Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Чуя пытается не волноваться, знает, что из этого не будет ничего хорошего, знает, что Дазай не скажет ему, что не так, даже если он спросит. Это свидетельство того, как долго они были партнёрами, того, сколько лет Чуя абсолютно доверял ублюдку, чей разум и действия он не может даже начать понимать большую часть времени — он перестал пытаться много лет назад. И всё же, Дазай не был таким отстранённым… ну, с тех пор, как они начали трахаться… до того, как они начали эти отношения… до того, как они начали что бы это ни было за кораблекрушение между ними. Попытки понять и охарактеризовать то, что происходит между ними, не стоят головной боли. Дазай всегда холодный и замкнутый со своими подчинёнными, или играет в дурачка, что — с точки зрения Чуи — ужасает тех, кто вокруг него больше, чем маска Исполнителя. Чуя думал, что они прошли этап масок, фальшивых улыбок и очевидной лжи, но, по какой-то причине, Дазай отталкивает его. Снова. Это больно. После всех этих лет того, что с ним играли — использовали для развлечения Дазая, для сюжетов и схем Дазая, для дальнейших целей Дазая, для удовольствия Дазая — Чуя понимает, что должен был привыкнуть к тому, что его бросают, когда он выполняет нынешнюю цель. Но это не было игрой. Не для него, по крайней мере. Это не было чем-то, от чего он просто мог уйти; разделить в своём мозгу и продолжать, как будто ничего не было. Чёртов Дазай. Внимание Чуи полностью рассеялось, и это абсолютно не то, что ему нужно прямо сейчас. Что-то происходит дома, это совершенно очевидно: не только из апатичных ответов Дазая и нежелания связываться, но и из общей тишины от Организации. Чуя почти чувствует себя выброшенным на берег: забытым и бесполезным, пока что-то важное происходит в месте, до которого он никак не может добраться. Чувство бесполезности действует ему на нервы. Не помогает и то, что до сих пор он был субъектом двух покушений на убийство и провалившегося похищения, что закончилось напряжёнными отношениями между европейским контингентом пользователей Способности и группой, расположенной в Лондоне и известной как «Орден Часовой Башни». Переговоры по торговым сделкам — это кипящий котёл коварных ходов и сомнительных обещаний. Чуя остаётся встревоженным, измученным, взвинченным и таким одиноким. Это расстраивает. … Приглушённый звук звонящего телефона выдёргивает Чую из его собственных кружащихся мыслей обратно в реальность, знакомый голос Эдит Пиаф, поющий откуда-то из его кармана. Он не узнаёт номер, но код страны японский, это единственная вещь, что заставляет его взять трубку, а не позволить звонку отправиться в голосовую почту. — … алло? — Чуя может слышать, как кто-то дышит на другом конце, и то, что звучит как ветер, посылающий статические шумы через линию. Человек, так или иначе, не говорит. Спустя несколько секунд тишины, Чуя начинает терять терпение, — Это розыгрыш? Я, блять, клянусь богом! — Чуя… — он почти роняет телефон от шока. Голос моментально узнаваем, несмотря на факт, что он звучит совершенно разбитым, совершенно неправильным. В его голове воют сирены. — Даз- он даже не доходит до второго слога, прежде чем Дазай прерывает его. — Нет, — Дазай звучит почти так, будто он умоляет, что просто совсем не похоже на его бесстрастного, носящего маску партнёра. Беспокойство ползает у него внутри, — Я просто позвонил сказать… — Чуя хочет прерывать его, отчаянно хочет сказать Дазаю остановиться, у него ужасное предчувствие, что что-то катастрофичное и необратимое вот-вот случится. Он может слышать, как Дазай сухо сглатывает, делает глубокий вдох, и всё ещё слышно статичный шум ветра, почти перекрывающий тихие слова. — Саке остыло, но в холодильнике есть