Включи

      Вернуться в школу на следующий день не вышло. Зато через неделю очень даже получилось. Утро в середине декабря выдалось морозным. Тэхен сидя на пассажирском сидении машины Чонгука, наблюдал за тем, как школьники, добирающиеся до учебного заведения пешком или на общественном транспорте, кутались в свои теплые одеяния, зарывались хлюпающим носом в теплые шарфы, натягивали пониже на лоб шапки и прятали покрасневшие от холода кисти рук в карманы. Тэхен разглядывал свои точно такие же покрасневшие ладони, но в отличие от тех ребят, холода не ощущал. Чонгук предупредил его об этом два дня назад, чтобы тот не испугался особо сильно. Теперь многое изменилось. Помимо всех тех плюшек, что уготовила для него вечная жизнь, помимо всех тех возможностей, что он имеет сейчас, есть несколько особенностей, с которыми придется мириться. Первое и главное: непреодолимое, всепоглощающее чувство голода. Хотя, на короткий промежуток времени Тэхену удавалось отвлечь себя от мыслей о крови, но это длилось очень недолго. Только в обществе Чонгука он мог сохранять самообладание достаточно долго. Людская кровь хоть и сводит с ума, но немного иначе. Второе: высокий болевой порог. Чонгук говорил, что это как-то связанно с ускоренной регенерацией, и что если Тэхена пырнуть ножом, то боль он почувствует приглушенно, не как человек, а также, рана очень быстро затянется. Тэхен об этом знал и раньше, но опробовать на себе ускоренную регенерацию так и не решился. Третье: оказывается, Чонгук для того чтобы не казаться очень холодным, регулярно пьет кофе или крепкие алкогольные напитки, чтобы заставить сердце работать быстрее и разгонять кровь по венам с большей скоростью. В скором времени Тэхен сопьется, ведь всей душой стал ненавидеть кофе. Это случилось после того как ему пришлось наполнить стакан из-под кофе своей кровью, чтобы утолить голод, обретшего покой, Пак Чимина. Четвертое: обострение всех чувств и ускоренные рефлексы. И это не шибко понравилось Тэхену. Безусловно, когда ты можешь поймать стакан за секунду до столкновения с полом — это хорошо. Когда ты легко восприимчив к прикосновением — это тоже неплохо. Когда радость и счастье кажутся эйфорией, когда любовь и страсть отзываются во всем теле сладкими судорогами — это тоже замечательно. Но вот если лишиться контроля над собой и своими органами чувств, все это может обернуться сущим адом, карой. Идеальный слух может доставить много хлопот, если не научиться им правильно пользоваться. Все может обернуться катастрофой вселенского масштаба или кровавой резней в старшей школе. Гул в ушах усиливается с каждой секундой, и Тэхен уже с трудом способен отличать чьи-то голоса от посторонних звуков. Светлая школьная столовая как обычно переполнена людьми. И Тэхену невероятно сложно заставлять себя не слушать чужие разговоры, заставлять себя не прислушиваться к дыханию всех этих людей. Теперь он прекрасно понимает Юнги. Тогда, в день танцев, он был жутко угрюм и, кажется, злился на весь мир, но сейчас Тэхен понимает его как никто другой. Юнги просто был очень и очень голодным. За несколько минут он успел узнать о том, что Джин и Чонхва снова вместе — это известие не сделало его день краше. О том, что Пак Синджу наконец-то ушла на пенсию, и теперь вместо нее преподает молодая учительница. По словам Вонхо она очень горяча, имеет утонченную фигуру и прелестные формы — Тэхен в этом не сомневается. Одним словом, Тэхен благодарен Чонгуку, за то, что он продолжает говорить с ним, успокаивающе поглаживать его руку, даже если Тэхен совершенно не слушает его речей. Тэхен сосредотачивается на том, как губы Чонгука быстро двигаются, когда он поизносит какую-то фразу, но Ким не может понять, о чем тот толкует, единственное что он способен расслышать четко, насколько медленно отстукивает свой бит сердце Чон Чонгука. Значительно медленнее, чем у кого-либо в этом помещении. —…ничто не дается легко, — заканчивает Чонгук свою мысль, и ободряюще улыбается. Чонгук сжимает руку Тэхена чуть сильнее, и призывает вернуться в реальность, в которой ему нужно хотя бы сделать вид, что он ест, купленный несколько минут назад в кафетерии овощной салат. Сделано это было больше по привычке, нежили из-за реального чувства голода. Хотя и он тоже присутствовал, только немного иной. Ким свободной рукой накалывает на пластиковую вилку небольшой кусочек огурца, и не особо задумываюсь, отправляет в рот. На вкус не так уж и плохо, есть можно, но чувство насыщения явно не посетит его даже после дюжины таких порций. Тэхен очень хочет крови, но старательно пытается убедить себя в обратном, в том, что он не зависим от нее. Он усердно пережевывает кусочек огурца, и слышит лишь то, как несчастный овощ хрустит на зубах. — Привет, парни! — отличница Кан Суён вырастает, словно из ниоткуда и приземляется на скамейку напротив. Она приветливо улыбалась, и спешно поправляла волосы руками. — Вы столько всего пропустили! Где вы пропадали? Тэхен переглядывается с Чонгуком, а потом смотрит на девушку, что вынимает из своего рюкзака контейнер с едой, а следом и чехол со столовыми приборами. Суён щелкнула крышкой контейнера, и отложила ее в сторону. Тэхену в нос врезался резкий запах специй, которыми был приправлен обед Суён. Ким сморщился, и глянул на Чонгука — тот выглядел спокойно, хотя по нему и не скажешь, что когда-то может быть иначе. Гук незаметно пожал плечами, без слов соглашаясь с тем, что запах не из приятных, просто нужно потерпеть, это скоро пройдет. — Нас не было в городе, — отвечает Чонгук. И ведь почти не соврал! Если верить навигатору и плану местности — дом Чонгука находится за пределами мегаполиса, в малонаселенном пригороде, в глуши, по правде говоря. Девушка к этому моменту уже приготовилась к трапезе, достала палочки из чехла и с упоением разглядывала еду, выбирая, с какого бы куска курицы начать обедать. — У нас были дела. Суён удивленно вскинула брови, и поставив локти на стол, выжидающе начала смотреть то на Тэхена, то на Чонгука. Но никто из парней не стремился рассказывать что-либо, что изрядно начало раздражать юную особу. — Что, даже не расскажите? — звучит пискляво и обиженно. Она дулась всего несколько секунд, но понимая, что это ни к чему не приведет, переключилась словно по щелчку пальцев. — Тэхен-а, ты какой-то бледный, ты хорошо себя чувствуешь? Тэхен испуганно метнул взгляд к Чонгуку, не зная, что ответить девушке. Он растерялся, и искал поддержку, которую мог дать только Чон. Тот успокаивающе погладил Тэхена по коленке, но ничего не сказал. — Все нормально, просто не выспался, — уклончиво отвечает парень. Суён как-то странно улыбнулась, возможно, это и не улыбка была вовсе, а лукавая ухмылка, которой она одарила сперва Тэхена, а затем и Чонгука. Она хихикнула, и прикрыла рот рукой, не переставая рассматривать парней на наличие каких-то необычностей. Да нет, обычный вроде. Чонгук совсем не изменился внешне, такой же красивый и немногословный. Тэхен же, как будто в облаках летал, бездумно разглядывая всех вокруг, или подолгу пялясь в одну точку. Но Тэхен всегда умел выделиться из толпы. Сначала яркие волосы, потом парень-красавчик, теперь странное поведение и бледность из-за бессонной ночи. Суён не придала этому большого значения, хотя Тэхен выглядит разраженным и до чертиков нервным. — Вы оба какие-то бледные. У вас что, отходняк от бурной ночки? — снова смешок. Чонгук помрачнел, и Тэхен не на шутку перепугался, потому что в последний раз, когда он видел такого Чонгука, тот сверкал глазами от гнева, хоть на лице и цвела милейшая улыбка, он обещал оторвать Хан Чонхве язык. И сейчас Тэхен понимает, что, скорее всего, тогда Чонгук не пошутил. — Ты хочешь услышать о том, как мы трахались всю ночь? — ядовито выплевывает Гук, и Тэхен понимает, что дело дрянь. Чонгук стойко терпит присутствие Суён, и Тэхен с ужасом наблюдает за тем, как они сверлят друг друга злыми взглядами. Все-таки приходить сегодня в школу было не лучшей идеей. Настроение резко упало до отметки «ноль», и теперь все чего желает Тэхен — это чтобы день кончился скорее, чем терпение Чонгука. Девушка хмурит тонкие прямые бровки настолько сильно, что между ними образовывается маленькая складочка мимических морщин. Она складывает руки на груди, обиженно надувает, подкрашенные яркой помадой, губки. Суён перекидывается с Чонгуком непонятным взглядом, а потом умоляюще смотрит на Тэхена. Ее интерес к еде пропал. — Вообще-то я говорила про наркотики. Вы ведь ничего не принимали этой ночью? — настроение девушки снова меняется, и теперь она заговорила воистину обеспокоенным голосом, такая себе Мать Тереза. — Мы ничего не принимали, — заверяет ее Тэхен. Суён успокоилась, и стала разглаживать несуществующие складки на своем томно-синем пиджаке. Терпение Тэхена на грани. Его самочувствие сейчас легко можно сравнить с бомбой, что рванет с любую секунду. Он сам не знает чего ожидать от себя, что уж говорить про других. Но вот Чонгук, похоже, знает все. Он ловит его руку, когда замечает, что Тэхен нервно теребит кольцо дневного света, стараясь выровнять аккуратный темно-синий камушек ровно в центре безымянного пальца левой руки. Он крепко сжимает его кисть, одними губами шепчет: «Успокойся. Все хорошо», и Тэхен не задумываясь, слушает его. — Слышали, Сокджин и Чонхва снова вместе, — Суён пытается подкинуть дров в камин потухающей беседы. Она внимательным взглядом окидывает столовую на наличие предметов их обсуждения, попутно накручивая прядь волос на палец. Она тянет короткое «о», когда натыкается на вторую по популярности, и количеству созданного шума, парочку, сидящую за столиком у окна — Ким Сокджин и Хан Чонхва. — Говорят, они устраивали вечеринку в честь того что сошлись, но меня никто не приглашал, так что я не могу знать наверняка, — девушка цокнула языком, когда заметила, что Чонхва перебралась к Джину на колени, и стала что-то нашептывать в его ухо. — Чонхва такая мерзка, как Джин только ее терпит? Джин то терпит, а Тэхен терпеть больше не может. У каждого внутри существует «черта». Поэтому люди могут долго терпеть, долго молчать. Но у Тэхена сейчас настолько сильна размыта эта граница, что кажется, будто эта «полоса» начерчена солью, но подул сильный ветер, и размыл ее к чертям. Нет, не ветер — ураган. Он сметает все на своем пути, не оставляя места даже для жизни. И Тэхена, кажется, прорвало. — Заткнись! — шипит Тэхен, когда встречается взглядом с Суён. — Просто завали свой поганый рот! Достала трепаться! — Тэхен ничего не видит из-за застилающей глаза пелены гнева. — Меня так бесит твой голос, мне так противны твои сплетни, прикуси себе язык! — он так долго держал все это в себе. Ему так противно от себя. Противно от желания разорвать глотку Кан Суён. Противно от того, что он хочет увидеть, как та истечет кровью на белом кафельном полу школьной столовой. Противно от того, что он так чертовки голоден, и это не прекратится. Чонгук же видит, как зрачки Кан Суён быстро меняют свой размер. Потом он переводит заинтересованный взгляд на Тэхена, и сталкивается с ожигающей холодной ненавистью взглядом. И Чонгук бы не обратил на это никакого внимания, если бы на Кан Суён смотрели обыкновенные человеческие глаза, с теплой карей радужкой и черным обручем-окантовкой. Но это было далеко не так. Она застыла на месте под воздействием Тэхена, закрыла рот, как и было велено, только теперь разве что медленно моргала, не переставая смотреть ничего не понимающими, выразительными глазами на парней. Почти как куколка. Молчит, и медленно моргает красивыми глазками. Прелесть какая. А потом из уголка ее губ начинает медленно стекать капелька жидкой крови, которая смешалась со слюной. Тэхен испуганно ахает, когда до него доходит понимание того, что он только что сделал. Все это можно в легкую сравнить с выстрелом из пистолета. Осознание, оно как пуля, что с невероятно громким звуком столкнулась с потолком, заставляя штукатурку осыпаться, а всех присутствующих затрястись в непередаваемом ужасе и пасть на пол, в надежде укрыться от железных мух. От шока, и внезапно ударившего в висок страха, он теряется, и лицо быстро приобретает прежний очерк. Он тянет к девушке руки, и не переставая открывать и закрывать рот как рыба. Руки его затряслись, и он с ужасом оглядывался по сторонам, надеясь, что никто ничего не заметил. Дрожащим голосом он выдавил: — Боже мой, я не хотел этого, оно само получилось, — Тэхен поворачивается к Чонгуку, и понятия не имеет, как трактовать его взгляд. Он горд? Он разочарован? Он злится? Черт возьми. — Ты сделал то, что хотел, иначе у тебя бы ничего не вышло, — заключает Гук. Тэхен опять смотрит на девушку, и пытается придумать, что же скажет ей, когда та потребует объяснений. Но, к несчастью, ни одна идея не посетила его голову. Он просто растерянно пялился на Суён, на ее нетронутый ланч, на ее пронзительный и пугающий взгляд, на ее подбородок, по которому стекала кровь. — Суён, послушай меня, — спокойно начинает Чонгук, поднимаясь с места. — Ты запомнишь только то, как мы мило поболтали, а потом тебе кто-то позвонил, и ты быстро ушла, — Девушка часто закивала, и Тэхен облегченно выдохнул. — А теперь собирай свои вещи и иди, тебя вроде кто-то ждет, — Чонгук протянул ей несколько салфеток, помогая утереть кровь с лица. Суён несколько раз кивнула чонгуковым словам, и торопливо начала закрывать контейнер с едой, а после убирать его в рюкзак, придерживая салфетки у губ. Она соскочила с места, и помахав на прощание скрылась за дверьми столовой.

