Шесть Искусств

Разве он так много просил? Мир, какого чёрта? Последнее предложение вытеснило всяческие мысли из головы Ван Ибо еще несколько недель назад, и с тех пор вертелось в пустой черепушке, как труселя в стиральной машине. Он слушал мир и не верил ушам. Смотрел — и не верил глазам. Ходил по мощеным дорожкам и еле чувствовал ноги. Вдыхал горный воздух полной грудью и все еще пытался отыскать в нем давно привычные нотки городских выхлопов. «А фиг мне, да?» Для шутки это было очень не смешно. Мир, какого… Стоп. Нет. Хватит. Ибо встряхнул головой и продолжил прогулку, стараясь не обращать внимания на косые взгляды адептов. Да-да, именно адептов. Что еще лучше — ордена Гу Су Лань. Как он там очутился? Да вот так! Прикорнул в свой день рождения после съемок, мечтая перед сном о настоящем, полноценном отдыхе. Проснулся здесь. На лужайке. В окружении кучки перепуганных заклинателей. Поначалу парень решил, что съемочная группа просто разыгрывает его, но когда встретил самого себя с длинными волосами, лобной лентой и в клановых одеждах (двойник, видать, пришел разобраться в причинах переполоха), он просто культурно офигел. А уж как понял, что все это вполне настоящее — запаниковал. Пытающегося сбежать (ну и куда бежишь? Куда? Тут хоть все хари знакомые, мало тебе проблем, Ван Ибо?) юношу ловили всем орденом. Но тогда заклинатели не подозревали, что поймать его — меньшая из грядущих проблем. Понять его, как оказалось, было куда труднее. — Никогда не слышал этого наречия, — поглаживал бороду Лань Цижэнь, сидя перед двумя Нефритами и одним айдолом. Стоит сказать, картина была поразительной. А контраст и того хлеще, ведь пока Лань Ванцзи был подобен натянутой струне, Ибо скрестил ноги по-турецки, ссутулился и подпер щеку кулаком. «Наречия», — фыркнул мысленно Ибо. Умом-то он сознавал, что древний китайский отличается от современного, но это не мешало ему дуться на весь белый свет и совершенно этого не скрывать. От Ванцзи уже прямо фонило неодобрением, но лицо как было беспристрастным, так и осталось. — Откуда ты? — произнес Цижэнь медленно и отчетливо, как будто со слабоумным разговаривал. Ибо, не таясь, назвал родной город родным языком. Все равно знал, что толку не будет. Старый учитель от такого ответа только пуще озадачился, но затем, наконец, обратил внимание на позу пришельца. — Сутулить спину запрещено. Сядь нормально. Ибо сделал вид, что не понял. Старшие Лани ему поверили, Ванзци очень красноречиво покосился. Ибо нахмурился. — Чего? Тот, кажись, прикидывал, стоит ли опускаться до разговоров с этим смердом. — Выпрямься. Это непочтительно. — Знаю я про ваши три тысячи правил, не думаешь же ты, что я стану их учить? — Ибо не заметил, как Сичэнь переглядывается с дядей. Насколько они знали, ни о каких правилах пришельцу пока не сообщали. — Черт. Ладно. Вы ведь вроде как заклинатели? Такая штука как талисман перемещения действительно существует? Так вот, меня тоже переместило, но из другой реальности. Там у меня своя прекрасная жизнь, я не собираюсь тут оставаться. Понимаете? Старшие снова переглянулись, и в итоге разговор продлился несколько часов. Ибо разъяснил свою позицию, как мог: не хотят Третьего Нефрита в своих рядах, так пускай думают, как выпроводить его обратно. А потом честно предупредил, что правил придерживаться не намерен. Но скрытая угроза не помогла: заклинатели как не знали, что делать с его «проблемой», так не знали и дальше, и остался Ван Ибо в ордене с тремя тысячами правил, резко начав сочувствовать Вэй Усяню. То не делай, туда не ходи, там не дыши. Тьфу! А он-то думал, что больше запретов, чем у айдолов, не бывает. Ага. Стоп. Айдолов? Айдолов! Точно же! Как он мог забыть?! — Зачем тебе? — флегматично поинтересовался Ванцзи, когда Ибо однажды ввалился в его покои с просьбой показать