Хаос-Принц

Поезд метро опаздывает на полчаса. Из-за повреждения сети. Мне всегда интересно, кто же этот вредитель, который всем вредит. Люди ужасно волнуются. Они постоянно смотрят на наручные часы и со вздохом закатывают глаза. Почему они так делают, я не понимаю. Возможно, надеются, что поезд увидит их явное недовольство, устыдится и впредь постарается быть усердным и пунктуальным. Одна дама рядом со мной нервно бродит туда-сюда. Она вытаскивает мобильный из очень плохой имитации сумки Гуччи и длинными ногтями набирает номер на крохотной клавиатуре. Потом прижимает телефон к уху и нетерпеливо ждет, пока ответит кто-то по имени Ульф. По крайней мере, она орет в телефон: «Ульф? Это я». Бедный Ульф теперь должен выслушивать, как ужасна жизнь в общем и поездка общественным транспортом в частности. «И почему это вечно случается именно с ней?» – вопрошает она. У нее же еще одна встреча. И вот весь вокзал знает, что у дамы с фальшивыми ногтями, поддельной сумкой и другом по имени Ульф в шестнадцать тридцать прием у гинеколога. Она пыхтит, что не хочет опаздывать. У нее плохое настроение и, кроме того, здесь внизу зверски жарко. Тут она, конечно, права. Действительно жарко. Но кого это удивляет? Я имею в виду, август же обычно славится солнечными днями. Народная мудрость называет это время «лето», и есть отдельные люди, которые склоняются к тому, чтобы носить легкую одежду и с мороженым в руках ходить в открытый бассейн. Поддельная Гуччи-дама к ним не относится. Кажется, что в этот момент вообще никто не думает о радостях прекрасного летнего дня. Люди делают недовольные лица, подчеркнуто сторонятся друг друга и пытаются как можно меньше двигаться. Все потеют. В похожей на бункер шахте подземки душно и пахнет маслом, мочой, потом и старым жиром. Свежий воздух не поступал сюда, пожалуй, уже много лет. Да и зачем, если он может там наверху летать на свободе. Он же не идиот, этот кислород. Я достаю из сумки пластиковую бутылку, отвинчиваю крышку и жадно подношу горлышко к губам. Вода тепловата и противна на вкус, но мне сейчас это абсолютно безразлично. Какой-то ребенок кричит и нетерпеливо вертится в своей коляске. Мать все время на него раздраженно шикает. И этим, конечно, не может успокоить. Я роюсь в сумке, ищу свой Mp3-плеер. Его там нет. Должно быть, забыл в квартире. Из громкоговорителя гремит монотонный дребезжащий женский голос. Люди замолкают и напряженно поднимают головы, чтобы лучше расслышать. «Уважаемые дамы и господа, - невозмутимо говорит женщина. – На третий путь прибывает опоздавший У4, следующий до Главного вокзала. Соблюдайте технику безопасности при прибытии поезда». По толпе проходит шепот и стоны. - Они только что объявили, что поезд прибывает, - объясняет поддельная Гуччи-дама своему Ульфу. – Да, наверное, я все же успею вовремя. Как нетерпеливые кони копытами, люди вокруг меня начинают топать ботинками по грязному кафельному полу. Вдруг слышится шелест. Он становится громче. Потом в темном туннеле появляются два луча света. Поезд замедляется, тормозит и со скрипом и воплями останавливается. Словно стадо диких животных, люди начинают протискиваться в автоматические двери, едва они открылись. Давя, пихая и не обращая внимания на тех, кто, вообще-то, хочет выйти. Пропускаю вперед – я же джентльмен – пожилую бабулю и захожу следом в переполненный вагон. Внутри воздух намного хуже. В вагоне висит едкая вонь пота и еды. Я крепко держусь за поручень. Сидячих мест нет. Женщина с детский коляской тоже вошла. Ребенок по-прежнему орет. От стоящего за моей спиной мужчины разит водкой, а женщина сбоку от меня такая толстая, что я, как бы ни встал, не могу уклониться от контакта с ее полным телом. Каждый раз, когда поезд проходит поворот, в меня вжимается ее жирное пузо. Что за прекрасный день! Серьезно, это замечательный день. С безоблачного голубого неба солнце светит так жарко, что в некоторых места плавится асфальт и пахнет смолой и зноем. Считаю, что это просто здорово. Потеющие нервные люди очаровательны и крайне занимательны. Под нудную музыку, играющую в лифтах магазинов, тянет танцевать, а ожидание в вечно длинных очередях перед кассами супермаркета дает возможность наконец-то снова расслабиться. «Не мир, а мечта», — думаю я, когда ко мне прижимается жирная дама, пропуская к выходу мать с детской коляской. У мамаши такое лицо, будто она серьезно обдумывает вопрос, не оставить ли ей громко ревущего ребенка в вагоне. Первые числа августа. Начало летних каникул. Учебный год закончен, и одно это хороший повод для радости, правда? Удивительным образом мои оценки вышли не такими плохими, как, наверное, ожидалось. Я не завалил математику. Пять баллов. С горем пополам сдал. Дахер, казалось, был глубоко разочарован. Когда он пару недель назад огласил мою итоговую оценку, то с укором смотрел на меня маленькими поросячьими глазками и тихо сопел. Я разгромил все его надежды и лишил удовольствия. Я радостно улыбнулся ему, восторженно поблагодарил и гордо прошествовал на свое место. Так ведь хорошая оценка – по моим возможностям – мне не даром досталась. Нет, к сожалению, нет. Я очень много для этого сделал. И у меня были замечательные помощники. Ману озаботился моими проблемами с математикой. Раз в неделю он занимался со мной. Не думаю, что есть другой человек на свете, который был бы в состоянии оказать мне помощь в этом вопросе. Вообще-то, я совершенно безнадежный случай. Но Ману справился. Основа его успеха – бесконечное терпение. Другие бы, вероятно, надавали мне учебником математики по ушам, но Ману не сдавался. Он всегда оставался спокойным и все объяснял мне по три раза, при этом не раздражаясь. Марка приходилось частенько выгонять, потому что уже через пару минут он выходил из себя и начинал орать, что я полный идиот. На давление и отсутствие терпения у меня аллергия. Когда я чувствую себя чрезмерно напряженно, то замыкаюсь, потом становлюсь агрессивным, а потом больше не могу сосредоточиться. Но Ману каждый раз удавалось вернуть мне уверенность в себе. Без него я бы никогда с этим не справился. С другими предметами проблем не возникло. Бен дал мне тринадцать баллов – за активную работу на уроках – и с тех пор опять занял первое место в рейтинге