***

      Тэхену противопоказано оставаться одному, без пригляда. Ему это говорили все, кто только мог. Сперва мама и папа, когда тот, будучи несмышленым ребенок, расписывал все стены в доме яркими и непонятными каракулями, стоило родителям ненадолго оставить его одного. Затем в младшей школе, учительница, которая долго-долго ругала его за изрисованную доску и потраченный мел. И даже когда Тэхен вырос, кто-нибудь да обязательно напоминал ему о том, чтобы он не оставался один. «Это не безопасно, цветочек» — говорила мама. «Я не хочу хоронить несчастного в безымянной могиле в лесу» — ворчал Юнги. «Ты не переживешь этого» — обеспокоенно заверял Чонгук. Тэхен понимает, что старшие боятся оставлять его одного на долго, потому что он временами теряет над собой контроль. Но и на привязи его никто не держит. Всем ясно то, что Тэ в любой момент может взбеситься. Потому что Киму пока сложно адаптироваться. Для него появилось куча запретов и предостережений, которым он вынужден следовать. Чонгук постоянно просит его не быть слишком близок с людьми, иначе он может не сдержаться. Контроль над эмоциями и инстинктами — это то, что дается Тэхену сложнее всего. В одно мгновенье он улыбается и веселится из-за шутки Хосока о том, каким Чонгук в детстве был плаксой, а в следующее — Тэхен со всепоглощающей яростью клянется вспороть ему брюхо голыми руками, если он продолжит так обидно шутить. А потом Тэхен плачет на полу в ванной (чтобы его никто не слышал), потому что боится самого себя, того кем он стал. Мистер «А я за любой движ!» Чон Хосок дает Тэхену свободы больше чем требовалось, но он и суров к нему намного больше чем Юнги или Чонгук. Если на первый взгляд могло показаться, что Хоуп спустил тот пристут ярости Тэхену с рук, на самом же деле это не так. Чон старший считает, что на своих ошибках нужно учиться, но и за каждую ошибку нужно платить. А самое правильное избавление от злости — физические нагрузки. Ким бегает, прыгает, отжимается и подтягивается до тех пор, пока Хосок не сжалиться над ним. Либо скакать до изнеможения, либо быть запертым неделю без крови. Он усвоил урок быстро. За все нужно платить. Беспочвенная агрессия — это плохо. Нужно держать себя в руках в любой момент. Сейчас Тэхен припоминал это, делал глубокий вдох и едва заметно улыбался. Ему не дадут пропасть и сойти с пути, но только до тех пор, пока он сам этого хочет. Теперь Тэхен знает, что Чонгук стал таким во многом благодаря своему брату. Почерк воспитания Чон Хосока Тэхен может разглядеть во всем. Потому что Хосок, в каком-то смысле, воспитывает в нем человека (на равне с Чонгуком и Юнги). В наушниках музыка играет настолько громко, что он с трудом слышит свои мысли. Замечательно. Этого ему и не хватало. В поисках учебника по истории проходит не первая минута, и оглушающая своей громкостью музыка не дает Тэхену возможности вспомнить, где он видел его в последний раз. Этот учебник нужен ему сиюминутно, потому что совсем скоро начнется урок истории, на котором учитель проведет проверочную работу по нескончаемым датам. И Тэхен даже немного обрадовался, когда среди бесполезных разговоров своих сверстников смог услышать разговор двух преподавателей, которые обсуждали эту самую проверочную. У Тэхена будет небольшая фора на подготовку, и не будет шока, когда учитель объявит о проверочной работе. Вообще-то Тэхен не шибко-то любил этот предмет. И запоминать бесчисленное множество дат и терминов у него выходило из рук вон плохо. Но он никогда не отчаивался, продолжал идти вперед, хоть и спотыкался на каждом шаге. Ким победно улыбается, когда все-таки находит учебник по истории, и начинает его беспорядочно пролистывать, мельком цепляясь глазами за какие-то цифры. Дата за датой, и Тэхен медленно отдаляется от реальности, погружаясь в суровое средневековье. Неожиданно для самого Тэхена, он быстро втягивается, и процесс повторения изученного материала пошел очень быстро. Он втачивал в свое сознание нескончаемые цифры, как швейная машина нитки в ткань. Накрепко, что бы потом забыть было очень и очень сложно — почти невозможно. Глаза снова пробегаются по страницам учебника, когда кто-то невесомо, возможно даже, неуверенно касается его плеча. Ким вздрагивает, и начинает перебирать в голове все возможные варианты того, кто же может его беспокоить. Но позже сдался, решая, что кто бы ни стоял за его спиной, к нему нужно повернуться лицом. Тэхен оборачивается, и видит перед собой единственного и неповторимого Ким Сокджина. Джин застенчиво чешет затылок и смотрит куда-то в пол, скорее всего, себе под ноги, рассматривая шнурки на белых кроссовках. Когда Сокджин поднимает голову, и жестом просит Тэхена убрать наушники из ушей, таким будто сам прямо сейчас этим и занимается. Когда Ким проделывает эту махинацию с проводами, он быстро сворачивает наушники в клубок, мало беспокоясь о том, что позже их придется распутывать, и смотрит на блондина. Он выглядел все так же хорошо, как и в любой день до этого. Кажется, его кожа никогда не знала, что такое воспалительные процессы, сам Джин никогда не видел на себе синяков под глазами, а если и видел, они ему очень не нравились, и поэтому он быстро исправлял сие недоразумение косметикой. Да, Джин красив, и Тэхен вовсе не удивлен, что они с Чонхвой снова вместе. Они идеально подходят друг другу. Два идеальных во всем человека, с отнюдь не идеальными характерами. Импульсивный, страдающей легкой формой нарциссизма Ким Сокджин, и нахальная, стервозная Хан Чонхва. Но у Сокджина есть и другие, замечательные стороны его многогранной личности. Он очень щедрый, добрый, но не со всеми. — Мы можем поговорить? — вежливо и с надеждой в голосе спрашивает Джин, а Тэхен впадает в ступор. Он слегка заторможено реагирует на любые действия Сокджина. В частности на то, что он скучающим жестом вытянул из рук Тэхена клубок проводков с микрофоном и динамиком, что красноволосый старательно крутил в руках, не решаясь убрать в карман и начал неторопливо, но со знанием дела, распутывать. — Да, конечно, — отвечает Ким, когда блондин протягивает ему аккуратно свернутые проводные наушники. В этом действии было столько робости, что Тэхен невольно замечает, как Джин нервничает. То, что он помог распутать наушники, а после бережно и с придельной дотошностью свернул их, было сделано лишь для того чтобы занять руки и не смотреть Тэхену в глаза, пока тот обдумывает что-то свое. — Разумеется, мы можем поговорить. Джин поднимает глаза, и встречается с тэхеновым цепким взглядом. Тэхен чуть заметно улыбается, когда слышит, как Ким облегченно вздыхает, сбрасывая с себя нервозность. Сердце Ким Сокджина больше не отстукивает оглушительно громкий и быстрый ритм, то и дело, ударяясь о ребра. — Тэхен, я скучаю по тебе, — Джин тяжело выдохнул, и снова опустил взгляд в пол. Но на это раз он стал изучать обувь Тэхена, подмечая про себя, что за то время, что они никак не контактировали, Тэ многого набрался у Чонгука, начиная от привычек, вроде того, как они пронзительно смотрят на одни и те же вещи, вроде того, как они без слов понимают друг друга, вроде того, как они перекидываются неясными взглядами, вроде того, как они сканируют взглядом людей, и последнее, по правде говоря, выглядит жутко. И заканчивая почти что парной одеждой. Джину неясно, по какой причине, гардероб Тэхена стал пестрить одинаковыми и совершенно не отличающимися друг от друга темно-серыми, синими и черными вещами, но он склонен думать, что всему виной Чон Чонгук. И прямо сейчас, Сокджин рассматривает грубые, и такие же черные, как и вся одежда Тэхена, ботинки. — Я придурок, и понятия не имел на что станет похожа моя жизнь, если тебя в ней вдруг не станет. Прости меня, Тэхен, пожалуйста, — Ким теребит пальцами свой светлый свитшот, выполненный в технике тай-дай, и все так же не поднимая головы продолжал: — Мне так жаль, что я наговорил тебе всякого. Я хочу, чтобы все было как раньше, я не хочу зарывать столько лет дружбы из-за своей глупости, — Тэхен слышит, как парень перед ним учащенно задышал, и у него сложилось впечатление, что тот вот-вот расплачется. И это не потому, что тот плакса и размазня, не имеющий держать свои эмоции в узде, а потому что Ким Сокджин всегда был сложным человеком, которому всегда было сложно признавать свои ошибки. Но сейчас, Джин говорит от чистого сердца, о том, что сожалеет, и не стесняется говорить о том, что напортачил и искренне просит прощения. Тэхен все это понимает. Видит, что Джину нелегко говорить об этом, но он все равно говорит, наступая на горло собственной песни. Сокджин продолжал что-то тараторит себе под нос, но Тэхен уже не старался вслушиваться в его слова. Он услышал достаточно, для того чтобы сделать вывод. Джин, он, прекрасный друг, хоть иногда и чрезвычайно заботлив, буквально душит ей, хоть иногда и поступает только во благо себе, но от этого менее прекрасным другом он не переставал быть на протяжении многих лет. И Тэхен тоже не готов зарыть столько лет дружбы из-за какой-то нелепицы. — Джин, — Тэхен кладет руку на плечо блондина, сокращая расстояние между ними до «меньше метра», и начинает поглаживать мягкую ткань свитшота. — Я прощаю тебя, — Сокджин поднимает глаза на Тэхена, и те практически сияют. Он улыбается, растягивая увлажненные бальзамом пухлые губы, и сталкивается с серьезным взглядом красноволосого. Джин понимает, что прямо сейчас повалятся все многочисленные «но», которые собирается озвучить Тэхен, и радость моментально сменяется печалью. — Но мы больше не можем быть друзьями, — Ким одним взглядом требует объяснений, и Тэхен начинает пояснять. — Я очень изменился. Мы оба изменились. — Все меняются, Тэхен. Мы меняемся, взрослеем, потом стареем и умираем, такова жизнь, — Джин находит паузу, что сделал Тэхен, уместной для того, чтобы вставить свою реплику. Сокджин прав как никогда. Но как же объяснить ему, человеку, о том, что Тэхен больше не постареет и не умрет? Как же сделать все это, не раскрывая своей и чужой тайны, и не подвергая себя и других опасности? Тэхен не знает, поэтому решает промолчать. — Лучше прекратить все сейчас, — настаивает Ким, и видит как лицо Джина грустнеет. Не осталось и следа от былой яркой и живой улыбки. — Скоро мы сдадим экзамены, и я уеду из страны, — Тэхен делает маленькую паузу, набираясь сил, чтобы закончить свою мысль. — Мы больше никогда не увидимся, поэтому не нужно делать больнее себе, давай прекратим сейчас. Сокджин поджимает губы и несколько раз быстро кивает. Тэхен убирает руку с плеча, делая небольшой шажок назад, чтобы рассматривать Джина в полный рост. Тот сутулится, и обхватывает локти руками. Ему больно сейчас, Тэхен это видит и понимает, но помочь не может, потому, что боится сделать хуже. — Куда поедешь? — тихо спрашивает блондин. Тэхен медлит секунду, неловко начиная поглядывать из стороны в сторону. В ход пошли руки, и Ким сам того не заметил, как стал прокручивать кольцо в правую сторону. — Япония, — отвечает Тэ. — Мы поедем в Токио. На самом деле, с Чонгуком они обсуждали Северную Америку, штат Флорида. Туда они собирались отправиться. Но Джину Тэхен не хочет об этом рассказывать. Джин изгибает бровь и складывает руки на груди. Он оставался серьезным, хоть и не старался скрыть интереса. Это будущее Тэхена. Оно ему интересно, как ни крути, хоть они прямо сейчас разговаривают в последний раз. Джин не злится и не обижается. Он не сожалеет о том, что решился на этот разговор, ведь все могло закончиться куда хуже. Например, если бы они расстались, так и не извинившись, без возможности обсудить все и поговорить, хоть и в последний раз. — «Мы»? Ты будешь вместе с Чонгуком? — Мы всегда будем вместе, — Тэхен чуть улыбается и пытается разрядить обстановку. Но вместо него это делает звонок на урок. Коридор медленно пустел, основная масса учеников рассасывалась по учебным классам. Джин погрустнел, и сиротливо оглядывался по сторонам. Тэхен почему-то тоже рассматривал разбегающихся по классам, как тараканы при свете, учеников, и несказанно удивился, когда смог рассмотреть спину Чон Чонгука, быстро скрывающуюся за углом. Он все слышал. Тэхен в этом не сомневается. — Настало время прощаться? — спрашивает блондин. — Судя по всему, да, — Тэхен чуть склоняет голову вбок, наблюдая за Сокджином сквозь красную челку, вечно спадающую на глаза. — Ты был самым лучшим другом, о котором я только мог мечтать, — Джин смущенно кивает, то ли соглашаясь, то ли без слов утверждая, что «Тэхен для него тоже» Ким Сокджин всхлипнул и буквально вцепился в Тэхена, прижимаясь к нему так отчаянно, как он только способен, и обнимает, так крепко, как может только он. Джин продолжает тихо всхлипывать Тэхену в плечо, стараясь не проронить слез на его одежду, пока Тэхен осторожно поглаживает его трясущуюся спину. — Я буду жутко скучать, — шепчет блондин, а Тэхен спешит успокоить, и невесомо поглаживает его волосы на затылке. — Сильно-сильно. — Я тоже, — Тэхен повторил это несколько раз, постепенно затихая. — Я буду помнить тебя целую вечность. И ни разу не соврал. Будет помнить и жутко сильно скучать.