какое-нибудь уединенное место, «где я никому не смогу помешать». Да, Ибо класть хотел на эти правила, ведь был не в настроении лебезить перед заклинателями так же, как они друг перед другом. Его нервов едва хватало на то, чтобы адаптироваться к новому миру и мысли, что в нем, возможно, придется остаться до конца дней. Но в то же время он не горел желанием испытать на своей шкуре местные наказания, так что приходилось вертеться. — Позаниматься физическими упражнениями. — Зачем тебе для этого уединяться? — Если я приду с ними на тренировочный полигон, твои соклановцы в обморок попадают. Лань Ванцзи сощурился: — Бесстыдство. — Эй-эй, ты о чем таком там подумал? И это ещё праведный Второй Нефрит Гу Су Лань! — возмутился Ибо сразу же, как догнал, в чем его обвиняют. Ванцзи красноречиво отвернулся. — Погодь. Ладно, я покажу тебе, что имею в виду. Но ты должен пообещать хотя бы попытаться принять мою культуру. Идёт? Близнец все еще косился с подозрением, но что-то для себя решил и кивнул, и тем же вечером проводил парня куда-то в самое сердце Облачных Глубин. Это была лужайка в бамбуковом лесу, похожим как на остальные местные локации, так и на место, где экранный Лань Ванцзи держал ораву кроликов. Настоящий Ванцзи не сказал ни слова и просто остановился на небольшом возвышении, пока Ибо обходил поляну вдоль и поперек, притопывал ногами и что-то говорил себе под нос. — Что ты делаешь? — не выдержал, наконец, заклинатель. — Ищу самое ровное место, чтобы не подвернуть ногу и не навернуться в кусты, — был ответ. — Хм. Пожалуй, тут сойдет. — Для чего? — Для танца, — Ибо прямо посмотрел в глаза своему двойнику, ожидая его реакции. На лице того не дрогнул ни один мускул, но какая-то эмоция промелькнула явно — жаль, Ибо не умел различать их на собственном же лице с тем же успехом, что и Лань Сичэнь. — В твоей реальности не бывает танцующих мужчин? — Бывают. Но я не видел. — В театре? Кивок. И настороженность во взгляде, такая явная, что и гадать не приходится. — Кажется, ты уже понял, — повел Ибо дальше, и, чтобы не терять время попусту, принялся разминаться, — что наши реальности такие же разные, как мы с тобой. И то, что мои танцы — не то, что ты себе когда-либо представлял. Если представлял. Ноль реакции. Ибо улыбнулся той самой кривоватой сценической улыбкой, которая доводила фанаток в зале до обморока, и отвернулся, сосредотачиваясь. В голове его уже начинала играть музыка. — Черт. Жаль, что зеркала нет. Никогда не делал этого в таких одеждах. Ладони отбили ритм, глаза закрылись, и тело парня зажило своей жизнью, кожей чувствуя пристальный взгляд на спине. Это было иначе, чем с фанатками, коллегами, подтанцовкой. Они были простыми смертными, а Ванцзи — заклинателем с недюжинной внутренней силой. Ибо впервые смог ее почувствовать. Ванцзи тем временем жадно ловил каждое движение двойника, и ни одному из них не мог дать определения. Его словарный запас на это не годился. Красиво? Грубо? Резко? Плавно? Соблазнительно? Жестко? Не подходило ни одно. Многие движения парня были размашистыми, и рукава белого ханьфу следовали за его невозможными руками, что умудрялись показывать силу, ни к чему ее не применяя. А в моменты, когда танец немного затухал, он тихо, но мастерски пел на незнакомом языке. — Ты хорошо владеешь своим телом, — резюмировал Ванцзи, когда Ибо наконец остановился. Тот послал двойнику лучезарную улыбку. «Видимо, этому виною возможность сделать хоть что-либо, что напоминало бы ему о доме», — решил Ванцзи и твердо уверился, что решение привести парня сюда было абсолютно правильным. — Ты хочешь обучиться пути меча? — вопросил он внезапно даже для самого себя. Ибо тоже удивился: — Ты серьезно? — и встретился с взглядом, говорящим: «Похоже, что я шучу?». — Нет, знаешь, я только за, вообще-то. Но оно тебе