моих любимых учителей. В общем и целом, я могу быть доволен окончанием этого учебного года. И мой страх перед выпускными экзаменами чуть-чуть уменьшился. Дома мной очень гордились. - Если ты и в следующем году получишь такие оценки, а возможно и лучше, то у тебя точно не будет проблем с поступлением в какой-нибудь университет, - сказал папа, с удовлетворением просматривая мой табель. В последнее время он не раз заговаривал об университете и обучении… При этом я даже еще пока не знаю, что хочу делать дальше. В этом вопросе Беттина проявила больше понимания. - Даже если у тебя пока нет никаких планов, усиленная учеба в любом случае тебе зачтется. Потому что, если оценки соответствуют, перед тобой открыты все двери. Тогда ты свободен в выборе и можешь использовать свои возможности. Я послушно кивнул. Высшее образование и профессия — темы, которые в данный момент кажутся мне такими же нереальными и далекими, как прогулка на полюсе с пингвинами. Совершенно другой мир. Мои планы и мысли простираются всего лишь от сегодня до следующей недели. Да и зачем мне переживать? У меня каникулы! Дергаясь, поезд останавливается. Я протискиваюсь в узкую щель между задницей жирной тетки и пивным пузом перемазанного в масле работяги и обретаю путь на свободу. Жадно глотаю воздух. По сравнению с забитым вагоном метро тут пахнет свежим альпийским воздухом и нетронутой природой. Медленно бреду по перрону. На Главном вокзале всегда царит оживление. Здесь все торопятся, у всех мало времени. Люди спешат к своим трамваям, запрыгивают на эскалаторы, сбегают по лестницам к туннелям подземки и нетерпеливо топчутся у касс-автоматов, которые слишком долго выплевывают билеты. У меня нет повода для спешки. У меня есть время. В одном из многочисленных киосков я покупаю сэндвич. Я сегодня еще не обедал. Всю первую половину дня я провел у Марка и Людвига в магазине. Марк бросил свою работу в клинике. Людвиг уже не мальчик. Управляться одному с книжным магазином ему все тяжелее. Марк не долго раздумывал, прежде чем принял решение уволиться. Он любит отца и любит этот магазин, не думаю, что он когда-нибудь пожалеет об этом. С тех пор как Марк окончательно взял управление в свои руки, книготорговля идет немножко лучше. Вся компания помогала привести магазин в порядок. Дни напролет мы вытирали пыль, заново красили стены и покрывали лаком полки. На результат действительно стоило посмотреть. Даже если Марк, как обычно, опять находил что-то, о чем мог попереживать. - Это что такое, Тоби? – раздраженно шипел он. - Что ты имеешь в виду? - Вот это? – он показал на пустую стену. - Я покрасил… - Точно, ты должен был покрасить. Но о детских рисунках речь не шла. Я рассматривал белую стену. Если очень сильно присмотреться, можно было разглядеть большой счастливый смайлик. - Я подумал, это хорошая идея, - усмехаясь, оправдывался я. – Это радостный магазин, который улыбается своим покупателям. - Я не хочу ухмыляющихся стен, - фыркнул Марк. – Я хочу белые стены. Совершенно нормальные белые стены. Так что мне опять пришлось начинать с начала и закрашивать свой смайлик. У Марка совсем нет чувства юмора. И он не посчитал забавным, когда мы с Яношем и Дженсом устроили битву краской… только потому, что пара капель красной краски забрызгала стопку книг… пфф, бюргер. Ману с большим трудом удалось его успокоить. Я болтаюсь по вокзалу, останавливаюсь перед плакатами с объявлениями представлений, прошедших еще месяц назад. Парочка пьяных бомжей сидит на холодном полу и разговаривает. Мужики, выпучив налитые кровью глаза, заплетающимся языком громко обсуждают социальную политику правительства, войну на Ближнем Востоке и новый сезон футбольного клуба Бавария Мюнхен. Чего только не узнаешь, если ночью накрываешься газетой. Вдруг мне на плечо ложится рука. Меня грубо тянут назад и прижимают к крепкому телу. - Привет, милый, соскучился? - А, это ты… почему ты меня вечно пугаешь? - Потому что ты так мило выглядишь, когда вздрагиваешь и делаешь испуганное лицо. – Том целует меня в щеку. Я фыркаю и складываю руки на груди. - Ты здесь давно? – спрашивает Том. – Я опоздал? Он небрежно проводит ладонью по отросшим черным как смоль растрепанным волосам и нагло усмехается. – Как пообщался с приятелями, пока ждал меня? – он незаметно кивает в сторону бомжей. Показываю ему язык и закатываю глаза. - Нет. - Что нет? - Нет, это не мои приятели, и нет, ты не опоздал. Это я слишком рано. - Это ничего, - говорит Том и снова обнимает меня за плечи. – Закончить раньше, вообще-то, не недостаток… или нет? – он мне подмигивает. - Долбоёб. Мы вместе направляемся к платформам. - Ты уже все купил? На завтрашнюю вечеринку, я имею в виду? Том кивает, тянется к сэндвичу и с усмешкой тибрит его у меня прямо из рук. - Два ящика пива, три бутылки водки, ящик колы, ящик воды и четыре бутылки яблочного сока. – Он с аппетитом откусывает кусок сэндвича, не обращая внимания на мое возмущенное лицо. – Гм… вкус как у картона… Жуя, он возвращает мне бутерброд. - Спасибо! – бурчу я. – Надеюсь, найдется и чем закусить, иначе вечеринка получится немного однобокой. - Хотя ты можешь опять приготовить десерт, - улыбаясь, говорит он. – Тогда нам вообще алкоголь не потребуется. - Ну бывают ошибки… - обиженно ворчу я. – Я же тебе тысячу раз говорил, что неправильно прочитал… Это ведь с каждым может случится, да? Я хотел приготовить торт с ромом и чуть-чуть ошибся в рецепте: чайную ложку превратил в столовую… Результат поразил всех… Пятница, вторая половина дня, и верхний этаж вокзала забит живущими в пригороде, которые направляются домой, и путешественниками, собирающимися на выходных устроить себе небольшой отпуск. В зале не переставая звучит приятный женский голос, сообщающий о прибытии или отправлении поездов. Чемоданы стучат колесиками по каменному полу, люди переговариваются, и все время в зале слышится резкий визг тормозов прибывающих поездов. - Который час? – интересуется Том. - Без десяти пять, - говорю я, взглянув на наручные часы. - Господи, мы прямо-таки идеально пунктуальны. – Том с гордостью улыбается. - Для тебя это редкость, - нахально подкалываю я. - Не-а. – Он садится на скамейку, закинув нога на ногу. Честно говоря, мне не сидится. Больше