***

      Лицо Хосока озаряет неяркий свет настольной лампы. На дворе поздний вечер, и Хосок забравшись в одежде на кровать, мирно читал толстенную старую книгу. Хрупкие желтые страницы тихо шуршали, когда Чон проводил ним пальцами, желая ощутить их неровность. Дверь в спальню тихо скрипнула, и Хосок моментально оторвал глаза от букв, напечатанных старинной, возможно, одной их первых печатных машинок. Хо сперва хмурится, пытается рассмотреть в тусклом свете лицо долговязой фигуры, но позже расплывается в довольной улыбке, потому что пришедший человек — это Мин Юнги. Юнги прикрывает за собой дверь с тихим скрипом, и почти на цыпочках крадется к Хосоку. Виноватым взглядом он осматривает пол, но на Хоупа глаз не поднимает. Юнги подходит к кровати вплотную, упирается в деревянный корпус коленями и непонятно чего ждет. Чон откладывает книгу на другую половину широкой кровати и похлопывает по месту рядом с собой, приглашая Юнги присесть или прилечь если тот того захочет. Хосоку думается, что Мину стыдно за то, что он оторвал его от чтения какой-то очень увлекательной книги, которая на самом деле являлась сборником бытовых рассказов начала двадцатого века. Юнги продолжает стоять как истукан, чуть пошатываясь на прямых и напряженных ногах, и ничего не говорит. Хосок начинает нервничать, прогладывает накопившуюся слюну и чешет плечо, скрытое домашней черной футболкой. — Ты сегодня поздно, — начинает Хоуп, протягивая руки к Юнги. Тот совершенно не реагирует на этот приглашающий жест, продолжая рассматривать свои ступни. — Где ты был? Юнги поднимает на него глаза, и Хосок видит нечто непонятное. Все мышцы расслаблены, уголки губ опущены, глаза чуть сощурены. Карие глаза Мин Юнги неестественно поблескивали в рыжем свете маленькой настольной лампы и выглядели усталыми. Сам Мин Юнги выглядел усталым, словно не спал несколько суток точно. Он едва держал отрытыми налившиеся свинцом веки, но при этом умудрялся держаться на ногах, почти не шатаясь. — В баре, — тихо признается Юнги и внезапно приземляется на кровать. Он укладывается головой на грудь Хосока, принимаясь тереться о нее щекой. — Я немного выпил, прости. Хосок ничего не отвечает, вместо этого находит уместным начать перебирать пальцами спутанные черные локоны Мина. Волосы под его пальцами ужасно нежные, и Хосок даже немного этому завидует, ведь его собственные — сухие и жесткие, потому что Чон ни разу за свою жизнь не жалел их. Они много раз подвергались окрашиванию и осветлению, и далеко не всегда веществами, предназначенными для этого дела. Чон принимает его извинения, хотя и вовсе не обижался, продолжая распутывать колтуны волос пальцами. Он делал это очень аккуратно стараясь не выдергивать волосы, но если же такое и происходило, Хосок бережно массировал кожу головы подушечками пальцев, принося свои искренние извинения. — У тебя что-то случилось? — осторожно спрашивает Хосок. Юнги запыхтел, заерзал на его груди, принимая более удобную позу, и промычал что-то невнятное. Хосок предположил, что это могло значить «да», но подтверждений этому не было. Точно так же как и «да», это могло значить и «нет», но подтверждений этому тоже не было. — Это для храбрости. Я собираюсь сказать тебе кое-что важное. Хосок беззвучно посмеялся и пригладил волосы на макушке Юнги. Состояние Юнги невозможно описать как «немного выпил», хотя бы лишь потому, что спиртным пропахли даже его волосы. Пока Мин шумно сопел, Хоуп спускался рукой от головы к задней стороне шеи, а затем перешел на спину, очерчивая пальцами выпирающие позвонки. Юнги, судя по всему, все еще не достает храбрости даже после выпитого алкоголя, поэтому он лишь громко дышит в хосокову грудь и молчит как партизан. Он молчит и перебирает в голове всякие варианты того, как озвучит то самое «важное» из-за которого он напился, в безуспешных попытках успокоить расшатанные нервишки. То самое «важное» гложет его уже не один день, но сказать Хосоку он все никак не решался. Не решался сказать рано утром, когда заботливый и сонный Чон Хосок целовал его оголенное плечо, скромно выглядывающее из-под одеяла. Не решался сказать в обед, когда скучающий Чон Хосок утыкался лбом в его живот и просил почитать «что бы то ни было» вслух. Не решался поздним, как сейчас, вечером, когда игривый Чон Хосок, плутовато улыбался, поглаживал молочные бедра, желая чтобы Юнги обратил на него свое внимание, и возжелал в ответ с такой же силой. Но Юнги ему отказывал. Говорил что нет настроения, или что хочет дочитать книгу или… Или просто игнорировал. Мин отрывает голову от груди Хосока, и присаживается на кровати. Голова от резкой смены позы закружилась, и комната в его глазах завертелась каруселью. — Намджун позвонил мне сегодня, попросил встретиться, а после признался в симпатии, я ему нравлюсь, он сказал, что никогда еще не встречал таких удивительных людей как я, — Мин моргает несколько раз, всматриваясь в пустоту, а затем продолжает. — Я чувствую себя таким глупым и окрыленным, — он усмехается и шмыгает носом. — Стоит сказать пару приятных словечек, как мое глупое сердце тут же готово выпрыгнуть из груди и кинуться к тому человеку, — Юнги прикрывает глаза всего на секунду, растворяясь в воспоминаниях. — Похоже я влюбляюсь, — негромко заключает брюнет. — Намджун ведь такой чистый, он человек, на его руках нет крови, это так привлекает, — Мин устало вздыхает. Сегодня был очень сложный день. Он так сильно устал. — Хосок, у нас был уговор, и мы должны все прекратить, — Юнги выпускает весь воздух из легких и в отчаянии трясет головой, занавешивая лоб темной челкой. Хосок, до этого спокойно лежавший на спине, приподнялся на локтях и стал смотреть тяжким взглядом на Мина, ожидая продолжения его речи. — Но я не хочу поступать так с тобой. Потому что ты такой замечательный, красивый, добрый, и ты как никто другой заслуживаешь счастья! — Юнги чувствует, как говорить с каждой секундой становиться все сложнее, чувствует, как к горлу подступает противный ком. Его либо сейчас вывернет, либо он разрыдается. — И я хочу, чтобы ты улыбался постоянно, чтобы смеялся каждую секунду, чтобы ты был счастлив, но я не могу сделать тебя счастливым, — в душе неистовствует буря эмоций, и Юнги больше не в силах держать все в себе. По щекам начинают быстро сползать слезы, и брюнет с отчаяньем готов признать, что в нем плачет текила. Все-таки пить сегодня не стоило. Хосок горько улыбается, и тянется вперед, руками стирая слезы со щек Юнги. Тот не перестает всхлипывать, пуская новые и новые ручьи пьяных слез. И Хосок это понимает, понимает, что чрезмерную эмоциональность легко объяснить алкоголем в крови, но видеть слезы Юнги ему неприятно. Его хочется утешить, обнять, поцеловать… — Юнги, — зовет его Чон. Мин смотрит в его глаза и на его лицо, что все так же продолжало сиять улыбкой. Но эта не та улыбка, которую хотел видеть Юнги на лице Хосока. Она была грустной, но не обделена шармом. Хосок даже сейчас выглядит обворожительно, чарующе. — Ты делал меня счастливым каждый день, правда, — Хоуп притягивает Юнги ближе, не переставая оглаживать его мокрую от слез щеку большим пальцем. — Ты не должен лишать себя счастья, у нас ведь был уговор, — Хосок обнимает Юнги за плечи, и утыкается носом в шею, выдыхая нежное: «перестань лить слезы, ты похож на пельмень». Хоуп утягивает Мина за собой, укладываясь на спину сам и прикладывая потяжелевшую голову Юнги себе на плечо. В безмолвии, под тихие и плаксивые выдохи Юна пришло несколько минут. — У меня тоже есть человек, который мне нравится. И я бы сделал все, чтобы он был счастлив. — Значит, ты не злишься на меня? — спрашивает Юнги охрипшим голосом. — Конечно, нет, это ведь было часть нашего уговора, помнишь? «Мы прекратим всякие взаимодействия, кроме дружбы, как только у кого-то из нас появится любимый человек». Мы сами это придумали, неужели ты забыл? — в голосе Чона слышна печаль, прикрываемая нежностью и напущенной игривостью. Но Юнги не в том состоянии чтобы распознать это. Он принимает все за чистую монету, доверяет привычно улыбчивому и позитивному Чон Хосоку. Юнги прекратил лить слезы, задышал ровнее, отодвинул угнетающие мысли в сторону. Все хорошо. Хосок не злится. Он успокаивающе поглаживает спину меж лопаток, в который раз пересчитывает позвонки, не понятно что ища, может искривление? Плевать. Хосок сейчас такой чуткий, такой необъяснимо притягательный. Юнги уверен в том, что человеку, которого возлюбил Чон Хосок, повезло в этой жизни больше всех. Потому что полюбить Чон Хосока эта лучшее решение, которое только может принять живое существо, а получить от него взаимность равносильно благословению Бога. Жаль, что Мин Юнги мертв, и не является ребенком Божьим уже больше трех веков. — Прекратим всякие взаимодействия, кроме дружбы, — вторит Юнги, находясь на грани сна. Он чувствует, как рука Хосока снова начинает массировать кожу головы, убаюкивая Мина. И спустя какое-то время, брюнету все-таки удается заснуть.

