей. Обещания, желания, мечты, цели и решения приняты, сформулированы, торжественно произнесены и клятвенно заверены, а на следующее утро мы чаще всего просыпаемся с тяжелой головой и не помним не только о вчерашнем наивном оптимизме, но и имени особы рядом с собой. Канун Нового года. Тридцать первого декабря люди решают бросить курить – как правило, они это делают, затягиваясь сигаретой, — отремонтировать квартиру, научиться играть на гитаре или пойти на вечерние курсы испанского. День, когда сильнее и целенаправленнее собираются взяться за учебу, самосовершенствование, работу, намереваются никогда не изменять жене, в будущем быть более хорошим другом или наконец найти большую любовь. Не знаю, почему люди не могут повиниться в своих дурных привычках прекрасным июльским вечером среды. Это, наверное, одно из величайших сомнительных таинств человечества. Понятия не имею. Я не любитель гадания на кофейной гуще. И мне не особо нравятся общепринятые разговоры и неестественные торжественные минуты молчания, во время которых каждый вынужден заниматься саморефлексией. В канун Нового года надо радоваться и праздновать. И это тоже неписаный закон. Обычно это мне не так уж сильно и мешает. Я всегда проводил канун Нового года с мамой и компанией. Почти весь вечер мы ели, пили в огромных количествах шампанское и играли в настольные игры до тех пор, пока не рассоримся в пух и прах. Великолепно. Или же куда-нибудь ходил с Марио и Тиной. Мы посещали вечеринки, которые устраивали наши одноклассники, или же просто бродили по Гамбургу, а ближе к ночи шли смотреть большой салют. И когда я вместе с дорогими мне людьми в полночь любовался на россыпь ярких огоньков в небе, которые мигая и блестя рассыпались в пыль, я был доволен и счастлив. Хотя я воздерживался от глупых и совершенно нереалистичных обещаний, а также не предавался эмоциональным воспоминаниям, но никак не мог избавиться от странного свербящего чувства в животе, которое пританцовывало и тихо напевало: «Новый год… новое начало…» В некотором смысле я всегда считал предвкушение праздника волнительным. Только в этом году по-другому. Минуты быстро и прытко двигаются вперед, просто не хотят задерживаться и, похоже, не имеют желания ждать меня. Они мчатся и скачут. Вот только что было три часа дня, потом уже почти шесть часов и вот уже девять вечера. Не успел и глазом моргнуть. Секунды. Невероятно. Время торопится и суетится, и, кажется, старый год не может дождаться, когда же он закончится. Мне хотелось крепко вцепиться в него, схватить и где-нибудь запереть. Он не должен закончиться. Никогда. Второго января Алекс с Марией и Маркусом сядут в самолет. Самолет заведет двигатели, оторвётся от взлётной полосы, высоко в небе будет становиться все меньше и меньше, и потом в какой-то момент его не станет видно. Они улетят. Алекс улетит. В желудке растекается боль. Постепенно я уже начинаю привыкать к этому ощущению. Оно как постоянный спутник. Каждый раз, когда я думаю о том, что Алекс скоро покинет меня, в животе становится больно. Иногда просто слегка дергает, а иногда я мучаюсь от настоящих спазмов. Сейчас болит опять немного сильнее. Я тихо вздыхаю, откидываю голову назад и прикрываю глаза. - Что случилось? Тебе нехорошо? – Алекс поворачивает голову в мою сторону, быстро осматривает и потом опять сосредотачивается на уличном движении. - Гм? – моргнув, я смотрю на него. – Ах это… эм, да, все в порядке. Мне кажется, что я чуть-чуть переел. – Поскорее заставляю себя улыбнуться. Про еду я даже не соврал. Последняя неделя, в сущности, была сплошь одна жратня. Во время Рождества мы уплетали то одно жаркое, то другое. Между ними были пирожные, печенье и огромное количество рождественской выпечки. Марта блистательная повариха, которая каждый день удивляла нас новыми лакомствами. И каждый раз я думал, что вкуснее уже быть не может, и каждый раз она убеждала меня в обратном. Мы с папой провели праздники в кругу семьи. Только на ночь возвращались в свою квартиру, чтобы там поспать. И хотя папа и Беттина помирились, но все же решили не слишком торопиться. Они делали маленькие шажки. Один за другим. Они посчитали, что жить раздельно – не самая плохая идея. Так у них появилась бы возможность подумать о своих отношениях. Я считаю это решение разумным. Но Рождество мы все же провели как нормальная семья. Ну, по крайней мере, частично «нормальная»… Наша семья не соответствует обычной схеме отец-мать-дети. У нас царит слегка хаотичная лоскутная философия. Мама, конечно, праздновала вместе с нами, и Маркуса тоже пригласили на ужин в сочельник. Так что мы все сидели вокруг огромной — украшенной мамой и, соответственно, экстравагантной — елки. Возможно, наше общество не соответствовало никаким нормам, но здесь и сейчас я могу утверждать, что все присутствующие на этом вечере пошли в кровать с приятным чувством на сердце. Приятным чувством… и пониманием, что любимы… Но уже спустя три дня мой маленький счастливый