всего мне хочется ходить взад-вперед. Туда-сюда. От точки А до точки Б. Лишь бы все время двигаться. Я нервничаю. До сих пор мне хорошо удавалось скрывать свое волнение. Марк хвалил меня за то, что я не скакал постоянно по магазину как непоседливый — так было в оригинале — подросток. При этом я бы с удовольствием немножко поскакал. Мне с трудом удается утихомирить свои ноги, когда сердце в груди без устали прыгает как сумасшедшее. Я сажусь рядом с Томом, обхватив обеими руками сумку, стоящую на коленях. - Когда прибывает поезд? – спрашивает Том. - В семнадцать тридцать пять, - отвечаю я. - Тогда еще есть время… - Да. Еще сорок пять минут. Сорок пять минут, и я снова увижу Алекса. Сгораю от нетерпения. Опять на губах появляется мечтательная улыбка, которая весь день с них не сползала и с которой, при всем желании, я ничего не могу поделать. Она просто прилипла. Я рассматриваю людей, спешащих мимо нас. Жара им сильно докучает. Редко видишь кого-то улыбающимся, большинство выставляет напоказ хмурые лица. Я с трудом понимаю их плохое настроение. Мир чудесен, жизнь прекрасна. Мне хочется петь и танцевать, громко и безудержно. Алекс возвращается. Приезжает домой. Приезжает ко мне. Он и Мария полгода прожили в Нью-Йорке у Маркуса. Для меня это были самые долгие полгода в жизни. Некоторые дни никак не хотели кончаться, некоторые часы, словно по воле злого и безжалостного колдовства, превращались в годы. Вначале, сразу после отъезда Алекса, я думал, что не выдержу. Думал, что сдохну от тоски и страданий. Я так скучал по нему! Ночью, днем, все время. - Я, конечно, понимаю, что ты желаешь, чтобы он был с тобой, - однажды очень раздраженно сказал Марк после того, как я целый час жаловался ему на свое горе. – Но Тоби, он не умер и не бросил тебя. Нет никаких оснований для такого чрезмерного драматизма. Жизнь продолжается. Марк, конечно, был прав. Жизнь действительно продолжалась. Я был в шоке, когда заметил, насколько мало мое горе повлияло на течение жизни. Земля просто продолжала вертеться. Утром люди просыпались, шли на работу, а вечером ложились спать. Я слышал их разговоры и смех, видел, как они читают и разговаривают по телефону, смотрел, как они ссорятся и целуются. Казалось, никого не беспокоило моё несчастье. В школе от меня требовались внимание и активная работа, и само тело выставляло требования: было голодным или уставало. Несмотря на глубокую тоску и сильную печаль, мои ноги все еще знали, как ходить; мои руки помнили о способности хватать; рот не испытывал затруднений с процессом говорения. Все просто продолжалось. Я не отдал концы. Папа все так же работает в банке, Беттина заботится о близнецах, Тимми и Эмма радуются своему первому году обучения в школе; мама раз в неделю звонит из Африки и рассказывает об исследуемых Гордоном мухах; Лена поддерживает Луку в его мечтаниях о музыкальной карьере; Мартин и Елена планируют поездку в Пуэрто-Рико, а Том может с гордостью заявить, что он скоро как год встречается с маленьким Андрэ – и это совсем без измен. Мир не развалился. Повседневность победила. Должен признать, что жизнь есть и без Алекса. Несомненно, не такая прекрасная, как с ним, но все же она функционирует. Семья, школа, друзья, работа, учиться, праздновать, играть, говорить и жить… Я справился. Но иногда, в основном ночами, я чувствовал, как болезненно сжимается сердце. В эти моменты меня переполняла неописуемо сильная тоска. Я скучал по Алексу. Тосковал по его запаху, серым глазам, объятиям, теплу его тела. Тосковал просто по тому, что хотел его видеть, знать, о чем он сейчас думает, что с ним происходит. Мы написали друг другу море мейлов. Большинство их было о всякой ерунде. Он описывал свои будни в Америке, я сообщал о своих делах тут, в Мюнхене. Он рассказывал мне о желтых такси, а я о новой стрижке Сильвии. Каждое письмо, каждое сообщение делало меня бесконечно счастливым. Я ценил каждое его слово. Неважно, о чем он писал: об отношениях с Маркусом и их постепенном сближении или о дурном запахе из помойки позади их дома. Сообщения Алекса частенько были длиной в несколько страниц. Однажды он мне сказал, что регулярные письма ко мне – это своего рода саморефлексия, и носят уже почти характер дневника. Я был очень счастлив от его слов. Конечно, мы звонили друг другу. При звуке его низкого голоса меня каждый раз охватывал восторг и по коже бежали мурашки. Маркус, Мария и Алекс приезжали к нам на Пасху. Троицу Беттина, папа, близнецы и я провели в Нью-Йорке. Потрясающее ощущение снова обнимать Алекса. Они с Марией показывали нам город. Мы ездили к статуе Свободы, посещали музей современного искусства и разглядывали город с крыши Эмпайр-стейт-билдинг. Было здорово, безумно интересно, мы получили массу удовольствия, только не хватало времени для нас двоих. О том, чтобы побыть наедине, не могло быть и речи. Мария, Маркус и Алекс жили в тесной трехкомнатной квартире. Папа, Беттина и близнецы спали в комнате Алекса, а мы с Алексом две недели делили комнату с Марией. Прощание опять было мучительным. Как только мы попрощались у выхода на посадку, я тут же начал по нему тосковать. Дома у меня были только его мейлы, телефонные разговоры и самодельный календарь, в котором я каждый прошедший день перечеркивал жирным красным крестом. Один крест за каждый день, который разделял нас друг от друга, и один крест за каждый день, который приближал нас друг к другу. Я знал, что следующий год не будет простым, но я также знал, что я справлюсь, я продержусь. Я буду его ждать. Потом был звонок. Примерно четыре недели назад Алекс позвонил Беттине. Он и Мария хотят вернуться домой. Они хотели обратно. Мы еще во время нашего приезда к ним заметили, что в Нью-Йорке они были не так уж и счастливы. Мария ужасно тосковала по дому. Она скучала по своим друзьям и по маме. Она то и дело начинала плакать во время телефонных разговоров с Беттиной. Алекс тоже скучал по дому, просто не так явно это показывал. Но когда мы разговаривали, я мог четко расслышать тоску в его голосе. Он скучал по мне. И вот Алекс возвращается ко мне. - А почему, собственно говоря, мы не можем отпраздновать сегодня вечером? – Том толкает меня в бок локтем. - Я же тебе уже три раза объяснял, - вздохнул