***

— Ты готов? — спрашивает Чонгук у Тэхена, когда тот, наконец, встречается с ним взглядом. Тэхен заметил кое-что интересное: Чонгук всегда дожидается, когда ему посмотрят в глаза, а затем только начинает говорить. Он может ждать очень долго того момента, как на него обратят внимание. Он может так ничего и не сказать, если в его глаза не будут смотреть. Ким думает, что Чонгук таким образом пытается показать свое превосходство над собеседником, подчеркнуть то, что в любую секунду их зрительного контакта он может подчинить себе кого угодно. И Тэхен не в праве его осуждать. Ему временами очень нравится эта черта его характера. Его властность, всесильность. Чонгук бывает груб с теми, кто не уважает его. Чонгук легко может стереть этого наглеца с лица земли. Чонгуку бесспорно это по силам. Подъездная дорожка дома, в котором Тэхен вырос, больше не кажется ему родной и приветливой. Он хмурится, рассматривая мрачные, надвигающиеся с севера, снеговые тучи, мамину машину, входную дверь и тонкую корку льда на ступеньках, освещаемых уличным фонарем. Тэхен цепляется онемевшими пальцами за такие же промерзшие пальцы Чонгука, и тянет его вперед. На улице стало темно. Сумерки сгустились и плавно опустились на улицах города. — Нет, — отвечает Ким. Как к такому вообще можно подготовиться? Ему нужно было набросать себе текст и зачитывать его перед мамой, чтобы не взболтнуть ничего лишнего от волнения? Или попросить Чонгука стать его суфлером? Бредятина. Перед Тэхеном дверь, в которую он заходил тысячи раз. Дверь, которую он открывал и закрывал ежедневно, дверь, которая разделяет его и теплый отчий дом. Тэхен крепче сжимает пальцы Чонгука, и неуверенно оглядывается. Он растерян. Ему страшно. — Тогда может быть не стоит делать это сейчас? — когда Чонгук выделил слово «это», у Тэхена пробежал холодок по спине. Его будто током шибануло, он дернулся, но руку Чона не отпустил, наоборот, крепче вцепился в его пальцы. Стоп. Это Чонгук его сейчас отговаривать вздумал? Когда сам, совсем недавно, гнал на всех парах, игнорируя сигналы светофора и дорожные знаки? Тэхен стал еще мрачнее. Совсем чуть-чуть и он легко вольется в стайку тех снеговых туч, что ползут с севера. «Это» — станет для Тэхена началом новой жизни. Он почти не обсуждал это с Чонгуком, Тэхен решил сам, что ему необходимо отцепить от себя якорь прошлой человеческой жизни, чтобы через пару десятков лет не видеть смерти близкого человека. Тэхен рассудил правильным поступить так, остановить все, пока не зашло слишком далеко. Это может казаться эгоистичным, но Тэхен убежден в том, что иначе будет больнее. — Но мы уже здесь, — Тэхен снова посмотрел на дверь, и взгляд его стал туманным. Он будто смотрел сквозь дверь, или пытался рассмотреть внутренности дома сквозь крохотную замочную скважину. А если мама почует неладное? Если что-то заподозрит? Если потребует ответов? Что скажет ей Тэхен? Она женщина умная, и порой ее интеллект не на шутку пугал Тэхена. От нее невозможно хранить секретов. Она распознает любые перемены в настроении за долю секунды, и реагирует так, как отреагировала бы на работе — мгновенно обезопасит себя и окружающих. Но проблема заключает как раз в том, что в этой ситуации она не сможет мгновенно среагировать и обезопасить всех и вся. Потому что Тэхен теперь быстрее. Потому что Тэхен теперь сильнее. И Тэхену до одури жутко представлять, что может случиться что-то непоправимое. Жутко даже думать о том, что он может внезапно потерять контроль. Чонгук, находящийся рядом почти круглые сутки, не дает сойти с ума. Тэхен правда ценит это. Чонгук. Чонгук. Чонгук. Какое же прекрасное имя. Тэхен может звать его по имени постоянно, по делу и без. Потому что произносить имя любимого человека в разы приятнее. Это всего на всего небольшой набор букв и звуков, которые значат целый мир. — Тогда вперед, — Чон ободряюще улыбается, и чуть качает рукой, за которую держится Тэхен. Ким впадает в оцепенение, когда заносит руку для того чтобы постучать в дверь. Чонгук продолжает пытливо рассматривать его лицо, и очень красиво улыбаться. Тэхен набирается смелости, для того чтобы наконец соприкоснуться костяшками пальцев с деревянной поверхностью. Перед тем как отвернуться к двери лицом, Тэхен в последний раз смотрит на Гука, чье лицо исказилось от гримасы невероятной нежности и заботы, и улыбается ему в ответ. Тэхен стучит трижды и судорожно закрывает глаза, прислушиваясь к звукам по ту сторону. Тэхен слышит, как телевизор замолк, скорее всего, его поставили на беззвучный режим или выключили. Затем тихие и возможно ленивые мамины шаги, приближающиеся к двери. Топ-топ. Шарк-шарк. Дверь открывается. Донэ выглядит слегка растерянной, когда открывает дверь и видит Тэхена и Чонгука. Возможно, она ждала кого-то другого, или не ждала абсолютно никого. Второй вариант кажется Тэхену самым логичным, потому что волосы Госпожи Ким в полном беспорядке, на лице ни грамма косметики, да и теплый махровый халат подтверждает догадку. Женщина удивленно охает, и цепляется рукой за воротник халата, плотнее прижимая ткань к коже. — Мальчики, вы чего так поздно? — Донэ недовольным взглядом оглядела улицу за спинами парней, и цокнула языком. Очень темно. Очень холодно. — Не стойте на пороге, я пойду согрею чай, — женщина второпях отскочила от двери и умчалась на кухню, скользя тапочками по паркету. Чонгук кивает сам себе, выпутывается из цепких тэхеновых ручонок, и переступает порог. Тэхен глубоко вдыхает, затем выпускает почти весь воздух из легких, для того чтобы полностью быть уверенным, что спокоен, и делает шаг вперед. Что-то не так. Со стороны это вероятно выглядело до смешного тупо. Как будто Тэхен не заметил стеклянную дверь и врезался в нее, отлетая на пару шагов назад. Тэхен и сам бы посмеялся над собой, ведь подобное случалось с ним нередко, когда он, засмотревшись в экран телефона, врезался в стеклянные витрины магазинов в торговом центре. Тогда он сидя на красивом и чистом кафельном полу торгового центра, потирал ушибленный лоб, и смотрел на всех прохожих невероятно обиженным взглядом. Но сейчас все это не казалось ему смешным. Лоб он не ушиб, зато почувствовал нечто странное, доселе неизвестное ему. Как будто невероятно сильный поток ветра не позволил ему переступить порог, как будто он намеренно оттолкнул его от входной двери на два шага назад, выворачивая своей силой внутренности наизнанку. Но так же быстро как это произошло, это и прекратилось. Как будто и не было сильного порыва ветра, как будто Тэхен один это ощутил. — Какого черта? — выдыхает Тэхен. Чонгук мгновенно оборачивается и с непониманием происходящего уставился на парня. Тэхен готов поспорить, что Чонгук не ощутил того же, что и он, ведь на его лице было полное смятение. Ким пробует повторить попытку прорваться в дом, уверенно шагает грудью вперед и… Это происходит вновь. Будто что-то с большей силой толкнуло его прямо в грудь, отталкивая от порога. Будто противный порыв ветра насмехается над Тэхеном, напоминая, кто он теперь, и почему все это происходит. — Чонгук, я не могу войти. Чонгук хмурится сильнее обычного. Его брови быстро сталкиваются на переносице, губы смыкаются в плоскую черту, а на лбу, кажется, показывается выпуклая венка. — Тебя должны пригласить, — Тэхен вздрогнул от его слов и поторопился встретиться с ним взглядом. Чонгук спокоен, но глубоко за радужкой карих глаз теплится сожаление. «Мне жаль, что это происходит с тобой, Тэхен» — хочет сказать Гук, но он упорно молчит, решает приберечь эту фразу для другого случая. — Что? — глаза Тэхена округляются, и он уже не в силах бороться с тревожностью. Ему стоило послушать Чонгука и уехать до того как он постучал в дверь. Сейчас уже слишком поздно отступать. — Но это же мой дом, зачем мне приглашение? — Больше нет, — Чон покрутил головой, осматривая прихожую. — Ты умер, Тэхен, и теперь этот дом всецело принадлежит твоей матери, без ее приглашения не сможешь переступить порог, — его взгляд чернеет, он почти с ненавистью смотрит на распахнутую входную дверь, а Тэхена пробивает холодная дрожь от осознания своей беспомощности. Он сильнее обычного человека. Он быстрее обычного человека. Слух у него лучше, чем у обычного человека. Он никогда не умрет своей смертью как обычный человек. Но все-таки у живых есть преимущества. Без приглашения живого владельца, вампир не сможет зайти в дом. Тэхену смешно от этого. Часть него глубоко внутри надрывается от смеха. Тэхен, черт возьми, мертв! Он больше не сможет свободно входить даже в дом, в котором вырос, если ему не позволят! — Мальчики, вы чего там застряли? — Госпожа Ким показывается в дверном проеме с полотенцем в руках, и стремительно приближается к ним. — Тэхен-а, что такое? Тэхена как будто бы тут нет. Он завис, обрабатывая новую информацию, и совершенно не откликался на свое имя. В его голове роем пчел кружатся разные мысли. И большая их часть не самые приятные для обдумывания. Проходит какое-то время, по меркам Тэхена целая вечность, как перед его лицом не начинают щелкать пальцами. Это Чонгук его в чувства приводит, его руки Ким способен распознать, даже находясь глубоко в своих думах. — Мам, ты должна разрешить мне войти, — голос Тэхена звучит настолько тихо, лишь потому что он сгорает от страха и стыда перед матерью. А что если прямо сейчас он что-то заподозрит? Что если прямо сейчас она сделает какие-то умозаключения не в пользу Тэхена? Что если прямо сейчас она раскусила его? Женщина изогнула аккуратно выщипанную бровку, и быстрым движением закинула полотенце себе на плечо. — Что ты такое говоришь? Зачем тебе мое разрешение? Ты что, стесняешься? Это ведь все еще твой дом, даже если ты тут больше не живешь, — Донэ говорила мягким и любящим голосом, таким, каким разговаривала с Тэхеном когда тот был маленьким и переживал по всяким мелочам. Тэхен опустил голову не в силах больше смотреть на маму. Он едва держался. Эмоции переполняли его. Он чувствовал стыд, за то, что не может рассказать правду. Чувствовал радость от того, что мама на него не обижается. Чувствовал необъяснимое желание кинуться в объятья к Чонгуку, насытиться его любовью вдоволь и прогнать это поганое чувство неполноценности, но тот стих, стоял в стороне, будто его и вовсе тут нет. — Просто пригласи меня, мам, — просипел Ким. Он балансировал на тонкой грани. Все его чувства смешивались в нечто непонятное, и распознать чего он хочет больше, не мог даже сам Тэхен. Все сводилось к ощущению, что он здесь чужой. Будто он здесь не званый гость. Не званый гость в собственном доме. Но вот только он теперь не хозяин. Чонгук правильно подметил, что теперь он, Тэхен, мертв. Теперь он может войти только с позволения матери. Другого выхода нет. «Ты должен разрешить мне войти, такие уж правила, куколка»; «…зажженных в окнах домов, вход в которые мне заказан. Юнги говорит, что я привыкну, но чую, на это уйдет не один десяток лет» — внезапно всплывает в памяти слова Чонгука, и Тэхен теперь может понять его. Чонгук физически не мог переступить порог. Чонгука не просто удерживала какая-то сила, это словно нечто не пропускало его изнутри. Тэхен это почувствовал на себе. И это ужасно гадко. — Хорошо-хорошо, — Ким Донэ сдается, вроде как воспринимая все это как шутку. Так даже лучше для Тэхена. Пусть все это будет казаться ей нелепой шуткой. — Входи, Тэхен, — брюнетка не удерживает вырвавшийся с последней фразой смешок, а Тэхен резво поднимает глаза на Гука. Тот медленно кивнул, давая понять, что теперь он может пройти. Тэхен зачем-то кивает ему в ответ и на трясущихся ногах, переступает порог. Получилось. Он не встретил никакого сопротивления, не почувствовал ничего необычного, будто то, что не давало ему ступить за порог, на секунду отвернулось, оставив свой караул без надзора, а Тэхен как самый хитрый, сумел извернуться и пробраться в дом, пока никто не видит. Все это было до нелепого глупо, но он не мог перестать думать о том чувстве, которое испытал в момент, когда не смог зайти в дом. Отголоски этого чувства все еще копались у него в кишках, и это, по правде говоря, мерзко. Тэхен думал об этом в тот момент пока Чонгук помогал ему снять верхнюю одежду, как истинный джентльмен, думал об этом пока Чонгук за руку вел его на кухню, думал об этом долго, совершенно не реагируя на окружающих, до того момента, пока мама не поставила перед ним чашку с чаем. Тэхен опомнился, осмотрел кухню. Она все такая же светлая, какой и запомнилась Тэхену с детства. Перед ним с Чонгуком белые фарфоровые чашки, принадлежавшие его покойной бабушке, и перешедшие к маме по наследству. Ароматный черный чай наполнял фарфоровый сосуд, пар от него поднимался к потолку и исчезал там. — Я уж думала, что не увижу вас до рождества, — насмешливо протянула женщина, отхлебывая чай. Чонгук почему-то улыбнулся, и Тэхену осталось неясна причина появления этой улыбки. Чонгук очень редко улыбался именно так. Так он улыбался, когда вспоминал нечто особенное, или когда смотрел на Тэхена, когда целовал Тэхена, когда говорил о том, как любит и обожает его. — Эх, молодость, — выдохнула Донэ, и потянулась к печенью на столе, — Когда мне было двадцать четыре, и мы с отцом Тэхена решили жить вместе, это было за два года до его появления, — Чонгуку похоже очень нравилось слушать подобные истории, потому что он выпрямился и с нетерпением уставился на женщину, что прикрыла глаза, вспоминая что-то. — У нас была такая любовь, жили душа в душу, мои родители видели нас только по праздникам, и то, от силы пару часов, — Госпожа Ким хохотнула, и отправила в рот небольшую печеньку. Чонгук тоже посмеялся, сжимая колено Тэхена под столом. Тэхен смотрел на эту картину, и сердце его болезненно сжалось. Атмосфера такая теплая, семейная, и мама сегодня такая по-особенному разговорчивая, ее, к слову, не часто тянет рассказывать истории своей молодости. Тэхен отпивает чай, скрывая грустную улыбку за белой чашкой. Тэхену печально от того, что придется этого лишиться. — Вы ведь не просто так приехали мне компанию за чашкой чая перед сном составить? — порой Ким Донэ даже слишком умна. — Мы приехали забрать кое-какие вещи, — серьезно отвечает Чонгук, и Тэхен в который раз удивляется тому, как быстро он способен изменить свое настроение. Разгон в ноль целый одну тысячную секунду от милого улыбающегося зайчонка до бесчувственного чурбана. — И все? Неужели вещи не могли подождать до завтра? Вам ведь так далеко ехать, а на улице вон такая темень, — Донэ указала рукой на окно, но никто из парней не обернулся. — Нет, не все, — тяжело проговорил Ким. Он метнул взгляд к Чонгуку, ища в нем поддержку. Они переглядывались несколько секунд, пока Тэхен со стуком не поставил чашку на стол. Он никогда не будет к этому готов, Но кажется лучшего момента уже не будет. — Мам, посмотри на меня, — просит Тэ ласковым голосом, и как только женщина аккуратно ставит кружку на стол, она поднимает глаза на сына. Губы ее трогает легкая лучистая улыбка. — Когда ты проснешься завтра утром, ты вспомнишь замечательный сон. Тебе снилось, наша жизнь после аварии, то, как я пошел в выпускной класс, признался в том, что меня привлекают парни, познакомил с Чонгуком, съехал от тебя. Ты проснешься с мыслью, о том, какой восхитительный сон тебе приснился, — Госпожа Ким медленно кивала, смотря прямо в глаза Тэхену. Чонгук смотрел на все это со стороны отсутствующим взглядом, рот его был приоткрыт в изумлении, Юнги любил называть это его выражение лица: «Чон-шок». Но Чонгук не пытался вмешаться. Это решение Тэхена, которое он уважает. Донэ сидела смирно, с широко распахнутыми глазами, ее зрачки медленно меняли свой размер от совсем крошечного, почти как у кошки, до невероятно больших, полностью скрывающих карею радужку глаза. — Но ты будешь помнить, о том, что я погиб в автокатастрофе, — голос Тэхена задрожал и надломился. Он едва сдерживал слезы. — Это случилось поздно ночью, когда твой муж Ким Сыльги поехал забирать меня от Джина. Ты оплакивала нас, скорбела, потому что безумно скучала. Но ты все еще знаешь, что я и папа очень любили тебя, — пара слезинок скатывается по щекам Тэхена. Он не в силах удержать их. — Ты будешь помнить этот сон так долго, как только сможешь. И проживешь оставшуюся жизнь так хорошо, как только захочешь. Ты будешь вспоминать этот сон, когда тебе будет не хватать меня, и ты будешь знать, что я очень сильно любил тебя, — женщина безвольно кивала, соглашаясь со всем, что произнес Тэхен. — Сейчас ты не вспомнишь об этом, но завтра утром, все встанет на свои места. Ты будешь помнить только сон, и то, что твой сын Ким Тэхен мертв. Тэхен чувствует, как Чонгук с силой сжимает его бедро. Голова Кима опущена вниз, и на темные джинсы то и дело падают капельки соленой воды. Склонив голову, Тэхен упустил тот момент, как глаза Донэ прекратили менять размер, а на лице расползлась привычная нежная улыбка. — Я все правильно сделал? — едва слышимо шепчет Тэхен. Чонгук знает, что Тэхен в скором времени перестанет считать свой поступок правильным. Но это необходимость на которую нужно было пойти. — Безупречно, — так же шепчет Чонгук. Губы Гука касаются виска Тэхена, совсем невесомо, но Тэхен этому ужасно рад. Чонгук не оставляет его даже сейчас, прижимается лбом к тэхеновому плечу, и громко дышит, заставляя сосредоточиться на своем дыхании. Сейчас поддержка и забота Чонгука ощущается особенно сильно. Ким всхлипывает и поднимает голову. Мама все так же улыбалась, медленно попивая чай. — Так, зачем вы приехали? Не просто же компанию за чашкой чая перед сном составить? — слова эти больно полоснули по сердцу Тэхена. Он поджал губы, проглотил мерзкий комок слез в горле, утер скатившиеся по щеками, и переглянулся с Чонгуком. — Мы приехали забрать кое-какие вещи, — дрожащим голосом повторяет Тэхен чонгуковы слова. С тяжелым сердцем, он поднимается из-за стола, и тянет Чонгука в сторону лестницы. — Мы быстро соберем все что необходимо и спустимся. Дождись нас, пожалуйста, — Тэхен не просит, почти умоляет, но шагать не перестает, преодолевает новые и новые препятствия в виде ступенек.