мирок получил первый пинок. Мама улетела обратно в Эфиопию. Естественно, я понимал ее решение. Она скучала по Гордону и с радостью ждала возвращения в свою обычную жизнь в Африке. И о несчастных детях, конечно, тоже никто не позаботится, если она этого не сделает. Кроме того, как мама утверждала, она теперь может свалить со спокойной совестью, потому что уверена, что я уж как-нибудь справлюсь в Мюнхене. Мне было очень грустно. Мы все грустили. Прощание было болезненным, и я не хотел ее отпускать. Больше всего я хотел, чтобы меня всегда окружали люди, которых я люблю. Тот факт, что через несколько дней я потеряю и Алекса, сделал еще более мучительным мое прощание с мамой. Алекс очень старался меня утешить, но каждое его доброе слово напоминало о том, что и его скоро не будет рядом со мной. Я просил его заткнуться и обнять меня. И он делал это. Мы часто часами лежали в моей комнате на Норезунд и обнимались. Или спали вместе. Я каждый раз мечтал о том, чтобы это не прекращалось. Никогда. Мгновение должно остановиться и замереть навсегда. Но этого не произошло. Время летело вперед немилосердно быстро. Оно очень спешило. Слишком спешило. Сегодня канун Нового года. Через два дня Алекс уедет. Желудок снова судорожно сжимается. Я смотрю в окно автомобиля. - Правда все в порядке? – озабоченно спрашивает он. - Да, - нетерпеливо отвечаю я. - Просто ты выглядишь… - … дерьмово? - У тебя несчастный вид, я хотел сказать. - Он смотрит вперед. - Хм… с чего бы это … - бормочу я. - Бэмби, - он со вздохом закатывает глаза. Мы уже обсуждали эту тему. Тысячу тысяч раз. И еще больше. – Ты же знаешь… - Мы скоро приедем? Том наклоняется вперед и просовывает голову между нашими сиденьями. - Да, скоро, - шепчу я. - Как скоро? - Сейчас же затк… - Не очень информативно. - Ты бесишь! Это правда, он действительно бесит. Том обиженно откидывается назад, перед этим не забыв хорошенько тряхнуть спинки наших сидений. Мы направляемся к Ману и Марку. Они устраивают предновогоднюю вечеринку, на которую приглашены мы с Алексом. Они явно не умоляли о присутствии Тома, но тому, конечно, абсолютно плевать. Он все равно поехал с нами. Вероятно, он последовал бы за нами, даже если бы мы на старом катере вышли в штормовое Северное море на ловлю крабов. Он бы греб за нами на маленькой ярко-красной резиновой лодке. Мне грустно, потому что Алекс уезжает. И я плакал. Я просил его остаться. Я даже ругался и обзывался, но все это не идёт ни в какое сравнение с реакцией Тома, когда он узнал о планах Алекса. По сравнению с Томом, мое поведение можно назвать равнодушным и крайне рациональным. Тот совсем потерял над собой контроль. Алекс попросил меня о моральной поддержке, так что две недели назад мы устроились втроем в комнате Алекса. Мы с Алексом сидели на диване, а Том напротив, в кресле. Он, кажется, был не уверен, то ли смешат его наши лица, то ли пугают. - В чем бы вы меня ни обвиняли, это был не я, - растерянно улыбаясь, сказал он. – А если я, то мне жаль. - Ты ничего не сделал… - нервно пробормотал Алекс. – Так… я должен тебе кое-что сказать… - Что такое? – Том заерзал на кресле. – Ничего ведь ужасного, да? Вы же не геи и не встречаетесь? Это бы меня шокировало, правда. Не представляю, как бы жил после такого известия. Наверное, пришлось бы повеситься. Он сделал наигранно-серьезное лицо и кивнул. - Том, — сказал Алекс, не давая сбить себя с толку. – Мой отец возвращается в Штаты, и я… то есть я с Марией, мы… мы едем с ним. Том некоторое время молча смотрел на него. - Какие Штаты? – спросил он потом высоким голосом. - Соединенные, идиот, - проворчал Алекс. - Америки? - Да. - Соединенные Штаты Америки? - Да. - США? - Том… - Алекс устало провел ладонью по волосам. - США… страна безграничных возможностей, страна фастфуда и Голливуда… - Том, прошу тебя… - постепенно Алекс начал раздражаться. Том заткнулся и вытаращился на Алекса. - Ты вообще представляешь, как это далеко? - Да, но… - Два разных континента и между ними безумно много воды… - Действительно, но… - Ты сваливаешь, чтобы жить на другом континенте… - Том вскочил. – А мое мнение тебя не интересует? Его голос становился все громче. - Нет, почему же… - Алекс выглядел немного беспомощно. - Я не хочу, чтобы ты уезжал, - решительно сказал Том. – Ты останешься тут, понял? Я приказываю. Если ты меня не послушаешься, мне придется приковать тебя к себе! Конечно, Алекс не «послушался». И поэтому на следующий день Том пришел с наручниками. Сперва мы восприняли это со смехом. Этот ребячливый жест собственнической дружбы казался очень милым. Том с упрямым видом обиженно присел на корточки рядом с Алексом, к чьей руке он себя приковал. Но уже через полчаса Алекс начал тосковать по своей свободе. Надоели ему эти игры. А когда и спустя час Том даже пальцем не шевельнул, чтобы снять наручники, Алекс стал медленно закипать. Было почти забавно смотреть, как они шагали по дому, прикованные друг к другу. Оба были не в духе, с мрачными