я. – Родители организуют большую вечеринку по случаю возвращения. Семья прежде всего. Том фыркает. - А как же лучшие друзья? - Лучшие друзья тоже важны… они стоят на четвертом месте. После домашних животных и плюшевых мишек. - Пфф, - фыркает Том и складывает руки на груди. – Уверен, Алекс скучал по мне намного больше, чем по тебе. В это я мало верю, но предпочитаю не возражать. Препираться с Томом – пустая трата времени. - Радуйся, что хотя бы завтра, - миролюбиво говорю я. – Наверняка будет весело. Лена, Лука, Мартин, Елена, Андрэ, ты, Мария, Яна, Алина, Алекс и я… небольшая компания хороших друзей. - Гм… да… - Похоже, мысль о том, что придется встать в очередь, Тому по-прежнему не нравится. Но с этим я не могу и не хочу считаться. - Тоби, Тоби! Я вскидываюсь. Верчу головой, оглядываясь по сторонам. Потом замечаю Тимми. Он цепляется за папину руку и возбужденно машет мне. Папа с большим трудом усмиряет шестилетнего ребенка и не дает ему удрать. К нам подходят Беттина, Эмма, Тимми и папа. Они улыбаются и выглядят очень радостно. Я встаю. Тимми вырывает у папы руку и запрыгивает на меня. Я нагибаюсь и смеясь заключаю его в объятия. Малыш цепляется за меня, и я чуть не теряю равновесие. - Привет, ребята, - здоровается Беттина. – Вы очень пунктуальны. - Нам теперь думать, что этот факт всех сильно удивляет? – усмехаясь спрашивает Том и дает Беттине себя обнять. - Ну, можно и так сказать, - посмеивается папа. – Надо бы найти применение этому качеству… - Эй, вы двое! – Беттина строго смотрит на близнецов. – Оставьте брата в покое! Малыши радостно хихикают и дают мне распрямиться. Но руки мои они не выпускают. Беттина целует меня в щеку и автоматически приглаживает мне волосы. - Вам что-нибудь еще надо на завтрашнюю вечеринку? Может, Марта что-то испечет? Или сделать салат? - Нет, - отвечаю я. – У меня все схвачено, спасибо. - Наверное, опять будет торт с ромом, - серьезно заявляет Том. - Что? Это же прямой намек на вызов неотложки на алкогольное отравление, – папа провокационно ухмыляется. - Бросьте, все было не так ужасно, - обиженно пыхчу я. Да-да, главное, что у них есть повод для смеха. - В случае, если тебе что-то потребуется, просто скажи. – Беттина заправляет мне волосы за ухо. Я киваю и обещаю сообщить, если загорится кухня или если с голодухи начнем грызть обеденный стол. Близнецы взволнованы и веселы. Они дико скачут вокруг и дергают меня за руки. Я не против и разрешаю им поиграть со мной в перетягивание каната. Их улыбающиеся мордашки ужасно милы и заражают искренней, неподдельной радостью. Мы направляемся к железнодорожным путям. Экспресс из Франкфурта должен подойти через десять минут. Том балагурит с папой, Беттина мечтательно улыбается своим мыслям, близнецы громко и неугомонно болтают, я же в этом всем не участвую, потому что мое сердце вдруг начинает колотиться как сумасшедшее. Оно бьется о ребра. Тело вибрирует от его сильных ударов. Они откликаются в моей голове как удары литавр. В ушах гудит. Жарко. По сравнению с температурой моей крови, летний зной — это ветреный ноябрьский день. Ожидая, мы стоим на платформе, уставившись на блестящие рельсы. Табло сообщает о прибытии поезда из Франкфурта. Рядом с табло висят большие круглые часы. Минутная стрелка медленно передвигается от одной цифры к следующей. Я не принимаю участия в разговорах. В горле пересохло. Кончиком языка нервно облизываю губы. Язык с трудом шевелится. Тимми спрашивает, почему экспресс такой быстрый и как поезд может ездить по таким рельсам, а Эмма, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку, постоянно сообщает, что хочет пить. Папа бьется над простым, но правильным по содержанию ответом на вопрос Тимми, Беттина безрезультатно пытается найти в своей огромной сумке бутылку с водой. Том стоит рядом со мной. Он тоже молча смотрит в ту сторону, откуда сейчас должен появиться поезд. - Как я выгляжу? – тихо спрашиваю его я. - Неплохо, но рядом со мной, конечно, ты похож на маленькую серую мышь, - с довольным видом отвечает он. - Идиот, я же серьезно. - Я тоже, - ухмыляется он. Фыркнув, я как можно незаметнее пытаюсь привести волосы в порядок. - Лучше? – неуверенно шепчу я. - Нет. Закатив глаза, я поджимаю губы. Большие черные стрелки часов опять дергаются и перепрыгивают на следующее деление, показывающее минуты. Перрон заполняется. Пассажиры, постоянно поглядывая на билеты, тянут за собой чемоданы и осторожно отпивают из бумажных стаканчиков, в которых дымится горячий кофе. У меня влажные ладони. В животе носятся какие-то насекомые, которым там, вообще-то, делать совершенно нечего, и мне невероятно жарко. Я не понимаю, о чем беседуют остальные. Мой взгляд направлен только на темные пути. И потом… наконец-то… я вижу его, экспресс. Он сверкает белизной под яркими лучами солнца. Его нос напоминает голову гигантской змеи. Он с шипением быстро вьется вдоль железных рельс. Поезд приближается. Папа что-то говорит малышам. Малыши кричат. Мимо меня проходит Беттина. Все идут следом за ней. Папа и Беттина берут близнецов за руки и крепко держат. Том хватает меня под локоть и тянет за собой. У меня странно одеревенели ноги. Я едва иду. Дикое сердцебиение мешает восприятию. Я дрожу. Мне жарко. Скрип, шипение, пронзительный визг, потом поезд останавливается. Отовсюду напирают люди. Они стремительно бросаются к дверям и нетерпеливо ждут, пока те откроются. Двери открываются. Медленно, тихо вздыхая, разъезжаются в стороны. Пассажиры выходят. Они волокут за собой чемоданы и сумки, растерянно оглядываются по сторонам или сразу же мчатся дальше, чтобы успеть на пересадку. Царит привычная неразбериха. Перед глазами все будто в тумане, все расплывается. Пульс скачет и кружится голова. Среди массы чужих лиц ищу два знакомых и не нахожу. Потом слышу голос Тома. Он что-то кричит и машет вытянутой рукой. Дрожа, слежу за его взглядом. Девушка с длинными светлыми волосами как раз выходит из открытой совсем рядом с нами двери. В левой руке у нее ярко-розовый чемодан, а правой она обхватывает большую пузатую сумку. Черные солнечные очки от Шанель сдвинуты на лоб. Она слышит окрик Тома, удивленно поднимает голову и ищуще оглядывается. Потом она замечает нас. Мария улыбается и кивает. Мы