***

      Тэхен почти в слепую спускается по ступенькам — обзор ему преграждает коробка наполненная его вещами. Он движется чисто интуитивно, вспоминая, где должна быть следующая ступенька, чтобы не покатиться кубарем с лестницы. Чонгук несет в руках такую же коробку, но каким-то чудом умудряется смотреть себе под ноги. Собрали они немного вещей. В основном одежду, и различные мелкие безделушки, которые дороги Тэхену. Рамки с фотографиями, толстенный альбом, хранивших историю жизни Ким Тэхена с первых ее минут. Совсем немного книг, которые Тэхен так и не прочитал. Они взяли все самое ценное для Тэхена, но на самом деле, все это ему больше не нужно. Они просто стараются оставить как можно меньше следов после себя. Они проходят мимо гостиной, где тихо работал телевизор. На экране какая-то красивая девушка старательно рассказывала о погоде на завтрашний день. По ее словам выпадет снег. Много снега. Он будет идти всю ночь и весь следующий день. — Мам, мы закончили! — голосит Тэхен, как только коробки приземляются на полу в прихожей. Ким разгибается, хрустит шеей, и идет к гостиной, в дверном проеме которой замер Чонгук. — Мам? Тэхен смотрит на Чонгука слишком долго. Гук неподвижен, губы сжаты, глаза едва заметно блестят. Тэхен насторожился. — Мам? — обеспокоенно зовет Тэхен. Но ответа не последовало. Ким кидает быстрый взгляд полный отчаяния на Чонгука, и несется к дивану в гостиной. — Мама! Сердце женщины бьется спокойно, размеренно. Дыхание тихое, и неспешное. Грудь медленно опускается и поднимается. Она спит. Не дождалась. — Мамочка… Тэхену хочется кричать громко и истошно, до тех пор, пока его голос не ослабнет. — Тэхен, нам нужно уходить, ты можешь ее разбудить, — Чонгук говорит запредельно тихо, и Тэхен из-за нарастающего гула в ушах практически не слышит. «Тебя что-то тревожит, цветочек?»; «Ты не хочешь, чтобы вам мешали его друзья?»; «Я всегда знала, что ты особенный, Тэхен-а»; «Давай не будем о грустном»; «…я люблю тебя любым» — Тэхен слышит голос матери в голове, вспоминает новые и новые разговоры. Глаза застилает мутная пелена слез. Он ведь даже не попрощался. Она должна была дождаться… Должна была… Чонгук притягивает беззвучно плачущего Тэхена в объятья, прижимает за талию к себе, гладит по спине. Плечи Тэхена неконтролируемо сотрясаются, из глаз сочится соленая влага. «Мы должны уходить» — шепчет Чонгук куда-то в шею Тэхена. Ким отстраняется, шмыгает носом и пару раз быстро кивает. — Я должен сделать кое-что, — Тэхен идет прямо к креслу в гостиной, сдергивает с него больший мягкий плед и идет к спящей на диване матери. «Не дождалась», «Не успел» — от этих слов хрустальное сердце Тэхена больно отзывается в груди, грозится разбиться на мелкие осколки, которые собрать не удастся даже самому искусному ювелиру. Ким заботливо накрывает мать теплым пледом и с трепетом подтыкает со всех сторон, чтобы нигде не просочился холодный воздух. Он склонился к ее лицу и сдвинул со лба маленькие пряди волос, быстро прижимается к нему губами. Это длилось всего одно мгновенье, так, как делала Донэ перед тем как пожелать сыну спокойной ночи и уйти спать к себе в спальню. От подобных воспоминаний Тэхена потряхивает, он с любовью смотрит на мирно спящую женщину и произносит: — Добрых снов, мам.