лицами, и все время ссорились. В этом было что-то от странного комедийного шоу. Прошла почти целая вечность, прежде чем нам удалось уговорить Тома сдаться. Наконец все же свершилось, и он поведал нам, где мы можем найти ключи. Хотя думаю, он уступил просто потому, что ему срочно надо было в туалет, а Алекс отказывался его сопровождать. Том еще пару раз пытался уговорить Алекса остаться. Он испробовал разнообразнейшие способы. Однажды он бросился на пол и завывал так, будто с него кожу живьем сдирали. Он орал и размахивал руками, катался по полу и дергался, как в эпилептическом припадке, но когда мы не отреагировали, очень быстро умолк. В другой раз он произнес трогательную речь, в которой упомянул самые замечательные моменты, связывающие его с Алексом. Детские воспоминания – милые и невинные, школьные истории – неловкие и веселые. - А помнишь, Алекс, еще вот тогда… - всегда спрашивал он, глядя на приятеля блестящими глазами. – Помнишь еще тот отпуск в Испании? Нам было по тринадцать или около того, и мне разрешили поехать с вами. Было здорово. Мы получили море удовольствия. На пляже была волейбольная площадка, и каждый день там встречалось несколько мальчишек, чтобы поиграть. Им было, наверное, лет по шестнадцать или семнадцать, и они выглядели супер, а ты постоянно хотел посмотреть игру, помнишь еще? – он рассмеялся. – Я тогда думал, что мы часами сидим под палящим солнцем только потому, что ты сильно увлекся волейболом… до меня не доходило… - он довольно захихикал. - До тебя всегда медленно доходило… - рявкнул на него Алекс. Его щеки слегка порозовели… Детскими воспоминаниями Том ничего не добился. И тогда срочно поменял тактику. Он пробовал логические аргументы… получалось, конечно, коряво. Том и логика – это как молочный поросенок и вегетарианец… - Если ты хочешь переехать в Нью-Йорк, то, конечно, должен ясно осознавать все последствия, - говорил он с серьезным видом. – Все американцы жирные. И если посмотреть на тебя с этой стороны, прости уж за мою откровенность, то думаю, мы должны честно признать: ты склонен к ожирению. Да, я совершенно четко вижу тенденцию к лишнему весу. Это из-за генов, – прищурившись, он критично рассматривал Алекса. – Это намек на второй подбородок? Алекс принял это заявление близко к сердцу. Он возмущенно провел по шелковистым волосам и вздернул свой красивый нос. Потом разорался, что не разжиреет, и склонностей у него нет, вообще никаких… И все же вечером я заметил, как он нервно и озабоченно вертелся перед зеркалом и постоянно ощупывал шею и подбородок… Последним средством, которым Том попытался переубедить Алекса остаться, были страшные истории. В них постоянно присутствовали падающие самолеты и рушащиеся небоскребы. Кроме того, он просветил Алекса об опасности американской промывки мозгов и наконец спросил его, что он будет делать, если обнаружит, что Маркус прожженный фанат эстрадной музыки. - Ну ладно, можешь игнорировать эти опасности, это же не моя проблема, - обиженно пробормотал он, когда Алекс даже после многочисленных повторений оставил без внимания его жуткие версии. – Тогда езжай… да, езжай-езжай, бросай нас одних. Он сперва посмотрел на Алекса, потом его взгляд упал на меня. - Тебя совсем не интересуют ни я, ни маленький Бэмбилёныш… ни наши чувства. Мы остаемся в одиночестве и печали. Тоби безутешен, потому что чувствует себя брошенным, и телефонные разговоры этого не изменят. И разговаривать на видеокамеру тоже долго не получится, потому что скоро ты станешь таким жирным, что уже не будешь влезать в кадр. Камера сможет показывать только какую-то часть тебя… Так что бедный парнишка останется один… - Том усмехнулся. – И однажды ночью, когда Бэмбичка совсем сбрендит от тоски по тебе, он приползет ко мне и даст себя утешить. Мы оба понимаем, что значит эта боль, сможем подбодрить друг друга и… и потом окажемся в постели! Тоби будет в восторге от моих способностей любовника и втюрится в меня до смерти. Потом распрощается с тобой, и ты уже ничего не сможешь изменить. В конце концов, тебе не удастся вернуться в Германию, чтобы побороться со мной: ты будешь таким жирным, что ни одна авиакомпания не возьмет тебя на борт. Так что ты проведешь остаток своей жизни – а ты еще будешь не стар, но с сердечной недостаточностью – в душных нью-йоркских апартаментах. Забьешься на продавленный диван, будешь весь день смотреть американские ситкомы и набивать рот картофельными чипсами, пока мы с Тоби – богатые и сексуальные – будем мотаться по всему миру и заниматься сексом на экзотических пляжах. Довольный и расслабленный, Том с ухмылкой откинулся в кресле. Алекс был не в восторге от такой версии будущего. Он помрачнел. Гм, наверное, мне не стоило хихикать, это, кажется, только еще сильнее подхлестнуло его гнев. Он пригрозил Тому кастрацией, если он даже в мыслях отважится тронуть меня. Том усмехнулся своей самой гаденькой ухмылкой, провокационно закрыл глаза и непристойным тоном сказал: - Хух, я это