кидаемся к ней. Она ставит чемодан на перрон и распахнув объятия идет нам навстречу. Беттина добирается до нее первой и крепко прижимает дочку в груди. Целует ее и все время гладит по затылку. Близнецы обнимают Марию за пояс, а папа целует в лоб. Я замираю. Мой взгляд прикован к открытой двери вагона. Выходит Алекс. Медленно и осторожно он выгружает из поезда два огромных чемодана. Он такой же высокий. И стройный. И статный. Бедра узкие, плечи широкие. Длинные ноги в узких темных джинсах. На нем черная рубашка с закатанными до локтя рукавами. Три верхних пуговицы расстегнуты. Серые глаза спрятаны за модными черными очками. Когда он наклоняется, ставя тяжелые чемоданы на перрон, шелковистые прядки падают ему на лицо. Его светлые волосы стали еще длиннее, почти до подбородка. Он поворачивает голову и смотрит в нашу сторону. Он смотрит на меня, я знаю. И хотя из-за черных очков зрительный контакт невозможен, я все же абсолютно уверен, что он смотрит на меня. К щекам приливает кровь. Я готов спрятаться за спину Тома, или упасть в обморок, или… Глупость, конечно! Это же мой Алекс смотрит на меня… и все же… Кажется, что все вокруг и внутри меня полыхает в пламени. В поле зрения попадает симпатичное личико Марии. - Ты разве не хочешь со мной поздороваться? – с упреком спрашивает она. - Что? – хриплю я растерянно. – Ой… конечно же… привет… Прозвучало хило, сам знаю, но в моей голове сейчас тестостерон танцует танго с моими чувствами… Я обнимаю ее. - Мария, здорово, что ты вернулась, - говорит Том, целуя ее в щеку. – Но зачем ты притащила с собой Алекса, я не понимаю. Мы все были так рады, что наконец-то отделались от него, правда, Тоби? – ухмыляется он. Алекс, который уже находится в пределах слышимости, кривит красивые губы в ироничной улыбке. - Мда, а что я могла поделать? – пожимая плечами, спрашивает Мария. – В Штатах он тоже никому не был нужен. Даже позвонили в посольство Германии и пригрозили высылкой. - Не вредничай, - смеясь, журит ее Беттина и крепко обнимает Алекса. Он целует маму, что-то тихо шепчет ей на ухо и вытирает из уголков ее глаз слезы радости. Когда он наклоняется, чтобы поздороваться с близнецами, то снимает очки, и я наконец могу увидеть его блестящие серые глаза. Папа ласково обнимает его и треплет по затылку. Близнецы с удовольствием бы совсем не отпускали своего старшего брата. Они хватаются за него, постоянно выкрикивают его имя, пытаясь привлечь к себе внимание. Беттина и папа с трудом заставляют их оставить наконец Алекса в покое. - Вы потом сможете все рассказать Алексу, - строго говорит папа. – А сейчас мы сперва должны позаботиться о багаже. Пойдемте! – Тимми с Эммой неохотно следуют за ним. Том, конечно, не смог не влезть и не поздороваться с Алексом вперед меня. - Старик, я так и знал, что без меня ты полтора года не выдержишь, - широко улыбаясь, говорит он и прижимает Алекса к себе. – Сильно по мне скучал? - Гм, да так себе, - небрежно заявляет Алекс. – Если уж быть честным, то я достаточно быстро нашел тебе замену. У нашего соседа был попугай. Он постоянно орал гадости и ругался, не мог держать клюв на замке. И, кроме того, разводил море грязи, а его визги были слышны на четыре этажа вниз… Птица очень напоминала тебя. Том делает наигранно возмущенное лицо и громко фыркает. - Вообще-то, мы не хотели тебя сразу шокировать, но раз уж ты такой задиристый… Тоби, думаю, мы должны ему сказать… - Том собирается с мыслями, обнимает меня за плечи и серьезно смотрит на Алекса. – Алекс, мне жаль, но… у Тоби от меня будет ребенок… - Идиот, - шиплю я, но не могу подавить смешок. - Честно говоря, что-то в этом роде я и подозревал, когда выходил из поезда и увидел вас, - непринужденно заявляет Алекс. – На каком ты месяце? На шестом или седьмом? Он рассматривает мой живот. Том смеется, а я упираю руки в боки. - Очень смешно, - обиженно пыхчу я. – Теперь можете радоваться, что вновь обрели друг друга, придурки. Алекс спокойно и пристально смотрит мне в глаза. Мне опять становится жарко. Потом он подходит ближе, обхватывает ладонями мои щеки и целует… нежно… сладко… Покорно прикрываю веки и выпадаю из реальности. - Мне уйти? – тихо спрашивает он. Его дыхание касается моего лица. - Нет, - задыхаясь, шепчу я. Он отходит от меня и улыбается. - Хорошо. Да, хорошо. Все хорошо. Папа заказал столик в ресторане. Еда была вкусной, настроение непринужденным и радостным. Мы наконец опять собрались. Вместе. Семьей. Алекс с Марией поделились пережитым в Большом яблоке. - Я всегда думала, что американская жизнь полна блеска и шика, так, по крайней мере, показывают по телевизору, но в действительности все по-другому. – Мария важно кивнула. – Они вообще не умеют себя вести за столом, а под шиком понимают нечто другое, чем мы. О поговорке «лучше меньше, да лучше» там слыхом не слыхали. Она величаво кивнула и аккуратно положила в рот кусочек картофеля. - Еда тоже скверная, да, Алекс? Либо слишком жирная, либо слишком сладкая, и конечно, всегда слишком много. Когда американцы приезжают в Германию и заказывают поесть, они наверняка шокированы, потому что наши порции, по сравнению с американскими, ужасно малы. Они несомненно голодают. Алекс подтвердил ее высказывание, что-то коротко пробормотав. - А школьная система… - Мария закатила глаза. – Выбор факультативов действительно неплохой, должна признать, но если сравнивать уровень ключевых предметов с европейским… - Она фыркнула и пренебрежительно махнула рукой. – Не о чем говорить… Похоже, Мария и вправду не была счастлива в Америке. Почти жаль бедных граждан США, они же, в конце концов, не были виноваты в ностальгии Марии по родине. Я уверен, Мария не скучала по хорошей баварской еде или высококачественным урокам у Дахера, она просто тосковала по семье, маме и друзьям. С Маркусом они оба прекрасно ладили, заверила Мария. - Он очень много рассказал нам о прошлом… о том времени, когда мы были еще маленькими… это было прекрасно… - она робко улыбнулась Беттине и папе. – И он скоро хочет к нам приехать. - Здорово, - сказала Беттина, искренне улыбаясь дочери. - Он всегда желанный гость. Мария с облегчением выдохнула. - Я ему напишу… мы договорились, что будем писать ему каждую неделю и звонить по воскресеньям… Он