крабовое мясо. Звонок резко обрывается, гудки в его ухе звучат как зловещая ровная линия кардиомонитора, возвещающая о смерти. Чуя в шоке уставился на телефон, бормочет последние слова Дазая так, будто если он произнесёт их вслух, они станут менее реальными, прокручивает их в голове, снова и снова, на случай, если он допустил какую-то ошибку. Это фраза, которую они никогда не использовали с тех пор, как сформулировали её все те годы назад, когда они разработали свою систему кодовых слов и фраз, на случай, если им когда-либо придётся обсуждать стратегии перед слушающими ушами потенциальных врагов — или, иногда, даже союзников. Именно эта… значение было простым, что-то, что Дазай придумал по прихоти, что-то такое, на что Чуя поставил бы всю его коллекцию шляп (может, не вин, потому что, давайте будем честны, с Дазаем возможно что угодно), что она никогда не будет произнесена между ними. Я ухожу. Пальцы Чуи дрожат так сильно, что ему приходится сжать их в кулаки. Пытаться набрать номер снова — это тщетное усилие, он знает это, но всё равно пытается, снова и снова, его разум кричит о кровавом убийстве, потому что звонок не проходит в который раз. В конце концов, остаётся только пустое чувство небытия. Чуя напивается до беспамятства этим вечером. Вытаскивает пробку из бутылки Петруса, которую купил по прихоти — раритет, стоящий гораздо больше месячного жалованья — что-то, что нужно оставить для празднования, или разделить… он пьёт прямо из бутылки, не обращая внимание на богатый, роскошный вкус на языке, и когда он заканчивает, стеклянная бутылка печально катится по полу, пока голова Чуи ударяется о стол с глухим стуком. Медленно слёзы вытекают из его глаз, и он говорит себе, что это злоба, ненависть, предательство… что угодно, кроме правды. Сразу перед тем, как он вырубится полностью одетый на кровати, которая всё ещё чувствуется незнакомой, всё ещё чувствуется неправильной без второго тела, занимающего простыни, он тащит к себе телефон, прищуриваясь затуманенными глазами, когда его пальцы стучат по клавишам. «Где ты, блять?» Сообщение не отправлено, 22:10. Номер не используется. «Я тебя ненавижу». Сообщение не отправлено, 22:10. Номер не используется. «Я тебя убью нахуй». Сообщение не отправлено, 22:11. Номер не используется. «Пожалуйста, вернись». Сообщение не отправлено, 22:15. Номер не используется. Его последняя мысль, прежде чем он отдаётся на милость гостеприимной тьмы, что, возможно, он никогда и не добирался до Дазая. Возможно, всё это было убедительной игрой, в которой Чуя всегда был послушной марионеткой, брошенной танцевать на его лесках. Всё это было ложью. … Он получает звонок от Босса, с больной головой и слабыми пятнами от слёз на щеках. Голос Мори отрывистый и бесстрастный, он никогда не выдаёт его настоящих мыслей: «Пришло время сообщить тебе о некотором инциденте, — короткая пауза, за которой следует раздражённый вздох, — Дазай-кун пропал. Ты вернёшься немедленно. Я ожидаю твоей полной верности и преданности своей роли, ты возьмёшь команду Дазай-куна, включая этого наглого щенка, которого он тренировал — у него такое же полное презрение к работе, как у Дазай-куна, и отсутствие дисциплины, не имеющее равных, если он не покажет улучшения, с ним будут разбираться — и ты самолично будешь искать и избавляться от любых предателей среди подчинённых Дазай-куна. Ты понял?» — Да, Командир, — Чуя сухо сглатывает. 