сейчас сделал… Я покраснел и мне пришлось стать свидетелем того, как Алекс четверть часа гонялся за Томом по всей комнате. - Когда же мы наконец приедем? – ноет Том и нетерпеливо вертится на заднем сиденье. - Недолго осталось, - ворчу я. - Еще две минуты? - Немножко дольше. - Три минуты? - Том… - Четыре минуты? - Заткнись, уже! – шипит Алекс и слишком сильно нажимает на тормоз. Нас встряхивает. - Невежливо как, - бормочет Том и складывает руки на груди. – Очень невежливо. Я ведь понимаю его горе и печаль. Алекс его лучший друг, они провели вместе последние тринадцать лет, почти каждый день были вместе, так много общих воспоминаний… и все же я мечтаю, чтобы он просто свалил и оставил нас в покое. Я хочу остаться с Алексом наедине. - Я постепенно начинаю думать, что нет никакой вечеринки. У тебя нет никаких друзей, они просто фикция. – Том тыкает меня указательным пальцем в плечо. – И вы сейчас едете в темный мрачный лес, в котором бросите меня… - Очень проницательно, Гензель* - насмешливо говорит Алекс. Я поворачиваюсь назад. - Зачем ты вообще поехал с нами? – зло спрашиваю я. – Разве ты не собирался встретить канун Рождества с Андрэ? - Андрэ празднует с Марией и ее маленькими подружками. Они, вероятно, хихикают, сидя в полутемной комнате, и вызывают духов, ну или что-то в этом роде. А в половине первого смертельно усталые завалятся спать в свои мягкие спальные мешки. - Твое представление о сегодняшней молодежи оторвано от реальности, - говорю я. - Ты так считаешь? - Мы приехали, - прерывает нас Алекс. Найти место для парковки как обычно тяжело. Нам приходится несколько раз объехать вокруг квартала, чтобы найти свободное место. После пятого круга Том громко замечает, что ему скучно и у него уже пропало настроение куда-то идти. Алекс готов взорваться от бешенства. Наконец нам удается поставить машину на соседней улице. Вздохнув от облегчения, я выхожу. Торопливо обхожу машину и открываю крышку багажника. Марк дал мне важное задание – приготовить микс-салат. Кроме него больше ничего не надо было приносить, Марк всегда все готовит сам. Когда я в прошлый раз клянчил у него задание, он сказал, чтобы я принес пару рулонов туалетной бумаги, которая всегда почему-то быстро заканчивается… Но в этот раз меня не водили за нос и не давали псевдопоручений. Я был очень доволен своим заданием. Хотя микс-салат и не относится к высшему классу мастерства, но все же является неотъемлемой частью каждой вечеринки и поэтому всегда важен. Я открываю крышку огромной пластиковой миски. - Алекс, ты ехал слишком быстро и растряс весь салат… - я озабоченно рассматриваю содержимое миски, которое выглядит сильно взболтанным. Рядом со мной появляется Алекс. - О мой бог, - глухим голосом говорит он. – Как такое могло произойти? Это же катастрофа: помидоры на огурцах, да еще и редиска под зеленым салатом – ужасно, не разобрать, из чего же это сделано. Салат загублен. Все пропало. Сердито взглянув на него, я закрываю миску крышкой. - Ты смеешься надо мной, - бормочу я. Фыркнув, Алекс качает головой и застегивает пальто. - Теперь-то мы можем идти? – нетерпеливо спрашивает Том. Он притоптывает ногами. – Мне холодно. С тяжёлой миской в руках я шагаю вперед. Алекс следует за мной с бутылкой дорогущего вина, которое мы выискали в винном погребе папы. А у Тома поднос вкуснейших маффинов, которые для него всегда печет домработница. - На что мне, вообще-то, стоит обратить внимание при знакомстве с твоими друзьями? – спрашивает меня Том. – На какие темы не стоит говорить? Например, дне матери или коровьем бешенстве? - Они ничего не имеют против коровьего бешенства, но если не хочешь наступить на любимую мозоль, то, наверное, не стоит разводить дебаты о нравственной неприглядности измены, - отвечаю я. - Проклятье, то есть моя любимая тема под запретом, - наигранно разочарованно фыркает Том. – И о чем мне тогда разговаривать с абсолютно незнакомыми людьми? - Расскажи про свою скучную жизнь, - предлагает Алекс. – Расскажи о злом лучшем друге, который уезжает, даже не спросив твоего мнения, о маленьком любовнике, который, вероятно, еще верит в Деда Мороза, и о тяжелой ноше бедного богатенького мальчика. Том задумчиво кивает. - Хорошо, это я могу… С трудом переводя дыхание, мы доходим до дома, в котором живут Марк и Ману. Я даже не заметил, как быстро мы бежали. Дверь открыта. Задыхаясь, карабкаемся по ступенькам. С верхнего этажа уже доносятся приглушенные звуки музыки и слышны тихие голоса. Я нажимаю на звонок. Ману открывает дверь. - Привет, малыш, - радостно приветствует он меня. – Рад, что вы пришли… Улыбаясь, он обнимает меня. Алекса тоже приветствуют объятием. Конечно, быстрым, мужским… - Мы вам кое-что принесли, - взволнованно говорю я. - Это я вижу, - с ухмылкой говорит Ману. – Но не знаю, что об этом подумает Марк, он и от Икеи был не в восторге…и кроме того, конечно, жилищный вопрос, - он с усмешкой смотрит на Тома. - Нет, я имел в виду не Тома, - ехидно говорю