надо? Мурдохаться со мной с нуля? — Пожалуй, я рискну, — последовал ответ, и Ибо приподнял уголок губ: — Тебе настолько не хватает достойного соперника, гордость клана Лань? И вопреки дерзким словам улыбнулся ему нестерпимо дружелюбно и ярко, принимая неожиданное предложение. А через несколько дней придумал на свою голову еще одну заморочку. — Гэ- Молодой господин Лань, — исправился Ибо, вспомнив о приличиях. Хоть и поздновато. Но Лань Сичэнь просто улыбнулся ему, взлохмаченному после запрещённого в Ордене бега. — Слушаю тебя. — А научите меня играть на флейте? Знакомое лицо, чужое и родное одновременно, посветлело от изумления. — Конечно, мне не сложно, — был ответ. — Для тебя это так же будет интересный опыт. Если я не ошибаюсь, ты уже занимался музыкой, но эта стезя тебе не знакома. — Точно. — А… Гуцинь тебя не заинтересовал? Ибо пригляделся к этому красивому лицу, в котором читалось едва заметное детское любопытство, и чуть не засмеялся. Сичэнь, должно быть, представил себе двух одинаковых Лань Чжаней, играющих на гуцине вместе. Вроде красиво, вроде странно, а вроде и полный анекдот. — О нет, спасибо. Если я стану настолько похож на Ванцзи, испорчу ему репутацию. Сичэнь мягко засмеялся. Они приступили к обучению уже в ближайшие дни и почти сразу столкнулись с трудностями — привыкший к палочкам и кружочкам, Ибо вынужден был изучать с нуля незнакомую схему записи нот. Пришлось вспоминать старые как свет методы учебы, а именно — вести конспекты. В руках юноши, не привыкшего к кистям и чернилам, они выходили кривые и ужасные, но ему достаточно было самому понимать написанное. И плевать, что близнец косится на записи неодобрительно, так и норовя выронить коронное «Убожество» (но все равно всегда приходит, чтобы тихой тенью наблюдать за процессом). Единственное, к чему Ванцзи при всем желании не смог бы придраться, так это содержание самих записей. Иероглифика за прошедшие сотни лет тоже потерпела сокрушительные изменения, и современный китайский был для местных жителей все равно что иностранным языком. — Так выглядит твой язык? — Да, — ответил Ибо, не отвлекаясь от работы: к каждой «местной» ноте приходилось добавлять от себя сотню-другую пометок, чтобы разобраться. И не только к нотам. Здешняя музыка была не намного проще современной, и в ней присутствовало множество знакомых певцу понятий. Нефриты даже удивились тому, как быстро он все понимал. Обидно, черт подери. «То, что я не умею воевать и чинно гонять чаи, еще не значит, что я неуч», — сказал он как бы между прочим, но Нефриты снова поняли все по-своему и попытались принести официальные извинения. Порой Ибо отчаянно хотелось побиться о что-то головой. — Каким образом ты получал образование? Ибо отложил кисть, понимая, что двойника сейчас просто распирает от любопытства: за десять минут он сказал целых две фразы по собственной инициативе. — У нас принято ходить в школу. Живешь с родителями, а туда приходишь на пол дня или чуть больше, и учишься. Есть у вас такое? Ванцзи сдержанно кивнул. — У смертных. И Ибо вкратце описал ему «свою» систему образования, не упустив, как Ванцзи чуть сдвинул брови, видимо, пребывая в крайнем недоумении. То, что Ибо называл базовыми знаниями (язык, литературу, математику и тому подобное), в его мире было привилегией заклинателей и аристократов. Слышать, что этого не хватит на достойную жизнь, для него было дико. — Ну а я артист, так что у меня все немного иначе, — сказал он, намеренный начать рассказ о Ханлимской школе искусств и стажировке в компании, но Ванцзи опять понял все по-своему и с волнением спросил: — Ты Ученик Грушевого сада? — …Чё? Если что-то и могло сломать мозг Ибо сильнее, чем сам факт перемещения в другую реальность, то это ее обитатели. Вернее, один конкретный. Еще вернее — Ванцзи. То, что они часто попросту