о главном снова говоря

В один из тех пасмурных дней, когда Эдик бывает особенно хмур и молчалив, а Ефиму просто надоедает искать повод для разговоров. Когда Эдик, не отрывая глаз, смотрит слишком долго, слишком внимательно и серьезно, а Ефим забивает и отворачивается к окну. Когда он закуривает третью и ему кажется этот год растянулся на бесконечную неопределенность из дней и месяцев; c окна жутко сквозит, он выдыхает, и в приоткрытую раму струится терпкий дым. Когда он думает: это единственное, что согревало его — без него там, и с ним здесь, а Эдик еще мгновенье смотрит вслед ускользающего дыма, в затылок стоящего у окна Ефима и молча становится сзади. Когда за спиной в отражении потолочного света в окне проскакивает ладонь, и не оставив ему времени на подумать, мягко ложится на плечо, а между его согнутым локтем и чужой рукой не остается места, — он все ещё делает вид, что ничего не происходит, делает судорожно последнюю затяжку, а вторая рука забирает и тушит его сигарету. Они стоят неподвижно еще несколько минут. Эдик дышит шумно и размеренно, а Ефиму между оконной батареей и его горячим дыханием теперь тепло, и хочется стоять с ним так, сидеть хоть вечность, но завтра на работу, а сегодня он обещает — в который раз обещает себе, что не будет снова тянуть одеяло на себя, и сам не предпримет никаких попыток. Потому что невозможно скучать по Эдику больше — чем здесь в ноябре — в месяце их знакомства и ровно год спустя, скучать по Эдику так же, как и весной, как и всё и лето, скучать по Эдику без Эдика, скучать даже сейчас — даже когда рядом с Эдиком, и не чувствовать себя жалким. Когда под грузом собственных мыслей он запрокидывает голову и подаётся назад, а Эдик под весом его тела подхватывает, держит и не отходит, когда рука опускается на талию и сминает рубашку где-то между ребрами и диафрагмой, у Ефима перед глазами от осознаний и ощущений всё плывет, и Эдик сейчас должен чувствовать, как колотится его сердце, но, вероятно, Ефим такой дурак, и он не сделает ничего больше. И тогда они оба проиграют. Когда Эдик тяжело вздыхает, а сзади шаркает нога, когда хватка ослабляется и рука ускользает, Ефим в последний момент ловит кончики его пальцев и все же поворачивает голову, поворачивается сам. Ловит взгляд теплый и хмельной, и хоть они не пили ничего, Эдику должно быть тоже плохо — просто от самого себя. Он не смотрит ни в пол, ни в стену, не хмурит брови, и то, что Ефим улавливал весь вечер, ему нет — не показалось. Когда Эдик протягивает руку с вопрошающе отчаянным в глазах «ты же вся понял», Ефим кивает. Он всё понял. Переплетает их пальцы и больше не хочет сдерживаться. А Эдик — просто не сдержан сегодня. Когда одежда летит на пол и становится просто помехой, кровать лишь средством, когда вопреки всем предыдущим «но» Эдик смотрит так бережно и осторожно, как никогда до этого, словно пытаясь контролировать каждое движение и разгадать, что чувствует Ефим; когда он падает спиной на кровать и тянет его на себя, когда тот смотрит большими глазами сверху, когда Эдик изучает изгибы его ключиц, ставит акценты на шее, когда рисует беспорядочные линии и пальцами давит на ямочку, когда ласкает запястья... Если бы Эдик хотел знать, если б он мог узнать, что чувствует с ним рядом Ефим: когда тот не может оторвать взгляд от блуждающих по его телу ладоней, не может не реагировать на каждое прикосновение пальцев, которые ещё недавно грациозно выкладывали листки капусты подобно лепесткам роз, заботливо замешивали тесто, рисовали карамелью логотипы… тогда Эдик что-то в шутку спрашивал про искусство, а Ефим тогда — не мог отвести глаз, но сейчас... Сейчас эти руки на его теле и его кроет только лишь от этого: когда Эдик мягко сжимает кожу и терпеливо направляет его бедра, когда Ефим закусывает бледные губы, и ощущения смешиваются где-то на грани боли и удовольствия, потому что рядом с Эдик по-другому всегда — нереально, когда он до последнего двигает бедрами в такт его дыханию, а Эдик не способный больше ничего контролировать, закидывает руки за голову, выгибается и прикрывает глаза; когда тот напоследок сжимает его ладонь, оставляя следы от горячих пальцев, и в последний момент своего уже затуманенного сознания «это искусство?», — думает Ефим. Белые мятые простыни, белые хлопья за окном, они лежат на спине оба, едва прикрывшись, а у стены — сегодня здесь третий лишний — выключенный обогреватель. Ефим тайно надеется, что не только сегодня, надеется, что теперь его постель будет согрета и без того, а счета за электричество станут немного меньше. Начальная эйфория постепенно сошла на нет, и теперь в поисках всегда недостающего внимания он тянется вправо, осторожно проводит по изгибу предплечья и думает как давно для него стали фетишем мужские руки. Хотя ни калькуляторов, ни календарей для подсчетов ему, конечно, не нужно. Эдик от неожиданности прикосновений отдергивает руку, но тут же улыбается, отстраненно, как будто в себя. Ефим жмется, кутается лицом у него на плече, Эдик больше не смотрит, но действует так же уверенно, — снова вырисовывает линии на его шее, и Ефим думает — не может не думать, ведь у Канаряна тоже могут быть свои фетиши? Когда Ефим тянет его пальцы к своим губам, Эдик, перехватывает кисть, приоткрывая лицо, приподнимаясь на локтях, всматривается в черты и замирает. Когда их взгляды наконец пересекаются, Ефим почему-то закрывает глаза, а Эдик, как подтверждение того, что было до, впервые за вечер — ещё не говорит, но — целует. Конец ноября и переломный момент тишины, когда пустоту недосказанности вправе заполнить порыв чувств, когда услышать не значит понять, и разговоры в общем, как бывает только у них, обычно напрасны и бессмысленны, как и то, что они оба никогда бы не решились сказать друг другу словами вот так, — да и не стоило, — там, где нужен был лишь:

безмолвный вопрос — безмолвное согласие — безмолвный разговор.