я. - Его лучше не приваживать, - прерывает меня Алекс и серьезно смотрит на Ману. - Нет, нет, - радостно кричит Том. – Усыновите меня! От меня точно не будет грязи – ну, по крайней мере, немного, – и у меня много забавных талантов, которые будут вас развлекать. Ману смеется, и Алекс, сжав рукой плечо Том, проталкивает его во входную дверь. - Это мой лучший друг Том, - объясняет он Ману. – Он несколько привязчив… - Привет, - Ману протягивает Тому руку. – Приятно познакомиться. - Мне тоже, - отвечает Том, пораженно рассматривая широкую грудь Ману. Я немного дергаюсь по близости, переступаю с ноги на ногу и попискиваю. Господа должны наконец одарить меня вниманием. Это срабатывает. Ману с вопросом смотрит на меня. - Да? - Куда я могу поставить салат? - Отнеси на кухню. Марк потом им займется. Я киваю и в сопровождении Алекса и Тома иду по длинному коридору. Из гостиной доносятся веселые голоса. Я слышу смех Яноша. Значит, парни уже пришли. На кухне мы, конечно, находим Марка. Он углублен в разговор с двумя дамами. Я их не знаю. Они, пожалуй, одного возраста с Ману и Марком. Кажется, троица бурно обсуждает отношения знакомой пары, которая, как я понял, сегодня вечером не присутствует. - Привет, Марк, - я улыбаюсь ему. - Привет, - Марк обнимает меня. Обе женщины приветливо кивают нам и покидают кухню. - Это наши подруги. Учились вместе с нами в университете, - мимоходом объясняет Марк и забирает у Алекса бутылку вина. - Надеюсь, тебе не помешает, что мы кое-кого привели с собой, - говорит Алекс, указывая большим пальцем через плечо на Тома. - Нет, конечно. – Марк протягивает Тому руку. – В любом случае еды на всех хватит. - Да, я приготовил супер-много салата, - быстро вставляю я. - К сожалению, из-за быстрой езды он ужасно пострадал, - говорит Алекс с серьезным видом. – Надеемся, что его все же еще можно есть. Я пихаю его локтем в живот. - Будь умницей и прекрати меня злить. – Я расстегиваю куртку. – Он это делает целый день – злит меня, я имею в виду, - объясняю я Марку. - Мда, складывается впечатление, что там… - Пожав плечами, он подозрительно ковыряется в салате. – Интересно… Он накалывает на вилку лист салата, размером с его вытянутую руку, и разглядывает его, вздернув брови. - Тоби сам приготовил, - широко ухмыляясь, добавляет Алекс и обнимает меня за плечи. – Мы так им гордимся. Марк кивает. - Да, это я уже понял. Я оскорбленно складываю руки на груди. - Прекратите издеваться. С салатом все в порядке. – Я заглядываю Алексу в глаза. Его лицо совсем близко к моему. – А ты веди себя, пожалуйста, хорошо, я и так уже на тебя рассержен… - И указательным и большим пальцами показываю ему насколько «чуть-чуть». Алекс рассматривает мою руку и усмехается. - Ты рассержен на два сантиметра? – насмешливо спрашивает он. Расстояние между пальцами становится шире. - А сейчас он уже рассержен на меня на три сантиметра, - наигранно озабоченно говорит он, обращаясь к Тому. — Три сантиметра еще вполне терпимо, — Том расслабленно пожимает плечами. — Вот если будет пять или шесть сантиметров, тогда уже надо начинать беспокоиться. Алекс усмехается. Надувшись, я пытаюсь освободиться от его объятий. Он не отпускает меня, крепко прижимая к груди. - Помоги же мне, Марк, - кричу я. - Я не вмешиваюсь, - невозмутимо говорит Марк и начинает кромсать мой салат. - Не беспокойся, Тоби. Скоро Алекс уедет и больше не будет тебя раздражать, - будто между прочим бросает Том, прежде чем запихнуть в рот морковку. Да, точно… я на мгновение забыл об этом… вероятно, на ближайший год это последняя вечеринка, на которую я пошел со своим другом… Я чувствую твердый ком в горле. Вдруг становится больно глотать. Алекс прекращает усмехаться. Он мрачно смотрит на Тома и обнимает меня еще крепче. - Отнесете пирожные и печенье в гостиную? – спрашивает Марк Алекса и Тома. Он протягивает им блюдо и поднос, на которых выложена выпечка. Парни, конечно же, сразу подчиняются и идут в гостиную. Алекс еще бросает быстрый взгляд через плечо, прежде чем покинуть кухню. - Бэмби? - Я сейчас приду, - хриплым голосом говорю я. Я с облегчением выдыхаю, когда они наконец исчезают. - Как у тебя дела? – сразу спрашивает Марк. Он критически рассматривает меня, сложив руки на груди. - Супер, - зло бормочу я. - Эта история вывела тебя из равновесия, да? Молча кивнув, я засовываю руки в карманы и пялюсь на ботинки Марка. - Тоби, ты все изрядно драматизируешь, - серьезно говорит Марк. – Алекс же не бросает тебя. Его решение не имеет отношения к тебе. Он просто должен привести свою жизнь в порядок. Ты должен попытаться поддержать его в этом. Кроме того, вы же скоро опять увидитесь… - Марк, - тихо прерываю я его. – Попытайся хоть раз не учитывать рациональные объяснения и аргументы и представь себе, что ты – это я. Представь, что к тебе придет Ману и скажет: я люблю тебя, но через четыре недели я сваливаю отсюда! Что бы с тобой было, если бы ты не мог его ежедневно видеть, если бы не мог его больше