не понимали друг друга, было полбеды: Ванцзи оказался совсем не таким, каким на камеру его изображал Ибо. Он был сдержанным, но чрезмерно любопытным. Холодным, но страстным. Строгим, но терпеливым. По-своему. Этот букет черт Ибо выделил в своем персонаже еще до начала сьемок, но реальность неуловимо отличалась. Ванцзи был живым, а со временем стал родным, и даже теплым. Вопреки кажущейся немногословности именно он разговаривал с Ибо больше всех: расспрашивал, рассказывал сам, охотно ввязывался в спор — пусть даже не начинал жестикулировать и не поднимал голоса ни на полтона. Именно он часами сидел рядом, пока Ибо окружал себя свитками и старательно учился. И он же тренировал айдола владению мечом и стрельбе с лука, следуя данному ранее обещанию. Даже пытался затащить того на медитацию и объяснить что-то о духовных силах, хотя было сразу понятно, что ничего не выйдет. Глаза его горели всем, за что он брался, и видя это, Ибо… — Ты сочиняешь? — спросил его Ванцзи, увидев перед парнем исписанный свиток без единой книги поблизости. На бумаге перемешались незнакомые иероглифы и смутно знакомые ноты, наталкивая на определённые предположения. — Нет, вспоминаю, — был ответ: Ибо блеснул улыбкой. — Но я никогда подобным не занимался, так что такое чувство, что сочиняю. Его слова в очередной раз ввергли Ванцзи в недоумение. — Ты занимался музыкой и никогда не работал с мелодиями? — Это долгая история, — отложил кисть тот. — Как бы тебе объяснить? Мой мир огромен. И мир музыки тоже огромный и сложный. Универсалов, то есть людей что могут делать все, у нас очень мало. Например, одни только сочиняют, а другие только поют. Не распыляясь на все и вся они могут делать свою работу лучше. — Так ты… — Я пою, танцую, читаю рэ… Извини, это ни о чем тебе не скажет. Рэп. Эта форма музыки происходит из очень дальних земель. Ещё я актёр и ведущий. А также — спортсмен: соревнуюсь с другими в скорости и мастерстве управления мото… Хм, металлическими двухколесными повозками. Зато заклинателей у нас нет, а если и есть, то никто о них не знает. На это у и так немногословного Ванцзи не было ответа, и он опустил взгляд на записи Ибо, тщетно стараясь хоть что-либо из них расшифровать. Но парень с загадочной улыбкой прикрыл их ладонью и сообщил нахмуренному двойнику, что это секрет. В следующий раз они встретились только через несколько дней. — Пойдёшь со мной в Цайи? — Зачем? — Хочу флейту купить. Ванцзи красноречиво покосился на неподобающе свалившегося рядом Ибо, но не прокомментировал ни это, ни его громкого говора. В библиотеке. Ибо определённо плохо на него влиял, и с куда большим успехом, чем в свое время Вэй Усянь. — Не разбираюсь. Попроси брата. В Гу Су Лань было достаточно музыкальных инструментов для практики, но Ибо уже не первый раз заговаривал, что чувствовал себя неловко, постоянно одалживая чужое. Поэтому Ванцзи ничуть не удивился его просьбе, однако не ожидал, что парень обратится именно к нему. — Да мне не помощь нужна, просто за компанию, — отмахнулся Ибо. — Пойдёшь? И Ванцзи даже не сказал «нет», что на его языке означало «да», и через несколько дней они уже входили в ворота Цайи. Улицы города почти не отличался от тех, которые снимали в «Неукротимом». Было оживленно и шумно, отовсюду слышались призывные восклицания торговцев. Суетились люди, такие похожие на современных, но в корне другие. Ибо единственный был здесь чужим… впервые со своего прибытия в этот мир он так остро ощутил свое одиночество. Невольно повернувшись к Лань Чжаню за поддержкой, Ибо увидел, что тот смотрит на него в ответ. А люди смотрели на них обоих, одинаковых и прекрасных в ореоле опадающих на лёгком ветре лепестков. Что бы ни происходило, а на Гу Су снова надвигалась весна. — Пойдём, — только и сказал Ванцзи, и ответный взгляд Ибо был красноречивее