24 часа назад он не хотел ничего большего, чем перестать застревать во всепоглощающей тени его партнёра. Теперь он просто чувствует себя опустошённым, лишённым каких-либо эмоций, кроме растущего чувства пустоты, когда мир медленно распадается вокруг него… и это даже не дело рук его Способности, как иронично. — И ты также будешь под пристальным наблюдением в обозримом будущем. Ты намереваешься предать Портовую Мафию, Чуя-кун? — грубый вопрос заставляет его оцепенеть, слабый звон отдаётся в его ушах, когда он прижимает пальцы к вискам, пытаясь смягчить острую боль. — Я… что? Нет, сэр, конечно нет. — Ну, раз уж ты был партнёром Дазая, — преднамеренная пауза, ударение на слове партнёр даёт ему намного больше глубины, чем если бы босс просто описывал их рабочие отношения… он знал всё это время? — Это просто мера предосторожности, Чуя-кун, я не позволю секретам Организации попасть не в те руки. — Я понимаю, Командир… что случилось? Почему Дазай предал Организацию? — Ему не стоит задавать вопросов, никогда не сомневайся в Боссе, беспрекословно подчиняйся приказам. Но сомнение заживо пожирает его, и вопрос выскальзывает, прежде чем он успевает даже подумать над ним. — Я не буду обсуждать это с тобой, Накахара. Я ожидаю тебя следующим же самолётом домой, будет неофициальная встреча четырех оставшихся Исполнителей, твоё присутствие будет необходимо, — конец разговора, тон Босса не оставляет места для споров; настаивать дальше было бы равносильно самоубийству. — Я… да, Мори-сама. … Перелёты из Франции в Японию слишком длинные. Они оставляют Чуе слишком много времени, чтобы разобрать всё, что теоретически могло пойти не так, приходя к всё более и более диким заключениям, прежде чем наконец-то провалиться в измученный сон, потому что «Змеиный полёт» несмешной, когда некому посмеяться с тобой над его абсолютной нелепостью. Остановка в Китае заставляет его уступить старой знакомой привычке тревожно расхаживать, и, правда, если бы не все эти люди вокруг — которые уже смотрят на него искоса и расходятся, пока он ходит взад и вперёд по залу ожидания с лицом, похожим на шторм и убийственным намерением, которое можно видеть из космоса — он бы ходил по стенам, по потолку, по любой поверхности, если совсем честно. Всё что угодно, чтобы прогнать эти мысли из головы, те, что медленно разрывают его на части: кусочек за мучительным кусочком. Когда он приземляется в Японии и пробирается к офису по парковке, его встречает суровая пожилая женщина, которая говорит, что его ключи были получены и подписаны за полчаса до этого его камердинером, который вышел встретить его в зоне высадки за терминалом. Чуя смотрит на неё в шоке, прежде чем пробормотать извинения, не желая устраивать сцену. С чувством ужаса, он тянет чемодан за собой (ощущение, будто тонна кирпичей давит на него, несмотря на то, что он удобно облегчён его Способностью) и направляется обратно к терминалу. Визг и вой сирен наполняют его уши, и чем ближе он добирается, тем тяжелее кажутся его шаги. К тому времени, как он добирается до источника переполоха, от его любимой TVR не остаётся ничего, кроме обугленного куска деформированного металла, почти неузнаваемого. … Уже темно к тому моменту, когда он добирается до штаб-квартиры; привалившись к стене прозрачного лифта, нервно стуча ногой, пока он втирает круги в виски в бессмысленной попытке остановить постоянную пульсирующую боль в голове. Чуя снимает шляпу, когда его пускают в кабинет, опуская глаза и легко кланяясь верхней частью тела в знак вежливого уважения; его лицо бесстрастно, пока внутри у него всё скручивается, как будто кто-то вонзил ему нож в живот, или, возможно, в спину, что более уместно. — Ахх… Чуя-кун, — Босс смотрит на него с этим жутким скрытым голодом, от которого кто угодно, оказавшийся под этим взглядом, хочет убежать, убежать так быстро, как возможно, в противоположном направлении, чтобы не быть пойманным, как кролик в свете фар, и сожранным острыми клыками чего-то дикого и намеренного нанести вред. Трудно не ёрзать под таким пристальным взглядом, — Твоя