обнимать… Ты бы хотел тогда услышать, что должен его поддержать? Мы смотрим друг на друга. Несколько секунд никто не говорит ни слова. Потом Марк сильно закусывает нижнюю губу. Его темные глаза светятся теплом. Он протягивает ко мне руки, касается плеч и притягивает к себе. - Хорошо… на этот раз у тебя есть официальное разрешение не сдерживать эмоции… Я прижимаюсь к нему и кладу голову на плечо. - Да я и без разрешения, - бормочу я. - Я знаю, - тихо говорит он… кажется, будто он улыбается. - Марк, - шепчу я через некоторое время. - Да? - Я не знаю, справлюсь ли я… без Алекса… - Опять покалывание в животе. Мой голос звучит прерывисто. – Ты мне поможешь? - Глупый вопрос! – говорит Марк, нежно и мягко поглаживая меня ладонью по спине. Я быстро расслабляюсь. - Что случилось? – в дверях стоит Ману. Он испуганно смотрит на нас. – Что-то произошло? Я вяло поднимаю голову. - Не задавай вопросов, - шепчу я. – Лучше давай пообнимаемся. Ману тихо смеётся, потом обнимает Марка и меня. Он целует меня в макушку, а Марка в губы, и мы довольные прижимаемся к нему. - Как бы прекрасно это ни было, но я бы с удовольствием узнал, что является причиной этих спонтанных обнимашек? – нежно спрашивает Ману. - Канун Нового года, - бормочу я. – Новый год, новая жизнь… поэтому мы все слишком эмоциональны, да? В полночь этот длинный год закончился. Богатый событиями год. Я стал совершеннолетним, потерял девственность, поменял место жительства и семью, и познакомился с огромным количеством людей. Людей, которых люблю. Даже очень сильно люблю. Отца, мачеху, братьев и сестер, друзей… и одного друга. Верного друга. Любовника, партнера, родственную душу, союзника… Друга. И этот друг держит меня в своих объятиях, когда в небе над Мюнхеном разноцветными звездами вспыхивают тысячи ярких огней. Все трещит, шипит и свистит. Небо заливает переливчатое красное сияние, потом все внезапно становится голубым… или зеленым… или желтым… Звёздный дождь сменяется круглыми взрывающимися цветами, которые в считанные секунды гаснут в воздухе. На улице перед домом Марка и Ману царит дикая суматоха. У всех отличное настроение. С бокалами шампанского в руках, люди целуют и обнимают соседей. Мы покинули квартиру за двадцать минут до полуночи и собрались на улице, чтобы посмотреть фейерверк. - Счастливого Нового года, Бэмби, - шепчет мне на ухо Алекс. Он стоит позади, обхватив меня руками за пояс. Его голова прижимается к моей. Я смотрю в небо. - И тебе… счастливого Нового года… За последние пять месяцев я кое-чему научился. Теперь я знаю, что я сам был не таким уж толерантным, как всегда считал; я понял, что далеко не все является тем, чем кажется, и я выяснил, что любовь, хотя по сути и простое чувство, но самое трудное и странное из всех чувств. Трудное и странное… Она сводит с ума. От радости, от страха и от печали. Я закрываю глаза. Фейерверк исчезает. Я слышу смех Яноша… крик Марка, предупреждающий Ману, чтобы тот был осторожным, когда поджигает ракету… Дженс говорит что-то язвительное, а Том согласно подхихикивает… Потом опять шипит и щелкает… наверное, как раз сейчас в воздух выстреливает ракета… со всех сторон раздаются громкие охи да ахи. Алекс целует меня в щеку. Схожу с ума от радости и печали… Я люблю тебя. Мне не надо этого говорить, ты знаешь, ты чувствуешь… Звенят бокалы с шампанским и все громко и радостно желают друг другу счастливого Нового года. Я прижимаюсь к груди Алекса и не могу сдержать слез, катящихся по щекам. - Просыпайся, Бэмби! – мягкие губы касаются моего лица. Я уже проснулся, давно… Но все же не открываю глаз, наслаждаясь нежной лаской. Гммм… так хорошо… Теплая ладонь гладит меня по голове, длинные пальцы перебирают волосы, отодвигают со лба пару надоедливых прядок. Везде, где меня касаются осторожные пальцы, начинает пылать кожа. Я тихо мурлычу, когда меня со спины обхватывает сильная рука. Меня притягивают к теплому телу. По-прежнему не открывая глаз, прижимаюсь к крепкой груди. - Я должен вставать, - низким голосом шепчет Алекс и целует меня в плечо. – Пора. Через четыре часа нам надо быть на вокзале. Его губы скользят от моего затылка к уху. Горячий влажный язык играет мочкой. Он нежно посасывает ее, ласкает и лижет. Я полностью расслабляюсь. Сердце в груди бьется гулко и спокойно. Слишком спокойно… От ладоней, поглаживающих мой живот, по коже расползаются поразительные мурашки. Со вздохом прижимаюсь к Алексу. - Бэмби, ты со мной сегодня совсем не будешь разговаривать? Я не могу. Не могу говорить. Когда я открываю рот, начинаю плакать. А этого я не хочу. Я не хочу плакать, когда ты лежишь рядом со мной. Я сделаю это позже. Алекс осыпает мою спину, плечи и шею тысячью поцелуев. Он тихо вздыхает, уткнувшись носом в мои волосы. - Ты так вкусно пахнешь, - шепчет он. Ты тоже. С закрытыми глазами переворачиваюсь на спину. Он склоняется надо мной, почти ложится на меня. Я ощущаю его. Его вес, тепло его тела, его кожу… Мы оба обнажены. - Бэмби, я