любых слов. Они продвигались улицами медленно. То ли из-за чинного шага Ванцзи, то ли чтобы Ибо мог все рассмотреть. То ли просто не торопились, и в этом айдол видел свою красоту. После жизни в сумасшедшем ритме, после длительного заточения в чересчур мирном Гу Су, эта прогулка была словно бальзам на истерзанную тревогами душу. Ибо поймал себя на том, что вздыхает чужой-родной воздух на полную грудь, впитывает взглядом все увиденное, пропускает через себя все услышанное, и даже так ловит тонким слухом тихие шаги позади. В тот день на Ибо стремительно обрушилась реальность. Достаточно было просто увидеть на очередном прилавке темную бамбуковую флейту со знакомой до боли резьбой, и он не смог пройти мимо. А в следующую ночь — уснуть. И с каждым днем на душе становилось все тяжелее, ведь Ванцзи время от времени начал куда-то пропадать, а Облачные Глубины погрузились в свою особенную, стоическую суету, в преддверии нового учебного года. Как ни пытался Ибо убедить себя, что это не его проблемы, ничего не получалось, а следом в голову закралась ужасающая мысль. Он все ещё был в этом мире. Он не мог отсюда выбраться. А война с кланом Вэнь… — Что с тобой? — спросил Ванцзи очередной холодной ночью, видя метания брата. Буквальные. Ибо резко прекратил расхаживать из угла в угол и ошалело посмотрел в ответ прежде чем возобновить движение, не проронив ни слова. Спокойствие Ванцзи выводило его из себя. И как бы он ни напоминал себе, что заклинатель пока не осознает серьёзности ситуации, это ни черта не помогало. — Что с теми странными трупами в округе? — хлестко отозвался он и Ванцзи немедленно напрягся. — Откуда ты… — Просто скажи. Ванцзи ответил не сразу: — Движение энергий изменилось. Дядя ищет связь. — Даже движение энергий… — обронил Ибо и вышел за порог, словно надеясь увидеть это самому. Но тщетно. Ночь оставалась такой же, как и прежде, безмятежной и тихой, и ни единое дуновение ветерка не выдавало истинного положения вещей. Каждый побег бамбука, каждый пучок травы, каждый камень вокруг них наверняка трясся от страха, а вихри невидимой чёрной энергии накрывали все на своём пути. По крайней мере так, думал Ибо, должно было выглядеть пробуждение Иньской печати. — Ибо, — мягко но настойчиво молвил Ванцзи, все ещё требуя ответа, и айдол повернулся к нему, лишь взглядом выдавая свои чувства. Что он вообще мог ему сказать? — Ты с этой ночи на дежурствах? — вопросил он тише обычного. В твёрдом намерении защитить свой дом Ванцзи изменил график патрулирования, забрав себе каждую вторую ночь и игнорируя протесты старейшин. — Я пойду с тобой. И несколько недель спустя случается то, чего он так ждал и так боялся, то, что заставило его отчаянно ловить каждое слово наглого знакомого незнакомца. Ловить, прикрыв глаза, безмолвно улыбаясь и флейту теребя. Вэй Усянь залазит на чужие стены, особо даже не таясь, шарахается Ванцзи и наивно предполагает, что тот посреди ночи решил полюбоваться на луну. Вэй Усянь… такой Вэй Усянь. — Молодой господин Лань, я пришел на поиски шицзе и остальных, — звучит он уже тверже, перестав паясничать. — Ох, точно. Именную грамоту я нашел, она у меня за пазухой. Сейчас тебе покажу. Но и Ванцзи себе не изменяет. — Разрушение барьера — это нарушение правил ордена Гу Су Лань. — А? — Тех кто возвращается ночью, запрещено пускать до семи утра. Это нарушение правил ордена Гу Су Лань. Проносить с собой вино — это нарушение правил ордена Гу Су Лань. Усянь не выдерживает: — Молодой господин, я же впервые прибыл в орден Лань! Многих правил я действительно не знаю. Но я клянусь! Больше никогда не буду нарушать, — тут Ибо приходится действительно сдерживаться — от гомерического хохота. Не будет он нарушать, ага, раз двадцать… — К тому же я ведь очень торопился найти Цзян Чэна и шицзе. Давай так. Впусти меня