зарубежная миссия была прервана из-за… весьма неприятных обстоятельств. Так или иначе, мне сказали, ты оставил… назовём это неизгладимое впечатление на нескольких наших европейских друзей. — Мне жаль, если я оставил отношения несколько натянутыми, Командир, — он тихо извиняется, не сводя глаз с пола, — Их методам ведения бизнеса весьма не хватает манер. Босс поднимает руку, чтобы прервать его, улавливая движение уголком глаза, Чуя моментально замолкает: «Я читал отчёты, Чуя-кун, нет нужды защищаться, нет вины в том, как ты решил действовать, рассматривая обстоятельства, предоставленные тебе. Ты поступил похвально хорошо, — Мори наклоняет голову, длинные чёрные волосы тонкими прядями падают ему на плечо, — Что насчёт потенциальных новобранцев, ты нашёл кого-нибудь стоящего интересов Портовой Мафии?» Чуя чувствует себя муравьём под прямым блеском увеличительного стекла, которое держит какой-то чрезмерно любознательный ребёнок, как будто его могут поджечь, чтобы он вечно горел в аду, если он просто переступит черту, проведённую между ними: «Похоже, на материке юные пользователи Способности часто вербуются той или иной фракцией сразу же, как их Способность проявляется». — Понятно. Как разочаровывающе, — секундная пауза, и Чуе кажется, будто вся комната задержала дыхание, ожидая суждения Босса, — Ну, в конце концов, это не имеет такое большое значение, у Организации есть множество юных талантов, чтобы держать нас на переднем плане Преступного Мира, — Мори стучит длинными, костлявыми пальцами по столу, пурпурные глаза бурят дыры в черепе Чуи, даже не смотря на него, — Я ожидаю финальный отчёт в течение 48 часов, Чуя-кун. Пока считай, что ты свободен, пока тебя не вызовут завтра, и мы обсудим беспорядок с Дазай-куном. Чуя узнает освобождение, когда слышит его, искушён остановиться и спросить о Дазае снова, но знает, что вопрос только разозлит Босса, и, возможно, представит Чую в ещё более подозрительном свете, чем тот, который уже невольно брошен на него. Он ещё раз коротко кланяется, возвращая шляпу на голову, тихо уходя через двойные двери, не решаясь вздохнуть с облегчением, пока не выйдет из лифта на цокольном этаже, и он неторопливо направляется в подземный гараж Портовой Мафии. У него болит сердце, когда он останавливается, чтобы увидеть пустое место, которое когда-то было домом для его гордости и радости, единственной вещи в его жизни, которая была красивой, функциональной и не изматывала его каждый раз, когда появлялась возможность. Сглатывая внезапный ком в горле, он окидывает взглядом гараж, прежде чем его глаза остановятся на… чём-то, что, на самом деле, может быть описано только как красное чудовище. Мазерати, та самая, которую Дазай угнал, чтобы спасти Чую от истекания кровью на покрытых коркой грязи тротуарах Токио, и кажется, будто это было целую жизнь назад, а не всего лишь несколько недель, и от этого в голове снова появляется пульсирующая боль, и, на самом деле, Чуя готов, чтобы она уже прекратилась. Мазерати не закрыта, ключ-карта оставлена под сиденьем, и Чуя не удивлён, не то чтобы Дазай куда-либо ездил в любом случае, не то чтобы он заботился о своём имуществе; он, скорее всего, оставил тупую блестящую красную машину только чтобы оскорбить бедные глаза Чуи. И всё же, ублюдок оставил её здесь, чтобы ещё больше одурачить его, Чуя не пройдёт мимо возможности использовать имущество ублюдка в своих интересах. … Поездка в дрянной старый многоквартирный дом недостаточно длинная, чтобы успокоить темперамент Чуи, разочарование и беспокойство хотя бы немного. Мазерати едет совсем не так, как TVR, не успокаивает его нервы, не расслабляет его голову, это похоже на обращение с капризным зверем, способным укусить в любой