сказал, что не хочет еще раз потерять нас… - Он не потеряет, - тихо произнесла Беттина. Потом сменили тему разговора. Близнецы рассказали о выпускном вечере в детском саду. - А Тоби застрял в игрушечном домике, - восторженно воскликнул Тимми. - А вот и нет, - быстро ответил я. – Я просто притворился… это была шутка… я забрался в тот смешной домишко, а потом сделал вид, что не могу выбраться из него… я хотел рассмешить ребятишек… Покраснев, я взглянул на Алекса, который пил вино и незаметно усмехался. - Мда, это лишние килограммы из-за беременности, мой дорогой, - прошептал Том и ласково похлопал меня по предплечью. - Пап, зачем мы взяли с собой Тома? Он нам не родственник, - громко и брюзгливо спросил я. Все засмеялись. - Не будь таким невоспитанным, Тоби, - не особо строго пожурил меня папа. – Нельзя злословить о присутствующих. Подожди, пока мы не сядем в машину, там и обсудим Тома. Он весело подмигнул Тому. Том ухмыльнулся. Надувшись, я подчеркнуто недовольно стал ковыряться в лапше. Вдруг я почувствовал теплую руку на своем бедре. Удивленно подняв взгляд, я посмотрел на Алекса. Делая вид, что ничего не случилось, он по-прежнему цедил вино и внимательно слушал рассказ Эммы о посещении открытого бассейна. - Было очень весело, - громко говорила она. – Нас взял с собой Тоби. И еще была Елена… и Том… и друзья Тоби… а еще Мартин, друг Елены, прыгал с трамплина – с самого верха, а когда он упал в воду, было очень много брызг, до самого края, и он потерял плавки… Она захихикала. Приподняв брови, Алекс с интересом посмотрел на меня и Тома. - Это было великолепно, - смеялся Том. – Прежде всего потому, что Мартин сперва сам даже не заметил пропажу. Он плыл по бассейну такой гордый и довольный собой. Мы стояли на бортике и пытались обратить его внимание на это маленькое недоразумение. Только когда Елена на весь бассейн заорала, что он кое-что потерял, он и опомнился. – Том понизил голос и наклонился вперед, чтобы слышали только мы с Алексом. – И честно говоря, бедную Елену можно только пожалеть. Я имею в виду, что вода была не такой уж холодной, да? Я ткнул его локтем в бок, а Алекс закусил губу, чтобы не рассмеяться. Его рука так и лежала на моем бедре. Он не убирал ее. То и дело он сжимал пальцы или слегка поглаживал по моим джинсам. Мысли об Алексе вызывают у меня волнение. Его вид — сердцебиение и путаницу в голове. Но его прикосновения превзошли все. Я едва мог следить за разговором. Перед глазами расплывались лица родных. Кружилась голова, меня бросало то в жар, то в холод, в ушах громко шумело. Мне пришлось отложить вилку, потому что начали дрожать руки. В любом случае, у меня пропал аппетит. Я больше не хотел есть, не хотел тут сидеть, я хотел… хотел остаться с Алексом наедине. Только мы вдвоем. Я хотел его. Это желание мучило меня несколько месяцев. Я больше не мог ждать… К сожалению, я вынужден был пренебречь своими желаниями и послушно дождаться конца нашей праздничной семейной трапезы. Ничего другого мне и не оставалось, ведь так? То есть, я же не мог сказать папе: «Нет, спасибо, мне десерт не заказывай. Я лучше сейчас пойду и потрахаюсь с Алексом. Невыносимо хочу, у меня жуткий стояк». Так что на вопрос отца, буду ли я десерт, я ответил приличным «Да» и заказал яблочный штрудель с ванильным соусом. Через два часа наш ужин закончился. Мы все были сыты и чрезвычайно довольны. Том попрощался: - Увидимся завтра вечером. Я заскочу после обеда и привезу выпивку. Он вежливо поблагодарил папу и Беттину за приглашение и направился к ближайшей остановке трамвая. Поскольку нас было семеро и мы все не помещались в машину, нам пришлось разделиться. Беттина с близнецами и Марией поехали на одной машине, а мы с папой и Алексом на другой. Двадцать минут спустя папа останавливает Даймлер перед нашей квартирой. - Ладно, увидимся завтра за завтраком, - говорит он, глядя на меня. – Если вам что-то потребуется, просто позвоните. - Да, - киваю я. Мы выходим из машины. Алекс открывает багажник и достает свои вещи. - Желаю вам хорошего вечера… - улыбается папа. – И если вам… - То мы позвоним, - заканчиваю я за него. - Не переживай, - успокаивает его Алекс. Папа кивает. Он заводит мотор и включает поворотник. - До завтра. Мы машем ему вслед. Когда Даймлер сворачивает за угол, мы оба с облегчением выдыхаем. Я медленно поворачиваюсь к Алексу. - Ну вот… - говорю я и проклинаю свои покрасневшие щеки. - Ну вот? – усмехается он. - Добро пожаловать домой, – нерешительно показываю на серый фасад здания. Алек по-прежнему усмехается. Он перекидывает через плечо сумку и берется за ручку чемодана. Я открываю входную дверь. - На лифте все же было бы намного удобнее, - бормочет Алекс, когда мучаясь, тащит вверх по лестнице тяжеленный чемодан. Я изо всех сил пытаюсь помогать ему. С трудом переводя дыхание, мы наконец поднимаемся наверх. Пыхтя, мы стоим напротив друг друга и смотрим в глаза. - Откроешь? – наконец тихо спрашиваю я его. – Это же и твоя квартира. Я протягиваю ему ключи. Не отрывая от меня взгляда, Алекс берет их. - Ты уверен, что у нас получится, Бэмби? - Что? - Жить вместе. Как пара. Без друзей и родителей. Только мы двое. Я отвечаю на его пытливый взгляд. - Мы уже говорили об этом, - нервно шепчу я. – Папа переезжает обратно к Беттине и близнецам, и мы… нам остается квартира… это же… это замечательно. Алекс молчит. - Сдрейфил? – робко спрашиваю его я, и в животе расползается леденящее чувство неловкости. - Нет, - качает он головой. – У меня нет сомнений. Я думал скорее о тебе, Бэмби. Жить вместе может быть сложно… у меня есть привычки, которые не сделают жизнь со мной проще, - улыбаясь говорит он. - Ты имеешь в виду свою несговорчивость? Но я же знаю об этом. Я знаю все отрицательные черты твоего характера и справлюсь с тем, что ты бываешь капризным и упрямым… - Скорее я говорил о своей ярко выраженной любви к порядку, но хорошо, что мы поговорили и о других моментах… - обиженно прерывает меня Алекс. Я подавляю смешок и быстро делаю шаг к нему. - Пардон, - мямлю я с виноватым видом. – Я хочу жить с тобою вместе. И я с радостью предвкушаю нашу совместную жизнь со всеми твоими задвигами про чистоту и любыми прочими капризами. Я обнимаю Алекса обеими руками за шею. - Кроме того, папа будет платить за квартиру, так что мы должны этим воспользоваться, да? Алекс кивает. Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза. Наши взгляды просто склеились, крепко вцепились друг в друга. Он наклоняется ко мне… или я тянусь к нему? Поцелуй не такой сладкий и нежный, как на вокзале. Наши рты раскрываются сразу же при касании губ. Языки бросаются вперед, сталкиваются, двигаются жадно, грубо, влажно, горячо… Я чувствую вкус Алекса, запах, слышу его дыхание и ощущаю его… ощущаю его под кончиками пальцев, в своих руках, у своей груди… Чувства раскаляются, напрягаются все разом, и я не знаю, на каком ощущении сконцентрироваться в первую очередь. Меня переполняют эмоции. Становится слишком горячо. Я теряю точку опоры. Ноги такие слабые, неустойчивые, подкашиваются… да и как этим странным штуковинам выдерживать вес всего моего тела? Так не пойдет… Ощущаю спиной твердую входную дверь. Алекс прижимает меня к ней. Его язык не переставая вторгается в мой рот, глубоко и необузданно. Этот влажный жар сводит меня с ума. - Алекс, - задыхаясь, шепчу я. Имя само срывается с губ и почти полностью заглушается его поцелуем. - Я скучал по тебе, - хрипит он, прижимаясь к моему лбу своим. – Я так скучал по тебе… Я хочу ему сказать, что тоже тосковал по нему, постоянно думал о нем, что больше не хочу так надолго расставаться с ним… но все слова застревают в горле. С губ срываются только сиплые стоны. Мы так и не выпускаем друг друга из объятий, когда Алекс открывает дверь. Он осторожно подталкивает меня в темную прихожую. Вдруг мы спотыкаемся, почти теряем равновесие, но нам удается удержаться на ногах. - Что это было? – испуганно спрашивает Алекс. Крепко вцепившись в его рубашку, я тихо хихикаю. - Мой башмак… - Вот тебе и любовь к порядку… - ворчит Алекс. - Я буду очень стараться, - кротко обещаю я. - Гм… Тихо вздохнув, я опять прижимаюсь к его груди. - Хочешь посмотреть квартиру? - Я ее уже видел. - Ты видел нашу с папой квартиру… а не нашу… нашу общую… - Бесконечно счастливый, я вжимаюсь лицом в его шею. - Точно, - тихо говорит он. - Ну, особо смотреть не на что. Папа переехал только полторы недели назад, и я еще не обставил комнату заново… хотел дождаться тебя… - Ладно. - Так как, – я нежно целую его шею, – хочешь осмотреть квартиру? Он гладит меня по волосам и нахально прикусывает ухо. - Да… начнем со спальни… Я смеюсь. - Ох, почему это? В спальне скучно, там только Норезунд и несколько мягких пухлых подушек. А вот на кухне я могу показать тебе милый сервиз, который нам подарила твоя мама. Настоящая фамильная реликвия какой-то двоюродной бабушки. С божьими коровками. А в ванной лежит пара очень крутых ручных полотенец с эмблемой футбольного клуба Гамбурга… - Очень смешно, Бэмби, - хрипло нашептывает Алекс и подталкивает меня в сторону спальни. - Скажи честно, тебя не интересуют божьи коровки? Алекс усмехается и качает головой. Несколько лучей вечернего солнца заблудились на нашем заднем дворе. Они стеснительно и осторожно заглядывают в узкие окна и окутывают комнату теплым розовым светом. Волосы Алекса отливают золотом, его кожа ярко сияет, серые глаза блестят. Как загипнотизированный смотрю на его влажные губы… Когда он меня целует, у меня закрываются глаза. Мои пальцы по-прежнему крепко цепляются за него. Под черной материей я чувствую теплое тело. Грудь… плоский живот… Нервно расстегиваю пуговицы на его рубашке. Мои руки дрожат. Каждый раз, когда я случайно касаюсь его шелковистой обнаженной кожи, меня будто пронзает яркой молнией и я вздрагиваю. Его язык в моем рту двигается во власти напряженного ритма… он полностью подчиняет меня себе. Потом я стягиваю с его плеч рубашку… она падает на пол. И почти одновременно падаю я – спиной на перину. Алекс склоняется надо мной, подползает по кровати ближе и опять прижимается к моим губам. Мы целуемся несколько минут. Я прижимаюсь к нему – он почти лежит на мне – мои пальцы перебирают его светлые волосы – он, проведя руками по моим бокам, задирает на мне футболку, до груди. Задыхаюсь, дышу громко и прерывисто, когда его указательные пальцы прикасаются к моим соскам… случайно и очень прицельно… Он посасывает мою шею – я целую его плечи – он вылизывает языком мой кадык – я прижимаюсь губами к жилке на его шее… Мы пытаемся как можно больше чувствовать друг друга. Наши губы безумствуют практически на каждом кусочке обнаженной кожи. Они, кажется, ужасно торопятся… а потом… внезапно опять несколько минут не спеша наслаждаются одним и тем же местом. Тем временем Алекс уже освободил меня от рубашки. Теперь его губы путешествуют по моей груди. Он целует вдоль грудной клетки… дразнит маленькие соски… касается боков и ощупывает языком ребра. Постанывая, я лежу под ним, нежно поглаживаю его спину и предплечья. Робко приоткрываю глаза, почувствовав руки Алекса на ремне. Он расстегивает молнию на моих джинсах. Ловлю Алекса за запястья и подтягиваю его повыше. Наши губы сразу же ищут друг друга… находят… срываются в сумасшедший поцелуй… В теле все сильнее и сильнее собирается жар… Между ног начинает сильно зудеть. Жадно шарю правой рукой между нашими телами. Мои пальцы осторожно ложатся на ткань узких джинсов Алекса. У него стоит… Распалившись, поглаживаю по увеличивающемуся бугру… тру и массирую… Моего лица касается горячее, прерывистое дыхание Алекса. Продолжаю его раззадоривать, хочу его ублажить, возбудить и удовлетворить. Хрипло дыша, мы катаемся по широкой кровати. То я лежу на нем, то он снова склоняется надо мной. Словно в трансе, мы стягиваем с себя обувь и носки… следом брюки… Я лежу между его ног. Мои бедра толкаются ему навстречу. Будто сами собой… животный инстинкт? Чистая похоть? Он вскидывает на меня остекленевший взгляд… обычно светло-серый цвет потемнел… но это выглядит не угрожающе или мрачно… наоборот… Я вздрагиваю каждый раз, когда наши твердые члены соприкасаются через тонкую ткань трусов. - Алекс… - опять шепчу я, сам не зная, что хочу сказать. Он улыбается мне. Его губы припухли и влажно блестят в слабеющем свете заката. - Бэмби? Я молчу и сильнее прижимаюсь к теплому телу. Его руки крепко и бережно обвиваются вокруг моих бедер. Он переворачивается вместе со мной, перекатывает меня на спину и