осмотреться одним глазком? Только одним глазком! И Вэй Усянь пытается свинтить, но Ванцзи ничуть не уступает ему в скорости и преграждает путь молниеносно, с тихим звоном вытянув Бичэнь. Ибо тем временем уже на грани. Он знает каждое слово, что будет сейчас произнесено, знает, что сейчас они схлестнутся на мечах, а перед глазами стоят противоположные картины — как Ванцзи встает на сторону Усяня в башне Золотого Карпа, на горе Дафань, ни на секунду не отступает в храме Гуаньинь и на Луаньцзан… эта их детская ссора сейчас выглядела так глупо… — Поступим так. Это «Улыбка императора». Давай я поделюсь с тобой, а ты сделаешь вид, что меня не видел? — Попытка подкупить дозорного — еще одно нарушение. — Молодой господин Лань, не будь столь нерассудительным. Раньше, у входа в обитель, ты наложил на меня заклятие молчания, не разобравшись, что к чему. Как бы то ни было, ты должен хоть немного нести ответственность… Они успевают обменяться парочкой ударов, когда Усянь наконец замечает тихую мелодию из сторожевой башни. В этом мире Ибо единственный, кто слышал ее много раз. Нежное вступление к «Неукротимому» лишь отдаленно похоже на мелодию, которую Ванцзи сочинит гораздо позже. Непременно… обязан сочинить. — Ибо, — предостерегает Ванцзи, когда отчего-то замершее сердце снова находит свой ритм. Стояла глубокая ночь, и в такое время не следовало шуметь — но тот понял все иначе, отрезвленный обращением. Он не должен был продолжать играть эту песню. Она принадлежала не этому времени, не этому месту, не ему — и, отняв флейту от губ, он начал петь совсем другие слова. Прохладны ночи в глубинах облаков, Под яркой луной ветер ласкает сердце. Взирая на снег в одиночестве, Вглядываюсь в давно минувшие дни… Усянь смотрит то на Ванцзи, то на белую тень в сторожевой башне, не решаясь выронить ни звука. Отчего-то. Волнение в недавно холодных глазах Ванцзи сбивает с толку, а голос певца, нежный и тихий, вещает будто о любви, но обоим кажется: что-то тут неправильно, что-то тут не так… «Улыбка Императора» из Гусу Спрятана в снегу, сохраняя вкус счастливых лет. Из тихой комнаты долетают звуки циня, Играющего «Запрос», на который нет ответа… Глаза Лань Чжаня слегка расширяются. А Ибо так и не перестает петь. Ты всё ещё спрашиваешь? Спрашиваешь о безумии, издавна присущем людям? Кто же этот человек вдалеке Вопрошает о старых друзьях, чёрном и белом, мере сожалений и похвал? Как возможно забыть? Люди появляются и исчезают, но я помню лишь тебя. Ты рядом со мной, Такой же, как прежде, как в нашу последнюю встречу… …Первым после мертвой тишины отмирает Усянь, роняя восхищенное «ах» и жиденькие, но искренние аплодисменты, Ибо же не сразу осмеливается подняться, чтобы увидеть его и показаться самому. Лицо Усяня, как и голос, действительно знакомы ему до невозможности, и это, даже при всех прошлых совпадениях, настолько невероятно, что хочется смеяться. Маленькая улыбка проступает сквозь все его попытки сдержаться, и изумленный Усянь переводит взгляд то на одного двойника, то на второго. — Даже не спрашивай, — опередил его Ибо. — Мы не близнецы, я вообще недавно здесь появился. Ты Вэй Усянь-сюн, я правильно понимаю? — Да-а, точно! Но откуда… — А что удивительного? Такими темпами тебя за пару дней будут знать все ордена, — парень ухмыляется, и Усянь не забывает еще раз глянуть на неизменно ледяного Ванцзи. Несмотря на весь трындец ситуации, айдола это забавляет. — Я Ван Ибо, можно просто Ибо. Дашь попробовать «Улыбку императора»? — Ибо!!! Бесстрашный Вэй Усянь загорелся как лампочка. И продолжал вот так гореть еще добрых несколько недель, заставляя людей обходить его десятой дорогой, Цзян Чэна — беситься, а шицзе — цедить смешки в крохотный кулачок. Ибо влился в компанию как масло, ходил на занятия, вволю пьянствовал и прибавлял Цижэню седых