момент, если ты неправильно на него посмотришь. Во всяком случае, он более встревожен сейчас, чем по пути к кабинету Мори. Лестница на четвёртый этаж — это нескончаемый источник гнева, и Чуя уже достиг температуры плавления к моменту, когда делает шаг по последней ступеньке. Он ударяет кулаком в дверь так сильно, что она дрожит на петлях. Он нетерпеливо ждёт две секунды, прежде чем повторить действие ещё сильнее, в этот раз дерево угрожает сломаться: «Ой! Ублюдок! Не заставляй меня ломать эту ёбаную дверь! Я нахуй тебя сломаю!» — его голос практически является рыком: низким, грозным и более громким, чем он намеревался. Звук нерешительного открывания замка, и маленькая щель появляется между дверью и деревянным косяком. Чуя вот-вот готов ударить кулаком в лицо человеку, стоящему за дверью, и к чёрту последствия, когда его мозг действительно осознаёт, что видят глаза. Тёмные карие глаза в очках моргают ему в страхе, окружённые тяжёлыми морщинами иссохшего, постаревшего лица, блуждающие пряди белоснежных волос парят в воздухе, будто бы движимые неизвестным ветром. — Эмм… — Чуя автоматически делает шаг назад, одна рука поднимается к затылку в застенчивой манере, и он практически чувствует, как его лицо нагревается от стыда, — Я… эм… я ищу Дазая, он… жил здесь. Вы его знаете? Дверь открывается шире, показывая сутулую старушку, которая осматривает его сверху вниз с явным отвращением, между её артритных пальцев зажата палка, пока она явно рассматривает возможность просто захлопнуть дверь перед очень смущённым лицом Чуи (не то чтобы он не заслужил этого, в конце концов): «Молодой человек, который жил здесь, уехал несколько дней назад, — она, наконец, говорит, — Вам не стоит так врываться в чужие дома, угрожая расправой таким злым языком, молодой человек, вам должно быть стыдно за себя!» Чуя смотрит в строгие карие глаза, затуманенные возрастом, и сразу же чувствует себя на три фута ниже. Снимая шляпу, он кланяется, опуская голову, прежде чем решительно посмотреть ей в глаза: «Я приношу извинения за мою грубость и посягательство. Пожалуйста, простите моё вторжение». Когда он разворачивается на каблуках, чтобы уйти с унижением, щиплющим его за лодыжки, он чувствует стук дерева о его плечо: «Молодой человек, что привело вас в такую ярость в поисках этого Дазая? Вы должны дать старой леди ответ, вы так не думаете?» Чуя не разворачивается, натягивает на себя пиджак и проклинает собственное чувство искупления: «Он предал… меня. Нарушил обещание», — его голос почти ломается на этих словах, руки сжимают чёрную ткань так сильно, что его пальцы начинают болеть от напряжения. — Брошенный любовник, значит, — похоже, эта пожилая леди такой непритязательной внешности видит намного дальше, чем её затуманенные возрастом глаза могут открыть. — Нет… это не- лицо Чуи краснеет за секунду, и во второй раз за сегодня он хочет убежать, убраться как можно дальше от этой ведьмы и её слов. — Если этот Дазай сделал такую вещь с тобой, мудро ли искать его? Ты не думаешь, что, возможно, будет лучше без такого человека в своей жизни, Чуя-кун? — каждое слово вонзается, как нож, смертоносно крутящийся в его животе, разбрасывающий его внутренности по земле. — Это не так просто, бабуля, — бормочет Чуя, укрепляя свою решимость и направляясь к лестнице. До тех пор, пока он не вернётся в красного монстра и не проедет полпути до Квартала Залива Йокогамы, он не осознаёт кое-что странное, — Откуда она знала моё имя? … Он вроде как успокаивается, когда его ключ-карта в башню всё ещё работает, когда швейцар приветственно кивает ему, пока он проходит через двери в знакомое грандиозное пространство. Несколько человек сидят в плюшевых креслах, читают газеты или балансируют ноутбуками на коленях — Чуя игнорирует их и проходит прямо к лифту. 