сейчас в душ… - говорит он и обводит пальцем контур моего лица. – Пошли со мной… - его язык влажно скользит по моим сжатым губам. Нет. - Ты мне не ответишь? Да. - Ох, Бэмби, - вздохнув, он прижимается лбом к моему лбу. Мы целуемся. Наши языки встречаются так пылко и жадно, будто ждали этого момента многие годы. Они кружат, играют и ощупывают. Не сдерживаясь прижимаюсь к его нагому телу. Я хочу от тебя всего. Почти автоматически мои бедра начинают двигаться… его пенис трется о мое бедро… Сделай это со мной… сейчас! Долго и страстно, как в последний раз. Последняя ночь… прощальная ночь… Стучат. Мы отрываемся друг от друга, растерянно обмениваемся взглядами. - Секунду, - кричит Алекс. Он вскакивает, торопливо натягивает тренировочные штаны и идет к двери. Приоткрывает маленькую щелку. Слышен голос Марты. - Доброе утро, вы уже проснулись? – тихо спрашивает она. - Да, - говорит Алекс. - Хорошо, тогда собирайтесь скорее, мы ждем вас завтракать. Маркус уже пришел. - Ладно, - говорит Алекс. Дверь опять закрывается. Алекс медленно подходит ко мне. Я лежу в кровати, в его старой комнате. Вообще-то, это еще его комната, только она больше не выглядит так, как пару недель назад. Некоторая мебель исчезла, на нас смотрят голые стены, потому что сняты все картины и постеры и на полках не стоит ни одной книги. Исчезли его диски, а письменный стол кажется неестественно пустым. Алекс садится на край кровати и смотрит на меня. - Пойдем в душ? Я слабо качаю головой. - Мне надо поторапливаться… - огорченно говорит он. Я не реагирую. Вздохнув, он встает. Потом скрывается в ванной. А я просто лежу, рассматривая потолок. В голове ни одной мысли. Совсем ни одной. Будто вымело начисто. Так же пусто и голо, как в его комнате. Я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из ванной. Шум воды. Проходят минуты. Я не шевелюсь. Шаркая ногами, из ванной выходит Алекс. У него мокрые волосы, вокруг бедер обернуто полотенце. Я наблюдаю, как он вытирается и одевается. Идеальное тело… Так восхитительно до него дотрагиваться… я люблю дотрагиваться до него… Я хочу касаться его. Алекс опять скрывается в ванной. Раздается шум фена. Я медленно поднимаюсь и ищу свои боксеры. Потом опять ложусь в кровать. Натягиваю теплое одеяло до подбородка. Будто сами собой, мои глаза закрываются. - Бэмби? Нам надо идти завтракать… - Алекс трясет меня за плечо. – Ты идешь? Я натягиваю одеяло на голову. Он пытается еще пару раз, потом бросает это дело. Слышу, как за ним захлопывается дверь. У меня сильная резь в глазах, и я снова их закрываю. - Тоби? – Я вздрагиваю от звонкого голоса. – Разве ты не хочешь со мной попрощаться? Рядом с кроватью стоит Мария и обиженно сверкает глазами. Она прихорошилась специально для Нью-Йорка. Ведь в этом городе наверняка царит определенный дресс-код, поэтому нельзя быть одетой как последняя идиотка – так она объяснила мне недавно. Любопытно, как будет выглядеть Мария после четырех часов поездки на поезде, долгого ожидания в аэропорту Франкфурта и семи с половиной часов перелета. Посмотрим, что останется от ее гламура. Она нервно переступает с ноги на ногу. - Ты не поедешь с нами на вокзал? Я трясу головой. - Правда не поедешь? Я опять молча качаю головой. - Но все поедут… Не отвечаю. - Ну тогда… - она сглатывает. – Так… мы выезжаем через полчаса… Она нервно покусывает нижнюю губу. Мы смотрим друг на друга. - Тогда… всего хорошего… и пока… - она опять сильно сглатывает и у нее стекленеют глаза. Я встаю на ноги и порывисто ее обнимаю. - Береги себя, - шепчу я хрипло. - Гм… - хмыкает она, а когда отодвигается от меня, по ее щекам льются слезы. – Здорово, весь мой макияж полетел коту под хвост. Спасибо, зануда. – Она еще раз всхлипывает, бросает на меня быстрый взгляд и выбегает из комнаты. Я буду скучать по тебе, вредина. Уткнувшись лицом в подушку, пытаюсь как можно скорее опять заснуть, но это мне не удается. Уже через пятнадцать минут дверь в комнату опять открывается. Это Алекс. - Бэмби, мы сейчас уезжаем. Я еще глубже заползаю под одеяло. - Я позвоню перед отлетом… и конечно, когда мы приземлимся… Он садится рядом со мной и рассматривает некоторое время. - Или, наверное, напишу смс – так, пожалуй, будет лучше из-за твоей временной немоты. Я закатываю глаза. Он улыбается и гладит меня по голове. - Будь умницей, хорошо? Его лицо становится ближе. - Не забывай меня. Бред, как же я могу его забыть? Разве смогу когда-нибудь? - Мы скоро увидимся… на пасхальные каникулы мы приедем домой… Пасха? До пасхи еще тысяча лет. До пасхи еще многое может произойти. До пасхи еще так далеко. - Я люблю тебя, - его губы нежно касаются моих. Я пытаюсь удержать этот момент, тщательно запечатлеть его в памяти, но он слишком быстро заканчивается… так быстро проходит. Кто-то кричит имя Алекса. «Маркус», — догадываюсь я. Слышен гул голосов. Топот шагов, громкий разговор. Алекс отодвигается от меня. Мы смотрим друг на друга. Его серые глаза блестят. - До встречи… Я не