волосков. А Вэй Усяню — безрассудства. В своих шалостях он был на порядок смелее, чем Ибо помнил по новелле и дораме, и малодушно притворялся, что ничуть в этом не виноват. Должно же быть хоть какое-то отличие, в самом деле? (Нет.) — Как-как ты сказал? — Офигеть. О-фи-геть. — О-фи-геть. — Да. — И это означает «невероятно удивительно». — Бинго. — Бинго? — Точно. — Ого, интересно. — Или прикольно. Это «еще лучше чем интересно». — Откуда ты такой взялся? — не стерпел Цзян Чэн их быстрого обмена фразами: Ибо, внутренне посмеиваясь, учил компанию современному сленгу. — В голове не укладывается, как двое настолько похожих людей могут быть такими разными! Бесите! — Но прикольно же, Цзян Чэн! — вступился за друга Усянь, сразу же используя только что изученное слово. У Цзян Чэна задергалась бровь. — Как бы мы узнали, как выглядит улыбка второго молодого господина Лань, если бы не Ибо? Или смех как звучит… — Или каков он, когда выпьет, — Ибо заговорщицки понизил голос. — Без меня вы бы уже его споили и не знали, что с ним делать. Парней передернуло. Чтобы спасти друзей от избиения ферулами, а брата от самобичеваний, он немного приукрасил отрывок о пьяном Ванцзи и выдал за свой опыт. Спаивать его даже Усяню перехотелось. Знал бы братец… А братец, к слову, выглядел искренне оскорбленным в лучших чувствах с тех самых пор, как Ибо переметнулся к Усяню. Но что Ибо мог сделать? Он и без того продержался максимально сдержано в последние месяцы, а к Вэй Усяню невозможно было оставаться равнодушным. И с ним было легче. Не так пугала мысль о скорой войне с орденом Вэнь. Он напоминал Чжань-гэ. Он лучисто улыбался. Он… Был Вэй Усянем, в конце концов. Тем самым. — Говоришь, значит, из другой реальности, — Усянь поглаживал подбородок, задумчиво глядя на талисман перемещения, который собирался модифицировать. — Ага, — пялился туда же Ибо, хоть и не смыслил в этих черточках ни бельмеса. Усянь был его последней и единственной надеждой. — Эта шняга справится? — Шняга? — Вещь. — А-а-а. Не, понятия не имею. — Мне кроме нее ничего в голову не приходит. — А она как пришла? Ты же не заклинатель. Ибо перевел на него мрачный взгляд. — Ладно-ладно, глупость ляпнул. Это Лань Чжань, да? Но раз ты обратился ко мне, это что же… значит, даже он до сих пор ничего не придумал? — Опять ты его переоцениваешь? — Почему это переоцениваю? — вскинулся Усянь, явно готовый воспеть Второму Нефриту очередную оду, но Ибо был не в настроении выслушивать. — Ванцзи, конечно, крут в бою, но с тобой в изобретательности никто не сравнится. Если даже ты не знаешь… — Эй-эй-эй, не говори так! Не смей так говорить! — всполошился парень, и поник. — То есть, я знаю, я сам повторяю на каждом шагу, какой я исключительный талант, но это не значит, что ты должен… имею ввиду, я неплох, да, но я простой ученик, и старшие… — Старшие, тоже мне! — Ибо не стерпел. — Твой «дядя Цзян» не смеет перечить своей жене, Не Минцзюэ годен только мечом махать, Цзинь Гуаншань — только членом, а Вэнь Жохань и вовсе поубивать нас всех хочет, — с каждым словом лицо Усяня искажалось от благоговейного ужаса. — Ни один Лань не смог мне помочь. Если не сможешь ты — не сможет никто! — Нельзя так говорить!!! — повторил он с нажимом, но тут запнулся. — Поубивать? О чем это ты? Ибо растерялся и не ответил, но Усянь начал сопоставлять все сам. Искристые глаза потемнели от понимания. И ты-то со своим прытким умом не лучший заклинатель в мире, ага, поговори мне тут… — Эм, ты не должен был мне этого говорить, да? — он опасливо понизил голос. И раз уж Усянь решил, что Ибо нечаянно выболтал тайные сведения ордена Лань, он не собирался его в этом разубеждать. — Я — могила. А вот это было сомнительно. — Если ты растрезвонишь это с призывом идти лупить Вэней, я не обижусь. Они переглянулись и прыснули от смеха.