***

      Чонгук открывает дверь спальни и проходит спиной вперед. Руки его заняты двумя кружками с горячими напитками. Одна кружка для Чонгука, в ней дымится черный кофе, а вторая для Тэхена, в ней остывает крепкий чай. Свет в спальне приглушен, работают только несколько настенных бра, освещающие просторное помещение. Этого света достаточно чтобы Чонгук нашел взглядом Тэхена, но недостаточно для того чтобы рассмотреть название книги, или чего-то подобного. Чон улыбается, видеть Тэхена, распластавшегося морской звездочкой на полу в окружении фотографий, приятно до одури. На первый взгляд кажется, что их не больше сотни, но скорее всего это не так. Разными по размеру фотокарточками усыпан почти весь пол вокруг Тэхена, и возможно небольшое их число придавлено его тушкой. Тэхен определенно знал, что Чонгук вошел в спальню, но вида не подал. Он продолжал лежать неподвижно, с закрытыми глазами, совершенно не реагируя на Гука. Можно было подумать, что Тэхен заснул прямо на полу, утомившись просмотром детских фотографий, но это было не так. Его сердце бешено затрепетало в том момент, как дверь в спальню открылась. Чонгук тратит несколько секунд на то, чтобы обойти Тэхена и его баррикаду из снимков, поставить кружки на тумбочку у кровати. Затем он идет к самому Тэхену, попутно подбирая фотографии с пола, и складывая их в аккуратную стопку в руках. — Ты был таким красивым ребенком, — говорит Чон, неспешно просматривая фотографии. Чонгук усаживается на пол возле головы Тэхена, подбирая новые и новые снимки для просмотра. — О, посмотри какой ты тут милашка, — Гук держит фотографию над лицом Кима, но тот даже не соизволил глаза разлепить. Чонгука начинает раздражать эта молчанка. Тэхен на него не смотрит, молчит и игнорирует. Так дело не пойдет. Он откладывает фотокарточки в сторону, и собирает оставшиеся вокруг Кима. Тот даже не шелохнулся, продолжал лежать с закрытыми глазами, созерцая темноту под веками. Нет, Чонгук уже большой мальчик, и обижаться на подобные вещи по идее не должен, но все равно успокоиться не может. Это неприятно. Молчание Тэхена нагоняет тревогу. Эмоции Чонгука на приделе. Он хотел вмешаться, остановить Тэхена, заорать на всю светлую кухню: «Какого черта, Тэхен?», но промолчал. Потому что это не имело смысла. Но Тэхен все же не должен был поступать так сейчас. У него в запасе было еще как минимум пять лет, за которые никто бы и не заметил того, что Тэхен не взрослеет. У него было впереди еще несколько лет счастливой жизни с мамой, если бы того захотел. Но он решил порвать все сейчас. Вот только что ему это дало? Боль в медленно бьющемся сердце? Дополнительные мучения? Тэхен непроходимо глуп. Но пока что он этого видать не понял. Не понял того, что слишком рано отнял у себя семью. Он будет сожалеть, но изменить уже ничего не сможет. Чонгук ложится по левую сторону от Тэхена, скрещивает руки на животе, и громко вздыхает. Тэхен красивый, когда неподвижен. Он будто позирует художнику, что пытается запечатлеть его красоту на холсте масляными красками. Но ему не удастся передать все то, что красивым в Тэхене видит Чонгук. Художник не сможет отразить в его взгляде любовь и нежность. Не сможет отразить блеск его бледноватой кожи, что будто обсыпана звездной пылью и является неземной. Тэхен будто прибыл с другой планеты, потому что на земле таких как он, попросту быть не может. А как художнику изобразить то, что он не видел никогда в своей жизни? Как ему нарисовать неземную красоту Ким Тэхена, если он, художник, обычный землянин? Никак. К черту такого художника. — Тэхен, о чем ты думаешь? — Чонгук вновь пытается разговорить парня, потому что лежать на твердом полу ему не нравиться, это хочется прекратить. Хочется выяснить причины такого поведения Тэхена, и переместиться с ним на мягкую постель, а затем обнимать до и после рассвета. Губы Тэхена приоткрываются, с них слетает тихий вздох — он просто выдохнул, и тут же вдохнул. Глаза его раскрылись широко, и его печальный взгляд был направлен в потолок. — Думаю о том, как проведу следующий век, — многозначительно тянет Ким на выдохе. Он тянется рукой к аккуратной стопочке фотографий, которую Чонгук оставил на полу, и не глядя вытягивает одну. На фотографии Ким Тэхен в свой четвертый день рождение. На его плечи накинут отцовский темно-синий пиджак, а на шее большая малиновая бабочка. Только пестрого афро-парика не хватает, сошел бы за клоуна. Но Тэхен не смеется, а наоборот грустно улыбается. На фотографии помимо себя, ему удается распознать руки мамы и папы, что придерживают его и не позволяют ему упасть под тяжестью ткани. — Смотри, я тут такой смешной, — Тэ протягивает Чонгуку снимок, и начинает тихо смеяться. Гук рассматривает фотографию около одной минуты, до тех пор, пока голос Кима не стих. — Тебе не стоит думать об этом. Такие мысли угнетают. — А о чем мне думать еще? — Тэхен распаляется, как угли на ветру. — Может мне стоит подумать о маме и о том, что я сделал? — Как-то я говорил, что больнее всего видеть как умирают дорогие тебе люди. Но это не совсем правда. Больнее всего отпускать их, даже если они живы, — Чонгук прерывает гневную тираду Кима, но как только брюнет заговорил, желание продолжать недосказанные реплики резко пропало. Голос Гука был тих и спокоен. Временами он становился до жути низким, от чего у Тэхена пробегал холодок по спине. Когда Чон поворачивает голову влево, он надеется насладиться прекрасным профилем Ким Тэхена, но вместо этого натыкает на пару пронзительно смотрящих глаз. Тэхен ждал этого момента — когда Чонгук наконец-то соизволит обратить на него хоть каплю внимания, когда посмотрит в ответ. На Чонгука смотрят внимательно, с нетерпением, будто если отвести взгляд, он исчезнет, подобно иллюзии, видению, галлюцинации. Но этого не случается, потому что Чонгук не был его видением. Чонгук настоящий — только руку протяни. — Как ты справился с этим? — шепчет Ким на грани слышимости. Его голос звучит отчаянно. Он нуждался в ответах. Молил о помощи, ведь сам даже не представляет, как разгрести все это дерьмо. Чонгук поможет. Должен помочь. С ним все проблемы обесцениваются, становятся незначительными. По щеке Тэхена сказывается слезинка, и он громко шмыгает носом. Гук тянется рукой к лицу Тэхена, гладит большим пальцем мокрую щеку, и утирает вновь и вновь скатывающиеся по ним слезы. Чонгук не хочет, чтобы Тэхену было больно. Потому что Тэхен самый очаровательный цветок, который он видел. Тэхен — алая роза. Прекрасная, с нежными лепестками, сладким ароматом и колючими шипами. Тэхен не ломается подобно полевому цветку, он стойко держится, не опускает бутон. Тэхен нуждается в особом уходе, как за самым чудным растением, его необходимо лелеять и не коем случаи не подвергать страданиям. — Не справился, — отвечает Гук. По щекам Тэхена катятся все больше слез. Ему необходимо быть ближе. Он прижимается к Чонгуку так тесно, как только позволяет поза, утыкается горячим лбом в плечо брюнета, и начинает хныкать от бессилия. Он сильный. Сильнее любого человека. Но не сейчас. Сейчас он с трудом находит в себе силы на то, чтобы поддерживать этот диалог, на то чтобы сдерживать неудержимые рыдания, приглушать вопли бушующего сердца. — Я выбрал самый легкий из возможных путей — отказался от чувств. Было нестерпимо больно, и тогда я не видел другого выхода, а он, бесспорно, был, — глубокий и бархатистый голос Гука действовал словно снотворное и Тэхен ощущал непонятую пустоту внутри. Как будто все гадкие мысли и чувства мгновенно вырвали из груди, оставив после себя лишь пустоту. Тэхен глубоко дышал, и ощущал до омерзения странное давление в пищеводе, будто он сжимался, подталкивая содержимое желудка выбраться на свободу. Глаза его стекленели, подсыхали, а он все слушал и слушал, упивался ласкающим слух голосом Чон Чонгука. — Я жалею о том, что решил ничего не чувствовать. Жалею потому, что должен был справиться со всем сам, но я не захотел. А все те люди которых я убил и заставил убивать, об этом я тоже сожалею. Но самое большое сожаление — когда ты увидел меня впервые, я знал, что ты меня боялся. И узнать обо мне ты хотел, лишь потому, что хотел побороть страх, хотел убедить себя в том, что я самый обычный и бояться меня не стоит. Страх заводил меня, потому что все для меня было игрой. Но на самом деле я никогда не хотел, чтобы ты меня боялся. Именно поэтому это и стало худшим решением из всех, что я когда-либо принимал, но осознать я смог это лишь тогда, когда сожаления и боль накрыли меня с головой, — Чонгук перебирает пальцами спутанные за день волосы Тэхена, ощущает на коже чужое дыхание, и робкие поглаживания по груди. — А что если я выберу самый легкий путь? Ты не станешь мне препятствовать? — Тэхен чуть привстал на локтях, чтобы видеть лицо Чонгука четче. Его густые брови нахмурились, на лбу появились складки мимических морщин. Он прикусывал поджатые губы и смотрел суровым, но не осуждающим взглядом. Тэхен похож на него чем-то. Возможно, поэтому Чонгук и почувствовал притяжение к нему, когда наконец позволил себе снова чувствовать. Тэхен словно был тем, что не доставало Чонгуку многие годы. Как будто был тем, кого он искал не один десяток лет. Тэхен дополнял его, был его тенью и отражением, а Чонгук в свою очередь его. Если Гук вне себя от ярости — Тэхен найдет, как подступиться к непреступной башне Чон Чонгука. Если Тэхен отчаивается, боится, грустит, любит, смеется — Чонгук поделит с ним эти чувства. Сейчас Тэхену больно. Возможно, он еще не до конца осознал то, что сделал, но задатки уже имеются. Он понимает, что больше не сможет вернуться в родной дом, больше не сможет обнять маму, и ему стоит сменить номер телефона, потому что прежний Ким Тэхен — вне зоны действия сети. Для всех знакомых Ким Тэхену людей он — мертв. Он погиб в автокатастрофе вместе с отцом, он похоронен в красивом месте, его могилу украшает белый надгробный камень, который Ким сам для себя выбрал. И ему становиться почти смешно от того, что время от времени придется приносить цветы на могилу, в которой нет никого, кроме его прошлого. Чонгук постарался сделать так, чтобы для всех Тэхен призраком. Учителя в школе забыли о том, что Тэхен был в выпускном классе, документы и личное дело таинственным образом пропали из кабинета директора. Сокджин уверен в том, что Тэхен решил закончить школу в Японии. Расставание с семьей было последним пунктом во всем длинном списке, большая часть которого были формальности, вроде: забрать документы, купить место на кладбище, выбрать могильную плиту, выгравировать на ней неправильную дату смерти и внушить сотруднику похоронного бюро сделать все без лишних вопросов. После этого Ким Тэхен окончательно пропал с радаров. — Не стану, — басит Чонгук. Он растягивается на полу, убирая руки за голову. — Я никогда не стану останавливать тебя, если ты решил сделать что-то. Это бесполезно. Потому что ты такой же упертый баран, как и я. «Потому что в тебе все еще слишком много человеческого» — хочется добавить, но Чонгук молчит. Всем известно, что людьми легко манипулировать, даже не применяя особую силу. Достаточно просто запретить что-либо делать, как этого захочется еще больше. Чонгук живет на свете очень давно, больше века. За век жизни он научился многим трюкам, которые вошли в его арсенал умений. Обвести вокруг пальца? Что ж, вот десять на выбор. Заговорить зубы? У него очень большой словарный запас. Обещать красивую смерть? Чонгук сможет составить собственный топ-лист с изощренными методами убийств. Любить вечность, как клянутся в церквях? У него есть вечность на то чтобы полюбить, любить и быть любимым. — А если я сделаю это сейчас? Если прямо сейчас пойду по кривой? — Тэхен быстрым движение усаживается Чонгуку на торс и с силой придавливает раскинутые в разные стороны локти к полу. Гук зашипел, зажмурился на секунду, кажется, Тэхен перестарался и передавил нерв. Ничего. Это не навредило ему. Ни капли. Кажется, Тэхен уже привык. Чон прижимает подбородок к грудной клетке, чтобы лучше видеть Тэхена. Тэхен смотрит в ответ. Глаза чуть сощурены, брови нахмурены. Чонгук всего на секунду видит, как в уголках глаз проявились черные вены, и тут же пропали. Голову держать в таком положении неудобно, но брюнет терпит, игнорирует саднящие чувство в шейных позвонках. — Рад, что ты понимаешь, что этот путь кривой. Это жульничество, — Чонгук выдавил из себя подобие улыбки, даже тихо хохотнул. Ким отпустил локти и сложил свои руки на животе Чонгука, и притих, даже дыхание его едва слышимо в абсолютной тишине. Тэхен остался неподвижен, не моргал, смотрел прямо в глаза. Он разрывает зрительный контакт и опускает взгляд на свои руки, что упирались Гуку в живот. Вот теперь стало страшно. Тэхен не смотрит на него. Не реагирует на легкие прикосновения к бедрам и крестцу. Чонгуку стало страшно не увидеть в глазах Тэхена блеск, тепло и чувства, когда тот их распахнет. Страшно увидеть вместо полюбившихся, горячо смотрящих, карих с черным обручем-окантовкой, лицезреть холодные и бесчувственные. Подавление чувств — это крайность, в которую может броситься вампир, когда совсем прижмет. Когда страшно умирать. Когда страшно, когда умирают другие. Когда страшно больно физически и душевно. Когда чувствовать больше не для кого. Когда тебя с человечностью больше ничего не связывает. Тогда-то и начинается забег по кривой. По кривой, с ямами, корягами и камнями на пути. Глаза Чонгука в ужасе заметались по аэмоциональному, бесчувственному лицу Тэхена. Страх окольцовывает его тело, и давит с нажимом. Чонгук пока что не понял, страх это выбивает у него весь воздух из легких или Тэхен, восседающий на его животе. Что если прямо сейчас в своем подсознании Ким Тэхен ищет заветный поворот в «не туда»? — Тэхен?! Тэхен, черт возьми! Чонгук подтягивается, сдвигает бездействующего Кима прямиком себе на пах и судорожно начинает трясти его плечи, пытаясь привести в чувства. Между их лицами считанные сантиметры, но Чон не ощущает чужого дыхания. Спустя секунды на Чонгука смотрят бездонно черные, нефтяные глаза. Они смотрят чересчур вызывающе, будто бросают вызов самому Сатане, распуская паучьи сети под глазами. И улыбка на лице слишком плутоватая, совершенно не свойственная Тэхену и его ребяческой натуре. Уголки губ настолько почернели, что стало было думать, там собралось все вселенское зло. Если Чонгук с Тэхеном настолько похожи, то, следовательно, Тэхен тоже будет безжалостно убивать, лишь потому, что человеческие жизни для него ничего не стоят? Он будет играться с ними, потому что люди в его руках будут тем, чем он захочет? Будет питаться и питать свое вампирское эго? Нет-нет-нет. Чонгук ни за что в это не поверит. Тэхен хороший. Тэхен поступал почти всегда правильно. Спасал друга, рискуя своей жизнью. Оставался совершенно без защиты рядом с обретшим покой Пак Чимином, и не боялся. Пережил обращение. Отлично справлялся со всеми трудностями. Тэхен не мог отказаться от человечности так просто. Тэхен не мог просто взять и отправиться в пешую прогулку по нескончаемой кривой, оставив Чонгука одного. Он не мог. — Тэ… Чонгук не в силах выдавить из себя что-то большее. Сердце болезненно сжимается в груди, когда Тэхен снова улыбается. Нет. Не улыбается — гадко лыбится, доводя Чонгука до края. Совсем чуть-чуть, один пинок, и он расстанется с рассудком, побежит за Тэхеном следом. Становиться невыносимо горько, гадко, мерзко от себя самого. Еще чуть-чуть и из глаз хлынут слезы, что дожидались своего часа за стеклянными иллюминаторами, плотно запечатанные герметиком. Гук всего на секунду прикрывает глаза, не выдерживая всего этого. Мечтает забыть то, что увидел секундами ранее. Гул в ушах настолько сильный, что застилает все посторонние звуки. Все превращается в белый шум. Но отчетливее всего слышится вода. Океан или море. Звуки бьющихся друг о друга волн. И собственное сердцебиение. Тук-тук-тук. Бум-бум-бум. Бах-бах-бах. — Ты что серьезно мне поверил? — слышит Чон. Он все еще может услышать звуки лениво набегающих волн, что с каждой миллисекундой слышны все тише, но если хорошо прислушаться и представить яркую картину, возможно услышать невозможное. Он как будто поднимается куда-то вверх, все выше и выше, пока не покидает планету и не остается совершенно один в бескрайнем космосе, без кислородного болона. Жизнь покинет его совсем скоро, он задохнется в вакууме, но вскоре воскреснет и это случится снова. Чонгук думает, что у него слуховые галлюцинации из-за нехватки кислорода. Кажется, он не дышит уже какое-то время. Потому что… что? — Что? Глаза Чонгука раскрываются так быстро, что даже неяркий свет слепит его на секунду. Перед ним обычный Ким Тэхен. Ким Тэхен, который улыбается нежно, приветливо и завораживающе. Ким Тэхен, который при желании может вскипятить твою кровь в лютый мороз одним только взглядом. Ким Тэхен, которого невозможно нарисовать масляными красками и другими красками, углем, карандашом или другими вещами, потому что это не будет Ким Тэхеном. Это будет жалкая копия, подделка, репродукция, что даже близко не стоят с оригиналом. Нормальный, не обычный Ким Тэхен сейчас прыскает от смеха. Смеется он красиво. Чонгук бы даже сказал идеально. — Это все еще я, Чонгук-и, — пищит Ким, когда его сдавливают в объятьях. А он вовсе не против, даже если прямо сейчас ему придется опробовать ускоренную регенерацию из-за объятий Чона. Он совсем не против попробовать заживить себе сломанные ребра, но Чонгук останавливается. Отодвигает на несколько сантиметров, смотрит в глаза, держит за подбородок. А потом целует. Тэхену кажется, что так отчаянно Чонгук никогда не целовал его. Ему кажется, что Чонгук слетел с катушек и не может перестать целовать его. Тэхену кажется, будто Чонгук пытается высосать из него душу через губы за такие шутки. Тэхену кажется, будто Чонгук не отпустит его никогда, будет целовать вечность напролет. Но он и не против. — За что ты достался мне такой? — шепчет в тэхеновы губы Чонгук, пытаясь насытиться кислородом. Тэхен перед ним такой неописуемый, готовый на все, на все, что предложит ему Чонгук. Он заберет это без остатка и будет хранить вечность у себя под сердцем. — За все твои грехи, — насмешливо отвечает Тэхен и тыкается прохладным носом в шею брюнета. — Грешить круто, — губы Чонгука расплываются в довольной ухмылке, которую хрен сотрешь с лица, а после чмокает Тэхена в висок. Повисло молчание. Тэхен старался прижиматься к Чонгуку все теснее и теснее, Чонгук же обнимал его со всей любовью и заботой, которая мечтала вырваться на свободу. — Ты все еще должен мне желание, куколка. Тэхен едва слышно хохочет и трется щекой о плечо брюнета. — И чего же ты желаешь, Чонгук? — Ким отодвигается, чтобы рассматривать лицо Чонгука, когда тот в смятении будет придумывать, что же ему загадать. Тэхен думает, что снова увидит «Чон-шок», когда Гук начнет перебирать все возможные и невозможные варианты. Но этого не происходит. Чонгук отвечает почти сразу, и скорее всего он обдумал это уже очень давно. — Никогда не оставляй меня. Это все, чего я желаю. — Никогда-никогда? — хихикает Тэхен. — Никогда-никогда. Чонгук снова целует Тэхена в висок. Целует бережно, будто боится навредить. Но Тэхену теперь сложно навредить. Это еще одна вещь, к которой нужно привыкать. Через какое-то время Тэхен закопошился и поднялся на ноги. Чонгук промычал, когда тот поднимался. Все тело будто одеревенело. Он встал, выпрямил спину, и вытянул руки вдоль тела. Про себя даже усмехнулся, что похож на деревянного солдатика с которыми так любил играть в детстве. По правде, игрушки в девятнадцатом веки не отличались оригинальностью. У девочек — тряпичные, фарфоровые и фарфорово-тряпичные куклы, те, кто были при деньгах, имели миниатюрные чайные сервизы и резные деревянные кукольные дома, изготовленные вручную и на заказ. Мальчикам же доставалось куда меньше радостей. Одинаковые деревянные солдаты, деревянные лошади как под копирку и конечно же кареты, которые предстояло еще собрать. Гордостью чонгуковой коллекции был один деревянный конь, единственный, который был одним в своем роде. Его вырезал Хосок для младшего братишки и вручил его в подарок на восьмилетие. Чонгук берег того коня, это была самая ценная вещь для него. Если отец позволял, Чонгук мог раскрасить новенькие фигурки красками, а если нет, то приходилось включать воображение. Тут всегда был готов подсобить Хосок. Он любил играть с Чонгуком в детстве, хоть отец и запрещал возиться с детьми. Не мужское это дело. Для этого в доме были женщины. Чонгук подбирает с пола стопку фотографий и любуется. Тэхен тут такой крошечный, с надутыми щеками и горящими от вспышки глазами. Чонгук улыбается Тэхену с фотографии и стремится найти взглядом настоящего. Он сидит на кровати и пилит взглядом стену. На лице едва заметная грустная улыбка. — Я знаю, что поможет почувствовать себя лучше, — говорит Чонгук, подходя ближе. Он откладывает стопку фотографий на тумбочку, где давным-давно остыл крепкий чай для Тэхена и черный кофе для Чонгука. Он тянет Тэхена к выходу из спальни, совершенно не реагируя на его недовольное мычание. Чонгук посмеивался, сравнивая его с ленивым бычком, что когда-то полюбился ему в детстве. Дверь спальни громко хлопнула, а само помещение осталось безлюдным внутри.

