о главном снова говоря

Ефим утомлённо склоняет голову и смотрит прямо перед собой, Ефим следит за выверенными действиями Эдика, который как художник, подчеркивая каждую, дописывает детали, а после, в чем он точно уверен, вся картина или просто тарелка должна заиграть гармонией красок, сочетанием вкусов. Под его пристальным взглядом и объективом камеры на небольшом кухонном островке Эдик колдует над новым блюдом для ютуб-канала. Съемка идет. Ефиму нравится наблюдать, и надо бы сказать Эдику спасибо за столь редкое приглашение поприсутствовать, но всё же больше ему хочется взять и без всяких объяснений вытащить Канаряна за руку отсюда прямо сейчас. Потому что то ли оператор, в который раз умоляющий Эдика сделать мед-лен-но, то ли су-шеф, в который раз отделяющий Ефима и его мысли от кухонной поверхности, заставляют его чувствовать себя где-то между — опять между друзьями Эдика и работой Эдика. Всегда где-то между. Заставляют вспоминать, что Эдик нужен не только ему, и таких вольностей позволить он себе не может. Если бы только таких. Ефим ругает себя мысленно. Даже тут благодарным гостем стать не получилось. «Осталось только перестать чувствовать», — думает он. Хотя это он всё ещё может себе позволить, и поэтому пока Эдик погружен в съемочно-кулинарные процессы, он продолжает буравить его взглядом. Просто потому что может. Ефим думает об идеях для канала своего, только вот лучше, чем у Эдика у него все равно не будет. Да и кто он такой, чтобы соревноваться с Эдиком. Готовить десерты в лесу он точно не будет, готовить не десерты он не будет тоже. Предлагать Эдику готовить вдвоем? Лучше, чем на «МастерШеф», уже не будет. Спрашивать или просить Эдика самому — Ефим, конечно, не будет. Он думает: Канарян чувствует кулинарию интуитивно, только вот в обычной жизни он не понимает ничего. Где-то за пределами кухни в тонкостях человеческих отношений он едва ли захочет разобраться или сразу потеряется, или просто не заметит очевидного. Или почему тогда всё так сложно? Может и не врали те пафосные с лощеной бумагой и золотыми буквами, прочитанные Ефимом еще много лет назад, книги — из серии «Биографии великих», где гениев описывали, как безусловных виртуозов своего дела, но как людей растерянных и совершенно не приспособленных к повседневной жизни. Может Канарян один из таких? А может он когда-то запутался в себе и теперь, чтобы развязать этот узел, ему нужна помощь, психолог? Он улыбается своим домыслам, Эдик невольно поднимает голову, Ефим вздрагивает от неожиданного зрительного контакта, как будто тот способен прочитать его мысли, и тут же опускает глаза. Да нет, пожалуй, психолог нужен ему самому. Эдик выпускает из рук силиконовую кисточку и вопросительно всматривается в уставшее лицо. — А вот сейчас хорошо, Эдик! — возвращает его в реальность голос Кривенко. — Вот сейчас правильный взгляд был. Я же говорю погружение! Медленно надо. — Подгружение, дядь. Давай завтра. Реально. Не обращая внимания на удивленного оператора, Эдик снимает фартук — кидает куда-то в сторону; подхватывает рюкзак, куртку и под локоть — не успевающего сказать ни слова Ефима, подталкивает под лопатки к выходу. — Ладно, пойдем. Пока хватит. Возможно впервые ему хочется сбежать с кухни, чтобы подумать не о еде. Eдут на набережную на метро, потому что так удобней, восемь остановок от «Цвейга», десять — от кофейни Ефима. Погода — откровенно дерьмо. Грязь, перемешанная с остатками снега, сырость и ветер, местами изморозь. Не слишком зимний декабрь. Эдик не знает, почему в такую погоду с уютной кухни его занесло именно сюда. Эдик знает: ведь это не меняет ничего. Ефим наверное тоже знает где-то на интуитивном уровне, но все равно хочет каждый раз подтверждений, да и к тому же они действительно просто банально редко ходят куда-то вместе. Ефим выходит первый, обгоняет и подходит к парапету — смотрит на воду вниз. Вода мутная и полузамерзшая, трудно различимого цвета, отражающая все его эмоции и настроения сразу. Днепр разделяет город на левый и правый берег, подобно тому, как этот год разделяет их такие разные, но такие похожие кулинарные жизни. Когда есть что-то незримое, что делит одно на два. Эдик становится сзади, сжимает его плечо, и они идут. Ефим — слева, Эдик — справа. Идут молча и рядом, слишком рядом, что нет шанса не почувствовать присутствие друг друга. Ефим жмётся плотнее. Навстречу идут люди, но Ефим знает: обычный прохожий никогда бы не подумал... — Отснимем еще пару выпусков на кухне, а потом опять новые локации будем искать, — нарушает тишину Эдик. — А я вот в клипе у подруги снялся в Казахстане, — выдавливает из себя слова Ефим, потому что похвастаться ему особо нечем. — И для мерча тоже. Ну это так. — Та понятно, ты такое можешь, — Эдик улыбается по-доброму. — А че так рассказываешь отрывками? Плохо тебе там было, да? — Неа. Было никак, — признается Ефим. — Это хуже. Ты должен знать как. — Должен?.. Саша тогда говорил, что вроде все норм было по еде. — По еде... Ну это я Сане рассказывал о еде, — он усмехается тому, как Эдик непонимающе хмурит брови. — Тебе бы я про другое рассказывал. — М? — Тебе — о тебе. — Да?.. — Эдик натужно сглатывает. — А меня ж там вроде не было, дядь?.. Ефим кивает. — Вот собственно и весь рассказ... — тянет из кармана пальто пачку сигарет, ловит смятённый взгляд и прячет обратно. — Чего ты? По обочине напротив Ефим замечает зеркальную витрину, не может удержаться, останавливается и разглядывает их отражения: у Эдика на голове маленькая разноцветная шапка типа бини, вязаная, почему-то отчаянно напоминающая Ефиму бабушкину, и теплая лыжная куртка, у Ефима — длинное пальто и широкий объемный шарф-палантин, намотанный почти до носа, у них двоих — грубые на массивной подошве кроссовки и рюкзаки. Он придерживает Эдика за рукав и делает их совместное фото, как напоминание об уходящем годе, потому что последнее — было ещё в его начале. Эдик отнекивается, но Ефим разматывает шарф и, накидывая петлёй второй конец ему на шею, притягивает к себе. Обычный прохожий едва бы различил в них уставшего шеф-повара и не менее уставшего кондитера с разницей в возрасте в 10 лет, а вовсе не двух друганов-прожигателей жизни после очередного рейва, в вечном круговороте девочек, алкоголя и эйфории. Но они идут дальше, Ефим незаметно прячет замерзшую руку не в свой карман, а Эдик смеется. — О, смотри, — ускоряется по направлению фастфудных палаток Эдик, — вот там шаурма шикарная! Ефим недовольно шипит вслед ускользнувшему от него Канаряну и проклинает ларёк с ужасным названием «Шаурмен». — Бли-ин, любитель фастфуда. Опять ты о еде, Эдик. Ну как? Ты же только с кухни, ну?! — Будешь? Или ты не ешь? Ну значит и я не буду, чё. Ефим хихикает: — В знак солидарности с веганами? — Угу... В знак того, что ты дурак! — А с тобой проще дураком быть. Не так сильно по самолюбию умного бьет. — Хочешь сказать это я щас с работы свалил, чтоб с дураком погулять? — ободряюще толкает его в бок Эдик и ловит слева ответный плечом: — А это ты сам решай... — Ефим выдыхает и становится мгновенно серьезным: — Любить и дурака можно. Эдик замедляет шаг. Не отвечает, но и не спорит. Ветер усиливается, и Ефиму кажется — что-то все-таки должно начаться. Эдик говорит что-то про горячий чай и про оплату коммуналки за осень, и что неплохо было бы по пути зайти в супермаркет, потому что дома в холодильнике у него, как обычно, шаром покати. Ефим жадно ловит слова и рисует у себя в голове уютные картины хозяйственного и домашнего Эдика. «Семейная жизнь — это наверное прикольно», — думает Ефим. «Взрослость — это кажется сложно», — думает Эдик. Они направляются в сторону моста, ведущего к центру, который в получасе езды от дома Эдика, сворачивают к переходу и скрываются из виду. Обычный бредущий навстречу прохожий никогда бы не заметил, что тот, который идёт слева, дышит слишком часто для обычного разговора, а тот, что справа, ищет незримо его руку. Обычный прохожий никогда бы не подумал, что тот, который идёт слева, вздрагивает уже почти год от уведомлений на телефоне, а тот, что справа — при упоминании имени того, кто идет слева. Обычный прохожий никогда бы не понял, что при несколько ином стечении обстоятельств их история, так и не начавшись, могла бы закончиться ещё в прошлом году; что по-настоящему крепкие связи существуют без доказательств, без объяснений и встреч, они не разрушаются и не прерываются, а поэтому не требуют подтверждений; по-настоящему крепкие связи — живут безусловно, без условий.