***

— Намылился куда? Ванцзи замер. Ибо бесцеремонно привалился плечом к распахнутой двери, но что хуже того — застал его за сборами. Брат и дядя отправили его за печатью в тайне. Ванцзи никак не мог позволить, чтобы об этом узнал Ибо или кто-либо ещё. — Да ладно, ты же знаешь, что я в курсе всего. Найдётся еще одно походное ханьфу? — Ты не идёшь. — Почему это не иду? — Опасно. — Я в курсе. Так как насчёт походного ханьфу? Ванцзи отвел взгляд и Ибо заулыбался. Спустя пару палочек благовоний к ним прицепился Вэй Усянь, ближе к вечеру Ванцзи стал коситься на них с подозрением, а на ночь вообще свинтил на другой конец гостиницы. Усянь то и дело вздыхал, но вовсе не поэтому. Ведь то, что Ибо был здесь, означало… — Ты уверен? Вопрос не требовал ответа; Усянь и не ждал, но смолчать не смог. Расставаться не хотелось. Ибо стал ему очень дорог за эти месяцы. Весёлый, яркий и громкий, задорный, заводной… Усянь восхищался им. И ценил. И хотя каждую секунду понимал, что Ибо вернётся в свой мир, сейчас… — Зря мы, что ли, столько сидели над этим талисманом? — сказал Ибо, когда молчание стало слишком неловким. Ему тоже было непросто. Он полюбил слишком многое и многих в этом мире… — И… Когда? Усянь отводил взгляд, Ибо тоже не мог на него посмотреть. — Пара дней, — обронил он. Ощущение конца вспыхнуло в его груди как никогда ярко. Перед глазами проносились родные лица людей, которые в его мире были лишь экранными персонажами, все равно что не существовали. Он весь сжался. — Дай мне ещё пару дней… И расстались они в итоге у подножия горы Дафань. — Вы закончили, — было всё, что сказал Ванцзи, но опущенная голова выдавала его чувства. Ибо держал в руках законченный талисман перемещения. У Усяня на это ушли месяцы, но в итоге он смог сделать невозможное. — Какое там «вы», я же дуб дубом, Ванцзи, — тот поднял взгляд; Ибо невесело усмехался. — Будь уж с ним помягче, ради меня хотя бы. — Мгм. — Я давно закончил, — признался Усянь, — но мы не хотели, до конца учебы, и… — Я понимаю. — Ну что вы как хоронить меня собрались, — встряхнулся Ибо. — Я буду жить долго и счастливо, просто не здесь и не с вами, а у тебя, Ванцзи, и без меня проблем по горло. Скажешь, нет? — Мгм. — Лань Чжань! Ну кто так говорит?! Ибо прыснул. — Ладно… — он нырнул рукой за пазуху и протянул Усяню мешочек цянькунь. Было непросто им воспользоваться, не имея духовных сил, и еще труднее — похитить из комнаты запрещенных книг сборник темных мелодий, чтобы положить его туда. — Это тебе. Откроешь, когда покажется, что надежды больше нет. Не раньше. И это тоже бери, — парень ошарашено посмотрел на флейту, которую ткнули ему в руки, а затем снова на Ибо. — Только попробуй потерять! — Я… рад, конечно, но разве не Лань Чжань твой названный брат? Разве не ему ты должен ее подарить? — Но дарю именно тебе, — безапелляционно. Но стоило Ибо повернуться к брату, как запал сошел почти на нет. — Ванцзи… Тот сдержанно кивнул. — Ван Ибо. И парень растерялся. Только идиот мог назвать этого юношу безэмоциональным; Ибо знал это, как никто другой. Во взгляде напротив под тонкой коркой хрупкого льда, вышколенного годами ланьского аскетизма, плескалась печаль. Чистая, не омраченная скорбью, гневом или раздирающей болью, которые Ибо показывал на камеру. Но он боялся даже подумать, чтобы пережить такое… И порывисто обнял обоих заклинателей, надеясь передать хоть немного поддержки. — Ибо… — голос Усяня отрезвил и парень осознал, что натворил. Вот черт! — Почему ты ведешь себя так будто нас ожидает полный кабздец? Ибо не отважился отпустить их и взглянуть в лицо; Ванцзи наверняка испытывал негодование и непонимание, а Усянь… Раз он задавал такой вопрос, значит, догадался. Вот вам и актер, спалился по всем пунктам… Даже оболтус-Усянь, который в свое время не разглядел чувств Ванцзи прямо под носом, разгадал его поведение. — Вы ведь вмешались в дела с Иньской печатью, — пробормотал Ибо в чье-то плечо. — Это ведь реальная жизнь, а не какая-нибудь новелла чтобы надеяться что все пройдет идеально и без сучка без задоринки. Просто помните что какой бы темной ночь ни казалась, вы сможете это выдержать. И однажды непременно все будет хорошо.

***

Когда Ибо проснулся в своем мире, то так и не смог поверить, что это был только сон. Режиссеры и коллеги изумлялись, как в один момент изменилась его игра. Чжань-гэ принял за забаву, когда Ибо начал обращаться к коллегам не теми именами. Но совсем потерял дар речи, когда во время перерыва парень сыграл «Неукротимого» на бутафорской Ченьцин… Ему ведь оставалось только это. Память. О них, таких же живых; тех, кого больше никогда не увидит. Впрочем, он сделал для них все что мог и ни о чем не жалел. Хотя… Ибо заулыбался. Как же отреагирует Ванцзи, когда Усянь расскажет ему о сборнике темных мелодий?..