***

      Юнги тихонько завывает себе под нос слова песни, делая маленькие шаги и качая бедрами. Он, пританцовывая, передвигался по коридору второго этажа, направляясь к спальне, в которой проводит больше всего времени. Раньше он делил эту спальню с Хосоком, но с недавних пор они больше не спят вместе. Во всех смыслах. Юнги мало что помнил из того вечера, да и вообще, голова его была набита щебнем. И как он умудрился связывать слова в предложения и разговаривать с Хосоком? Пить тогда все-таки не стоило. Он отлично помнил, как Хосок копался в его волосах и мурлыкал какие-то нежности, убаюкивая Юнги. Мин отлично помнил, что лежали они в одной кровати, помнил, как терял связь с реальностью, проваливаясь в сон. Но проснулся он один. Хосока дома уже не было. Раньше такого не было. Вечно улыбающийся Чон Хосок всегда по утрам будил вечно хмурого Мин Юнги. Хосок приходил домой только ночевать, тихо прокрадываясь в соседнюю спальню в промежутке между двумя и тремя часами ночи, когда абсолютно все в доме спали. Кроме Юнги. Он слушал очень внимательно, как Хосок подходил к его двери, прислушиваясь к сонному дыханию Мина, а после точно также тихо уходил в последнюю свободную в доме спальню. Юнги мучается бессонницей уже две ночи со дня разговора. Гадает, где же может пропадать Хоуп целый день? Или он просто избегает Юнги? Черт его знает. Мин открывает дверь в спальню, и на ощупь находит выключатель слева. Комнату стала подсвечивать настенная бра у кровати. Юнги проверял, такие есть во всех комнатах второго этажа, поскольку проводка одинаковая. Чуть качнув головой, брюнет стряхивает с себя хандру. На дворе глубокая ночь. Чонгука с Тэхеном совсем не слышно. Они вернулись около двух часов назад в компании двух картонных коробок, и скрылись в спальне. С того момента, он видел, весело шагающего в сторону кухни, Чонгука, а затем поднимающегося по лестнице в двумя кружками в руках. Хосок еще не объявлялся. Интересно, думает ли Хосок о Юнги сейчас? Неужели Хоуп совсем не думает о том, что Мин может переживать за него? Придурок. Юнги думал, что после разговора с Хосоком ему станет легче. Но легче не стало. Если раньше совесть его грызла только за то, что он поступает не очень честно по отношению к Намджуну, то сейчас к общему списку переживаний добавился и Чон Хосок. Он злится? Обижен? Чувствует себя так же дермово как и Юнги? Как бы дермово Юнги не чувствовал себя сейчас, он знает что со временем все станет лучше. Или просто появятся проблемы куда значительнее, и на мелкие переживания, вроде тех, где же шляется Чон Хосок, просто не остается сил и времени. Так бывает всегда. Юнги привык. Узнать бы сейчас местонахождение одного рыжеволосого вампира, и отвесить ему пару десятков подзатыльников, чтоб неповадно было. Юнги хоть и не испытывает проблем со здоровьем, но он уже не так молод душой, и всякого рода переживания делают из него эмоционально нестабильную личность. Найти бы сейчас проклятого Чон Хосока и обнять. Хосок наверняка затаил обиду, наверняка напивается в кампании сомнительных персон… Стоп. Чон Хосоку сто сорок шесть лет, с какой радости Юнги должен переживать за него? Хосок большой мальчик, который сам может решить с кем ему стоит общаться, а кого стоит остерегаться. Хосок сильный, и может постоять за себя в случаи чего… Юнги пытается обмануть самого себя. Да, Чон взрослый, мужественный, сексуальный мужчина, который способен на многое. Но ссать прямо так и не научился. К черту все эти мысли посылает Юнги, и с разбегу запрыгивает на постель. Он тянется на темно-сером покрывале, утыкаясь носом в подушки, шарит под ними руками и вдруг что-то находит. Юн хмурится, потому что это «что-то» больно кольнуло в ладонь. Уже нормально сев на матраце, Мин отодвигает подушки в сторону, и под той, на которой обычно спал Хосок, видит конверт. Казалось бы, мрачнее Юнги уже и быть не может, но оказалось, что очень даже может. Он поджимает губы, заламывает брови и дышит чаще через нос. Волнение — это именно то чувство, которое захлестнуло подобно цунами Юнги с головой, стоило ему увидеть желтоватый конверт. Затем волнение покорил страх. Что же находится в конверте? Кто мог подложить его под подушку? Нет, Юнги ни сколечко не пугал тот факт, что в дом могли ворваться грабители. Ему абсолютно нечего и некого боятся. Да и кто вообще в здравом уме полезет в дом, который находится в лесной глуши? Юнги рациональный человек, и он бы точно не полез в этот дом. Даже если бы свет в окнах горел, дом выглядел уныло и заброшенно. В этом и был его шарм. Но многих, слишком многих, это отталкивало. Так что же там внутри? Юнги понятия не имеет. На свой страх и риск тянет к бумаге руки. Конверт оказался совсем тоненьким. Покрутив его руках, он не заметил ничего примечательного, не было ни марок, ни красивых оттисков, ни имени отправителя. Зато было его имя. Большими буквами, в углу конверта было написано: «Для Мин Юнги». Что ж, теперь хотя бы известно, что конверт нашел своего получателя. Юнги нетерпеливо облизывает губы и вскрывает конверт. Поддался он к слову не с первого раза, либо Юнги просто растерял сноровку. Бумажные письма сейчас мало кто отправляет. Это дорого и долго. Мин долго шуршит бумагой перед тем как вытащить из конверта свернутый лист бумаги. Шустро обтерев вспотевшие ладони, Юнги не медля ни секунды, разворачивает лист и принимается вглядываться в него. Множество букв складывались в слова, а те в свою очередь в предложения. Лист был исписан почти полностью, неаккуратным, резким почерком Чон Хосока. Юнги много раз сравнивал письменность братьев Чон, стремясь найти родство. Безуспешно. Чонгук будто обучался у самого лучшего учителя своего времени выводить идеальные буквы с каллиграфическими завитками. Хосока же будто кухарка писать учила. Буквы временами были совсем неразборчивы, поэтому додумывать, что же там хотел написать Чон Хосок, приходилось самому. Юнги встречались зачеркнутые слова, а то и целые предложения — Хоуп, наверное, просто не хотел переписывать по десять раз, поэтому оставил эту мазню. Но вместо того чтобы огорчиться, Мин нашел это очень милым. То, что Хосок вложил чувства в написание письма, и если ему что-то внезапно переставало нравиться — безжалостно зачеркивал. Юнги выдыхает, прикрывает глаза, успокаивает разбушевавшиеся мысли и настраивает себя на чтение. «Привет, дорогуша! — пишет Хосок, и Юнги невольно улыбается, потому что смог воспроизвести у себя в голове приветствие голосом Чона. — С тяжелым сердцем вынужден сообщить, что я трус. Если ты читаешь это письмо, то вероятно, я уже жду посадку на самолет, держа в руках паспорт и посадочный талон. Я лечу покорять Америку! — Юнги изогнул бровь и перечитал текст еще раз. Хосок что? Хосок где? — В этом письме я хочу рассказать тебе о том, что не смог сказать лично. Потому что я жалкий трус! Я два дня пытался связаться с одним старым другом, но у меня ничего не вышло. Поэтому я принял решение наведаться к нему в гости лично. Прости, что не рассказал ничего, это было мне не по силам.» — Мин отрывает глаза от листа, и смотрит куда-то в ворох подушек, что буквально несколько минут лежали аккуратно. Сейчас складывается впечатление, что этими подушками сражались за честь и достоинство. Был небольшой отступ, около двух сантиметров. Дальше Хосок пишет с красной строки, и Юнги невольно пытается представить то, как Чон читал бы ему лично. «В наш последний разговор я упомянул, что у меня есть человек, который мне нравится и что я сделаю все, чтобы сделать его счастливым. Мин Юнги, я влюблен в тебя с августа 1972 года. Это неимоверно много, ты знаешь об этом? Тогда в семьдесят втором, ты не любил никого и не позволял любить себя, поэтому я глушил это чувство так долго, как только мог. Но потом зимой восемьдесят восьмого у тебя появился курортный роман с оборотнем, который по твоим словам перерос в настоящую любовь. И тогда мне было больно. Потому что ты никогда не любил интрижки на одну ночь, а от Чонгука я узнал, кажется в июне, что вы вместе несколько месяцев. Да, дорогуша, ты не раз ранил мое сердце, но я все еще любил тебя.» — далее Юнги не смог разобрать несколько предложений. Они были полностью перечеркнуты, не удалось разобрать ни слова. Оставалось надеяться, что ничего важного он не упустил. — «…И я опять затаил свою любовь. Было не просто. Особенно когда ты расстался с Субином, и разочаровался в любви. Я видел, как ты мучился, наблюдал за этим годами, но в тайне верил, что это к лучшему, что через время, когда ты оправишься, у меня появится шанс. Года летели как ласточки, Юнги, а мои чувства все так же полыхали. Оборотень умер. Ты был убит горем и бурбоном. У меня был шанс. И я, черт возьми, упустил его, представляешь? Мне не хватило смелости сказать о том, что я люблю тебя уже сорок восемь лет!» — Мин в ужасе округляет глаза, представляя насколько несладко пришлось Хоупу. Самое нелепое в этой ситуации то, что Юнги ничего не замечал. Или просто не хотел замечать. Сил продолжать читать становиться все меньше и меньше. Глаза Юнги наполняются слезами непонятно почему. Плакать и правда хочется. Но это не первостепенное желание. Хочется удариться головой о стену и потерять сознание, это ничего не решит, но по крайней мере, Юнги сможет поспать пару часов. У Мина болит голова, душа и сердце. Болят глаза он того, что он их жмурит, в попытках не выпустить слезы. Но судя по всему, у Юнги всегда были наклонности к мазохизму, потому, что он отрывает глаза, смаргивает влагу и продолжает читать. «Каждый раз, когда я спрашивал: «ты хочешь меня?» я никогда не имел это в виду. Я всегда хотел спросить: «хочешь ли ты просыпаться со мной по утрам всю оставшуюся вечность?» или «ты хочешь забрать меня всего без остатка?» или «хочешь мое сердце?». Этих «хочешь» было так много, что, наверное, мне стоило вести записи, чтобы когда-нибудь показать их тебе, но я не делал этого. Потому что боялся. И мне до сих пор страшно. Но я уже сказал это. Знаешь, Юнги, я ведь никогда даже не трахал тебя толком, я всегда только любил. Любил настолько сильно, что ты задыхался в моих объятьях. И это было самое лучшее, что случалось со мной за почти сто пятьдесят лет моей жизни!» — Хосок опять перечеркнул несколько предложений. Юнги начинает это раздражать. — «Юнги, я ждал этого момента долгих сорок восемь лет. Ждал с таким нетерпением, что сейчас буквально взрываюсь от эмоций. Мин Юнги, ты в курсе, что я люблю тебя? Нет? Тогда запомни это на всю свою вечность! Чертов Чон Хосок любит тебя!» — брюнет с трудом видит текст. Он расплывается перед глазами, но Юнги боится подносить слишком близко к лицу лист, вдруг зальет слезами? Каким нужно быть глупцом чтобы не замечать, что тебя любят настолько сильно? Юнги полный и непроходимый глупец. И, судя по всему, еще и слепец, потому что не видел любовь Чон Хосока целых сорок восемь лет. Был небольшой отступ. Снова. «Мой номер телефона отныне недоступен. Не пытайся найти меня. Но не отчаивайся, наш мир настолько тесен, что я уверен, мы встретимся уже через пять лет в супермаркете. Мин Юнги, я трус, который безумно любит тебя. Трус, который от всей души (или что там от нее осталось) желает, чтобы ты был счастлив, пусть и не со мной. Просто постарайся ради меня, дорогуша, быть самым счастливым, хорошо? С любовью, Трижды Проклятый Чон Хосок».