могу говорить. Он тяжело вздыхает и идет к двери. — Пока, - еще раз говорит он. И выдавливает из себя улыбку. Потом уходит. А я просто лежу на кровати и жду. Жду, что что-то произойдет. Должно же что-то произойти. Не может же ничего не произойти. В мыльных операх или пошлых мелодрамах всегда под конец еще что-то случается. Хэппи энд. Совершенно верно. В голливудском фильме я бы сейчас последовал за Алексом на вокзал. Драматическая сцена. Я бегу по железнодорожным путям за поездом, который уезжает у меня прямо из-под носа, а потом падаю, выбившись из сил. А когда весь в слезах оборачиваюсь и собираюсь тащиться домой, замечаю Алекса, сидящего на скамейке и ждущего меня. Он не поехал. Не смог уехать. Он не смог меня бросить. Да… Я лежу и жду. Жду, что он вернется. Через два часа я слышу, как открывается входная дверь. Папа с Беттиной разговаривают друг с другом, малыши громко о чем-то спрашивают. Я жду, уставившись на дверь. Алекс не появляется. Еще через два часа в комнату заходит Елена. Она беспокоится и хочет узнать, как у меня дела, потом интересуется, не хочу ли я поесть. Я не хочу. Я жду. Уже вторая половина дня. Я получаю от Алекса смс: «Привет, безмолвный Бэмби, мы сейчас садимся в самолет. Я свяжусь с тобой через восемь часов. Алекс». Сердце воет от боли, и наконец гаснет последняя искра надежды. Тяжело ступая, покидаю бывшую комнату Алекса и, шаркая, поднимаюсь на свой старый чердак. Здесь ничего не изменилось. Комната до сих пор уютна, даже без моей мебели. Матрас и спальный мешок служат мне постелью. Ничему другому в данный момент я не придаю значения. Я просто хочу лечь и заснуть. Спать до пасхи. Когда я заползаю в спальный мешок, упираюсь во что-то ногой. В моем спальном мешке что-то лежит… я это ощупываю и удивленно вытаскиваю большой рулон бумаги. Он обвязан красным бантом. На маленькой карточке, прикрепленной к банту, написано: Бэмби. Я развязываю бант и раскручиваю бумагу. Передо мной появляется белый плакат. Это календарь. Самодельный календарь. Край украшен рисунками. Большими и маленькими. В основном, сделанными карандашом. Это наброски, портреты и карикатуры на нас: папу, Беттину, близнецов, Елену, Марту и Карла. Но есть также изображения Мартина в миниатюрной железной дороге, Марии, одетой как статуя свободы, хомяка Густава, переодетого принцессой, Тома и даже Гвен. И есть портреты Алекса и меня. Вообще везде и всюду эскизы и изображения меня. Они прекрасны. Весь календарь прекрасен. Как же долго он над ним сидел? Как же сильно старался… так старался для меня… И потом я замечаю даты, которые уже внесены в календарь. Я понимаю… я должен считать дни… дни до нашей встречи… Мое сердце колотится, и у меня кружится голова. Теперь я скучаю еще сильнее, чем раньше… Я скучаю по нему так сильно, что мне становится плохо. - Тоби? – В люке появляется папина голова. – Почему ты не идешь кушать? Удивленно смотрю на него. - Я… - хриплю я. – Я не хочу. Папа вздыхает и забирается через люк в комнату. Он медленно подходит ко мне, кряхтя опускается на матрас и озабоченно поглядывает на меня. - Тоби, он же вернется. Все будет хорошо. Я трясу головой и сжимаю губы. - Я… - Похоже, папа не знает, что сказать. – Тяжело страдать от любви, но… - Я хочу, чтобы он был со мной… остался со мной… - всхлипывая, шепчу я. - Да, но… - Я люблю его и не хочу с ним разлучаться… - Если ты его любишь, то никогда и не будешь по-настоящему в разлуке… Я лишь закатываю глаза. Папа понимает, что так не переубедит меня. Слегка неуверенно он садится рядом и молча смотрит на меня. Почему он просто не уйдет? Он не должен здесь сидеть и выдавать псевдофилософские сентенции, он… Его руки обнимают меня. Он прижимает меня к себе. Очень крепко. Его ладони гладят меня по волосам. Я удивленно замираю… но потом просто позволяю. Осторожно поддаюсь навстречу его объятиям. Закрываю глаза и пытаюсь спокойно дышать… это мне удается… - Я плохо умею, - тихо бормочет папа. – Утешать, я имею в виду. Из меня плохой утешитель… - Нет, - шепчу я. – Ты лучше, чем думаешь. Потом мы несколько минут молчим. Наконец папа целует меня в лоб и смущенно улыбается. - Так, ты уже достаточно попечалился. Пошли, специально для тебя Марта напекла шоколадных пирожных… и Беттину тоже надо приободрить. Все же ее дети только что уехали. Он помогает мне подняться. - Все образуется, Тоби, - еще раз повторяет он и улыбается. - Спасибо, - я улыбаюсь в ответ. - Пирожных? - С кофе? - С кофе. - Ну хорошо… Папа усмехается и указывает на люк в полу. - Иди, я сейчас спущусь, - говорю я. Папа кивает и спускается по приставной лестнице. Я встаю на колени. Осторожно разворачиваю календарь. На сегодняшней дате ставлю жирный толстый крест. На один день меньше. Я жду тебя. Я люблю тебя, Алекс. Примечание автора: Так, это конец «Хаос-принца»! Но не переживайте: конец должен иметь конец, поэтому скоро будет небольшой эпилог… чтобы романтики и любители хэппи-энда (к которым я причисляю и себя) были счастливы.