остается лежать рядом. Когда он стягивает с меня боксеры, его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Я чувствую, как член сильно пульсирует. Даже когда Алекс медленно сползает вниз, проводя ладонями по моей лихорадочно поднимающейся и опускающейся груди, он не спускает с меня глаз. Потом он прижимается губами к тазовой косточке и спускается ещё ниже. Он, кажется, наслаждается этим… каждый сантиметр кожи он приветствует как старого любимого друга. Шум в голове становится сильнее, когда Алекс обхватывает рукой мой член… сердце в груди перекувыркивается, когда он касается губами… Поцелуй на влажной головке… Потом он проводит языком по члену… Я тихо вскрикиваю, когда мой пенис почти полностью исчезает у него во рту. Это будто все ощущения, все чувства теперь разыгрались прямо в центре моего тела. Я парю… Алекс посасывает мой твердый член, который раз за разом исчезает в его рту, и все время обводит горячим языком головку… Неосознанно подаюсь к нему бедрами. Он отодвигается от меня. - У тебя есть смазка? – спрашивает он хриплым голосом. Я растерянно смотрю ему в глаза, и мне требуется несколько секунд, прежде чем понимаю, чего он от меня хочет. - Что?.. Ой, да… - неловко переползаю к изголовью кровати. На ночном столике тюбик со смазкой и презервативы. Они то и дело выпадают из моих рук, потому что у меня дрожат пальцы. Я протягиваю Алексу тюбик. Он целует меня так страстно, что у меня опять кружится голова, и тем временем открывает тюбик. Его рука спускается вниз… исчезают между моих ног… Я хватаюсь за него, когда он смазывает вход холодным гелем. Похоже, у Алекса больше нет желания продолжать прелюдию. Но я не жалуюсь, ощущаю то же самое. Я месяцами мечтал об этом моменте… кто бы стал ждать? Одной рукой Алекс поглаживает мои яички, другой осторожно нажимает на анус. Его губы касаются моей шеи. - Не быстро? – он с трудом переводит дыхание. - Нет… - шепчу я. Он проталкивает в меня палец. Я глубоко вдыхаю. Его губы шепчут мне на ухо вещи, которые я не понимаю… но все же они делают меня счастливым и успокаивают. Я слушаю его дыхание… следую его ритму. Потом внезапно внутри оказывается второй палец… третий… они двигаются… кружат… ощупывают и растягивают… Я тяжело выдыхаю. Его язык жадно скользит по моим губам. - Все в порядке? – хрипло спрашивает он. Я киваю. Он не прекращает целовать меня, когда раскатывает презерватив по своему твердому члену… и продолжает целовать, когда устраивается между моих ног и подхватывает под коленями… Его член прижимается к моему входу. Он медленно толкается вперед… очень медленно… Из легких выходит весь воздух… Я впиваюсь пальцами в простыню и пытаюсь дышать. Алекс гладит мои щеки, целует лицо, нос, трепещущие веки и дрожащие губы… потом полностью входит в меня. Как же часто последнее время я мечтал об этом, быть с ним так близко… Так близко… так связанно… Он двигается. Сперва медленно, потом быстрее. Я обвиваю ногами его бедра, прижимаюсь к нему, двигаюсь навстречу… Алекс, ты и я… наконец-то… Мы во власти ритма. Его толчки отправляют меня в совершенно другой мир. Я кладу руки на его бедра, его ягодицы и еще теснее прижимаю к себе… еще ближе… Задыхаясь… постанывая… шепча… мы падаем… Лицом к лицу мы ловим сильнейшие волны экстаза, который отражается в наших глазах. Каждый новый толчок… новое измерение… Я тянусь к своему пенису, который все время трется о живот Алекса, и начинаю его быстро и сильно поглаживать. Мы горим… кожа пылает… сердце пылает… голова пылает… и наши бедра объяты пламенем… Мой член подергивается, пульсирует в руке. - Я сейчас кончу… - задыхаясь, глухо говорю я, не зная, слышит меня сейчас Алекс или нет. Должно быть, он услышал, потому что его движения сразу же становятся резче… темп возрастает… толчки становятся настойчивее, сильнее… Я кричу, охаю… задыхаюсь… Потом перед глазами темнеет… Я закидываю голову и открываю рот. Сперма забрызгивает руку и живот. Я по-прежнему чувствую Алекса в себе. Нервные движения становятся все медленнее… Он тяжело дышит. Руками он опирается по обе стороны от моей головы. Я могу разглядеть подрагивание его мышц. Влажные прядки волос упали ему на лоб. Светлая кожа покрыта тонкой испариной. Дрожа, он выходит из меня. Его грудь тяжело вздымается, когда он падает рядом со мной. - Это было прекрасно… - шепчу я. - Гм… - Знаешь, почему было так прекрасно? Прекраснее, чем все предыдущие разы? Он не отвечает, лишь лениво поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. - Потому что это было начало, - тихо говорю я. – С сегодняшнего дня мы можем засыпать вместе каждую ночь… каждую ночь заниматься любовью… Алекс по-прежнему молчит… Он осторожно переворачивается на бок и прижимает меня к своему горячему потному телу. Он довольно улыбается. - Да. Мы обмениваемся нежными поцелуями. Я обвиваю его руками за шею, и он накидывает теплое одеяло на наши обнаженные тела. - Пойдем в душ? – тихо спрашиваю я. - Нет… - сонно бормочет, прильнув ко мне. Вне себя от счастья я закрываю глаза. От его запаха туманится разум, его тепло дарит чувство защищенности, от его голоса скачет пульс. - Бэмби? – бормочет Алекс. – Ты счастлив? - Да, - улыбаюсь я. – Очень. За последние девятнадцать лет я никогда не был так счастлив. Так счастлив и целен. - А ты? – спрашиваю я. – Ты счастлив? - И я, - тихо говорит он. – Если ты мне пообещаешь, что твои слова про полотенца с эмблемой гамбургского клуба были глупой шуткой… мы же в Мюнхене, в конце концов. - Тебе бы больше понравилась мочалка с эмблемой Баварии? - Да. Я тихо смеюсь. - Врунишка. Сердцебиение Алекса становится тише, медленнее, ритмичнее. Его руки медленно и рассеянно перебирают мои темные волосы. С соседней улицы доносится шум мотора. Кто-то в доме слушает музыку. Лает собака. Солнце скрылось. В комнате царит приятная темнота. Я чувствую себя таким удовлетворенным и расслабленным. И телом, и душой. Наконец-то все кусочки моего сердца собраны вместе. - Алекс, — шепчу я. - Гм… - Он уже почти заснул. - Полотенца – это не шутка, и я совершенно точно их оставлю. Они мои любимые, и Гамбург намного круче Баварии. Алекс смеется. - Ты невозможен, - усмехаясь, бормочет он. – Я люблю тебя, Бэмби. Я тебя тоже. Я тоже люблю тебя. Потом мы засыпаем. Конец