***

      Ночной лес завораживает Тэхена. Он смотрит на него долго и все никак не может налюбоваться. Ночь стала его манить, ночью стало легче дышать. Смотря на мирно спящий лес и всех его обитателей, Тэхену становиться спокойно. Он вглядывается в непроглядную тьму, изучает одинаковые на первый взгляд деревья. Но вскоре ему наскучили эти виды и Ким прикрывает глаза. Лес оказался не таким уж тихим. Хотя обычный человек, скорее всего бы не смог услышать и половины звуков, что открылись Тэхену. Ночная птаха — сова или филин, Тэхен не умеет их различать, хотя готов поспорить, что Чонгук умеет, ухает где-то далеко и высоко над землей. Множество шорохом и писков, издаваемых мелкими и не очень грызунами, Тэхен смог расслышать не сразу, они теряются на фоне голоса леса. Лес определенно имеет голос. Он может шептать, что-то неясное опавшей листвой на своем лесном, может щекотать кожу шкодливым ветерком, может накричать, используя отскакивающие от деревьев эхо. Тэхен теряется во времени и уже не в силах сказать как долго он стоит вот так, ничего не делая. Но ничего не делать ему по вкусу. Чонгук вырастает откуда-то сбоку и пытается подцепить пальцы Тэхена своими. Кончики его пальцев неизменно холодные, но Тэхену это нравиться. Холодные прикосновение ощущаются нереально горячими, особенно когда Чонгук трогает его голое тело. Тэхен и представить не мог, что ему будет настолько сильно это нравиться. До дрожи в коленях, до закатывающихся в удовольствии глаз, до ярких салютов под закрытыми веками. Тэхен смотрит на их переплетенные пальцы долго и пристально, как будто пытается запомнить все изгибы, чтобы позже воссоздать в памяти клубок из пальцев и возможно попытаться изобразить это на бумаге. Но вероятность того что у него это получится очень мала, ведь рисовать Тэхен никогда не умел, и, честно говоря, даже не пробовал. Разглядывая их руки, Тэхен и не замечает того как ноги начали двигаться — Чонгук потянул его вперед, в лес. Они шли неторопливо, никуда не спеша, будто прогуливались. И Тэхену это, опять же, нравиться. Шли они по тропинке впотьмах, приблизительно пятнадцать минут, шурша сухой листвой под ногами. Но вскоре, Чонгук свернул с дорожки и, огибая голые стволы деревьев, повел Тэхен в неизвестность. Это должно пугать, должно заставлять нервничать и покрываться лоб испариной. Но всего этого не происходит. Чонгук определенно знает, что делает и куда идет, поэтому тянет Тэхена следом. Он определенно знает этот лес как свои пять пальцев, и заплутать не сможет — всегда отыщет дорогу к дому. Тэхен полностью ему доверяет. Во всем. Доверяет свою жизнь (или то, что он имеет сейчас), свое сердце, свое тело и мысли. И как бы забавно это не звучало, Тэхен верит в то, что Чонгук доверяет ему всецело тоже. Или ему есть что скрывать? Тэхен хочет верить, что нет. Чонгук еще ни разу не дал повода усомниться в себе. Минутами позже, когда Ким как из воды вынырнувши, оглядывается по сторонам, он замечает, что они приближаются к знакомой ему поляне. Тэхен продолжает рассматривать местность, заглядывает Чонгуку за спину, и замечает, что под боком Чон несет картонную коробку. Тэхен удивляется, задается множеством вопросов, но знает, что так нужно. Чонгук не просто так несет ее уже на протяжении стольких минут. Вскоре они выходят на поляну. Тэхен узнает эти вековые деревья, молоденькие кустарники, что сбросили почти всю листву. Тэхену опять они показались скучными и непримечательными. Он уверен, что летом тут куда красивее. Когда деревья и кусты пестрят яркой зеленью, а ночь совсем светлая и не холодная. Тэхену захочется увидеть этот летний лес вживую, а не в своих фантазиях. Когда Чонгук ставит коробку на землю, Тэхен заостряет на ней все внимание, и с нетерпением хочет увидеть что же там внутри. Тело пронизывает непонятная детская радость от предвкушения чего-то грандиозного, спрятанного в это обыкновенной коробке. Тэхен не ждет того, что Чонгук сотворит чудо и достанет из коробки какую-нибудь зверушку, как фокусник кролика из шляпы, вовсе нет, хотя было бы чудно. Но там определенно должно быть то, зачем они пришли в эту глушь. — Что там? — Тэхен не выдержал и попытался узнать больше о загадочной коробке, кивнув на нее. Чонгук расслабленно улыбнулся и поднял голову к небу. Оно черное и занавешено мрачными тучами. Ведущая передачи про погоду сказала, что будет снег. Много снега. И Тэхен возможно обрадовался бы снегу как маленький, ведь обычно снег выпадал только к рождеству и его дню рождению, но в этом году праздновать, ни тот, ни другой праздник, желания нет. Это были семейные праздники. — То, что поможет тебе почувствовать себя лучше, — как только Гук оторвал взгляд от ночного неба, он посмотрел сперва на коробку, а затем на Тэхена. Зрительный контакт они поддерживали не больше десяти секунд, но за эти несчастные десять секунд, Чонгук донес до Тэхена больше чем за всю их пешую прогулку. Чонгук никогда не был многословен. Он предпочитал молчать, если сказать ему было нечего. Тэхен думает, что это повелось с раннего детства, и дело все в воспитании. Но если, не приведи Господь, кто-то тявкнет в его сторону что-нибудь лишнее, он легко сможет поставить на место этого наглеца. Чонгук не станет попросту рассыпаться угрозами, но если, не дай Бог, до этого дошло — беды не миновать. Гук обязательно приведет в действие все сказанное им, и Тэхен уверен, что это тоже повелось с детства. Ведь в те времена, когда Чонгук был юн, необходимо было держать обещания, какие бы они не были? «Это не так страшно, как ты думаешь, Тэхен»; «Все обязательно будет лучше, Тэхен»; «Многие проходят через это, и это нормально чувствовать себя так, Тэхен»; «Я рядом, и ни за что не уйду. Потому что я знаю, что нужен тебе, Тэхен» — говорили чонгуковы глаза. Тэхен тепло улыбается, но на душе так неспокойно последних несколько часов, скорее всего, его улыбка выглядела печальной. Но Чонгуку она нравиться и печальной и веселой. Потому что ему нравиться Тэхен и все, что связано с ним. Тэхен грустит? Чонгук не даст ему хандрить в одиночку. Тэхен радуется? Чонгук будет радоваться вместе с ним. Тэхен. Тэхен. Тэхен. Он занимает все больше места в голове и оставляет все меньше пространства для посторонних мыслей. Но Чонгуку абсолютно не хочется иметь в голове мысли, которые даже косвенно не сводятся к Тэхену. А зачем? Зачем думать о чем-то, что не является частью твоего мира? Тэхен для него целый мир. Чонгук нагибается к коробке с невероятной грацией, как гимнаст или танцор. Ноги и спина остаются прямыми, даже в тот момент, когда он достает со дна коробки нечто. Тэхен затаил дыхание, веруя в то, что прямо сейчас из коробки Чонгук вынет милого и пушистого зайчонка, который мирно уснет в его ладошке — настолько крохотным он виделся Тэхену в мечтах. Но вместо пушистого грызуна, из коробки Чонгук достает что-то непонятное, что-то, что имеет круглую форму и выглядит как толстый кусок белого картона в ночи. Гук подходит ближе, и белый кусок картона круглой формы множится надвое. Тэхен непонимающе уставился на вещь, что стал протягивать ему Чонгук, но как только она оказалась у него в руках, осознание стукнуло прямо в лоб, промеж глаз. И как он сразу не догадался? Тонкая и нежная бархатистая бумага зашелестела в руках, когда Тэхен вслед за Чонгуком принялся разворачивать ее бережно, чтобы не порвать. Пальцы нащупали тонкий каркас из деревянных палочек, несколько прочных ниточек-проволок и небольшую горелку из хлопчатобумажной ткани. У Тэхена в руках оказался белый фонарик, имеющий форму купола, работающий по принципу Монгольфьера. Тэхен заулыбался как дитя малое, видя точно такую же улыбку у Чонгука. В руках у него был идентичный фонарик. — Фонарики? Серьезно? — хохочет Ким. Его плечи затряслись, и разложенный в руках фонарик тоже. — Это китайские горящие фонарики — символ отпущения прошлого, — поведал Гук и стал рыться в карманах куртки. Спустя пару секунд в его руке показалась черная зажигалка. — Все очень просто: нужно поджечь горелку, рассказать о том, что хочешь отпустить. Как будто речь на похоронах произносишь, представь, что прямо сейчас у нас похороны прошлого, — Тэхен не понял, к чему было это пояснение, но видимо так было задумано. — А затем, когда почувствуешь, что готов отпустить — отпускай. Зажигалка слишком громко чиркнула в оглушающей своей тишиной ночи. Появилось рыжеватое пламя, что на миг осветило лицо Чонгука, выполнило свое предназначение — подожгло горелку, и потухло. Теперь лицо Чонгука освещал небольшой огонек, разгорающийся внутри фонаря. — Я давно не человек, и порой совсем не замечаю того, что поступаю с людьми очень жестоко, — Чонгук самозабвенно пялился на пламя, рассказывая все как исповедь. — Мне жаль всех тех людей, которых я убил, и которых заставил убивать для моего развлечения, — он почти облегченно выдохнул или наоборот набрал воздуха побольше чтобы продолжить говорить с новой силой, Тэхен это упустил из виду, был заворожен тем, как быстро двигались губы Чона, когда тот говорил. — Чимин, он, не заслуживал всего того, что пережил. Он должен был тихо уйти из жизни, завянуть как прекрасный цветок, а не продолжать искать меня. Когда я отнял у него жизнь, я проявил милосердие, потому что эта жизнь ему не подходила, это был уже не Пак Чимин, — голос Чонгука стал низок и приобрел грустный оттенок. Тэхена пробила дрожь от его слов. Он знал Чимина несколько часов, и будь у него возможность, он бы обязательно захотел познакомиться с ним при других обстоятельствах. — Этот фонарик я отпущу в память Пак Чимина и тех людей кому я навредил. Губы Чонгука тронула легкая улыбка, а его пальцы медленно исчезли с деревянного каркаса фонаря. Надутый горячим воздухом китайский фонарик больше ничего не удерживало на месте, и он на радостях, мерно стал плыть по воздуху, поднимаясь все выше и выше. Тэхен задрал голову, наблюдая, как огонек внутри фонарика подсвечивает голые ветки деревьев, лавируя меж них. Тепло разливается в груди, и кажется, что тепло от этого фонаря все еще согревает его. Чонгук протянул Тэхену зажигалку, и засунул руки в карманы. Тэхен чиркнул колесиком огнива на пробу пару раз, на секунду подсвечивая лицо маленьким огоньком. Чирк-чирк. Тэхен опасливо подносит зажигалку к горелке и спустя мгновенье она загорается. От фонаря стало светло, и в радиусе одного метра стало видать все как днем. От него исходило тепло, Тэхен любит тепло, хоть ему теперь и не холодно. — Я не знал Чимина, но думаю, он был хорошим, потому что ты любил его, — Ким опускает глаза на свои руки, что крепко вцепились в деревянный каркас фонаря. Фонарик медленно надувался, словно воздушный шарик, становясь похожим на большое, мягкое и теплое облачко. Такое облачко бы не приняли в стае суровых туч, его бы забили грозами да молниями и сжили с лица земли. Прямо как у людей. — Мне будет очень тяжело свыкнуться с мыслью, что я практически сирота. Мой отец погиб. Моя мама думает, что я погиб вместе с ним. У меня остался только ты, Чонгук, — глубокий вдох и Тэхен полон смелости посмотреть Гуку в глаза. Они искрятся чувствами — любовью, нежностью, диким желанием, горестью и смирением. Губы Чонгука изогнуты в кривоватой и нелепой улыбке, которую Тэхен безумно любит. Он растерян, и растерянная улыбка Чон Чонгука входит в личный список Ким Тэхена «Самых красивых улыбок Чон Чонгука» — Этот фонарик я отпущу в память Пак Чимина, моего отца Ким Сыльги и… — Тэхен делает вдох-выдох, смачно прикусывает нижнюю губу и говорит: — Меня. Я был не лучшим человеком и многое не успел сделать до своей смерти, совершал ошибки, и не думаю, что смогу стать хорошим сейчас, но чтобы не произошло, я буду стараться. С этим фонариком я отпущу свое прошлое и буду двигаться только вперед. На этих словах он снова смотрит Чонгуку в глаза, ищет там одобрение. Но не находит его. Вместо него была поддержка, сочувствие и непреодолимая любовь, которую передать словами просто невозможно. Чонгук может сравнить любовь к Тэхену с потребностью в кислороде — без него невозможно существовать. Тэхен же может сравнить то, как ощущается любовь Чонгука с погружением в болото. Выплыть уже невозможно, да и не хочется если честно. В болоте любви Чон Чонгука можно тонуть целую вечность, и он собирается это делать. Пальцы Тэхена разжимаются, и фонарик выпорхнул из его рук. Он поднимается вверх на пару метров, и начинает лететь вбок, маневрируя между тонких и не очень деревьев, освещая все вокруг себя. Тэ смотрит фонарику вслед, он совсем не торопиться теряться из виду, настолько медлителен, что Киму быстро надоедает смотреть на движущийся огонек, и он смотрит на Чонгука. В волосах Чонгука что-то блеснуло. Пошел снег. Глаза Чонгука, подобно огоньку, тоже горят. Тэхен смотрит на маленькие огонечки и сгорает до пепла, в груди полыхает чуть ли не адское пламя, испепеляющее все на своем пути, и оставляя место только обнаженной душе — берите кому нужно, забирайте все, не оставляйте ничего. Но Чонгук не берет ничего из предложенного, вместо этого сокращает расстояние между ними и кладет руку Тэхену на щеку. Она кажется Тэхену непостижимо холодной, словно создана из снега и льда, а не из плоти. Тэхену мерещится это еще несколько секунд, пока он не привыкает к этому будоражащему и трепетному прикосновению. Чонгук улыбается Тэхену так нежно и в то же время лукаво, будто смотря на Тэхена, он вспомнил нечто приятное. В его глазах отражался отдаляющийся китайский фонарик, который уже превратился в миллиметровую точку, а губы не переставали демонстрировать прекраснейшую улыбку. Самую любимую Тэхена. — У тебя будет целая вечность на работу над ошибками. Тэхен хихикает, щурит глаза, улыбается столь мягко и ласково, что Чонгуку хочется вознестись до небес, ведь у него тоже есть личный список «Самых красивых улыбок Ким Тэхена». Но, по правде говоря, они все красивые.