38ой этаж выглядит так же, как и всегда: богато украшенный мягким освещением и плюшевыми коврами, чтобы приглушить звук тяжёлых ботинок или шумных каблуков. Может быть, Чуя стоит перед дверью вроде-как-знакомой квартиры намного дольше, чем необходимо, переминаясь с одной ноги на другую, размышляя, готов ли он вообще к такого рода столкновению, что он вообще скажет этому ублюдку. Напутствия старушки эхом отражаются в его голове, отбрасывая тени и сомнения на его причины быть здесь, и, прямо сейчас, он не уверен, хочет ли ударить ублюдка в его идиотское лживое лицо, или прижаться к нему и умолять вернуться, и это просто настолько, блять, клише, что ему становится тошно. Прежде чем он окончательно потеряет самообладание, он стучит в дверь (намного более тихо в этот раз, потому что он совсем, совсем не хочет повторять выступление прошлого раза, устраивать сцены со старыми дамами совсем не для него). Предсказуемо, ответа нет, и спустя целых две минуты он всё в том же затруднительном положении, в котором был пять минут назад, уставился на закрытую дверь без настоящих догадок о том, куда всё это идёт. Раздражённо вздыхая, он стягивает одну кожаную перчатку, проводит пальцами по сенсору, запоздало задаваясь вопросом, стёр ли Дазай его доступ на время этого периода, который Чуя может описать только как «подходящий типичному безумию Дазая». Ответ на этот новый вопрос даёт шёпот открывающегося замка. Квартира пуста. Полностью лишена жизни, мебели, настроения. Нет ни одного признака, что кто-нибудь когда-либо жил здесь. Картины из коридора исчезли, даже крючки аккуратно убрали со стен; чёрный кожаный диван, на котором они бездельничали, пока Чуя не улетел на задание в Европе, пропал; несколько кухонных принадлежностей, которые Дазай действительно держал поблизости (едва ли достаточно, чтобы сделать приличный завтрак) пропали; ошеломляюще большая кровать с её деревянной рамой и шёлковыми простынями пропала. Квартира больше не чувствуется, как дом. Это холодное, голое пространство, лишённое жизни, чувств, воспоминаний. Чуя смотрит в окно во всю стену на ярко освещённые улицы Квартала Залива внизу, задаваясь вопросом, какого хуя он сделал неправильно, чтобы так эффектно всё испортить. … Чуя не уверен, как долго был здесь… час, два часа… может, три? Он потерял счёт тому, сколько выпил, он даже не уверен, что пьёт сейчас — оно горькое, крепкое и скользит в его живот совсем не так, как вино — возможно, саке? О, острота — это почти слишком. Он неуместно фыркает в чашку, и опрокидывает остатки чистой, горькой жидкости одним длинным глотком. Чуя не уверен, как долго был здесь, но его голова всё ещё пульсирует, а в сердце всё ещё чувство, будто в него вонзают тысячи лезвий, и «пить, чтобы забыть» действительно не проходит хорошо. Возможно, он просто пока не выпил достаточно, не старается достаточно сильно. Он не уверен, как долго был здесь, но когда он поднимает бутылку, чтобы снова наполнить чашку, чья-то рука сжимает его плечо. Его инстинкты сразу же кричат ему: нейтрализуй угрозу, уничтожь врага, нанеси смертельный удар… но его голова как будто набита ватой, и тёмные точки пляшут в глазах, от чего становится трудно сконцентрироваться. Прежде чем он успевает собраться, чтобы среагировать на атаку, знакомый голос звенит в ушах. — Я думаю, тебе достаточно, мальчик, — обычно вежливые и культурные тона хранят гнетущую атмосферу глубокого неодобрения. Сестрица Коё не звала его мальчиком годами. Внезапного чувства ностальгии и тоски по дому достаточно, чтобы он пошатнулся. — Сестрица Кё, откудвыузнали чтоя тут? — неужели это он бормочет, как обычный пьяница? Как ужасно неловко. Чуя зажмуривает глаза и горячо желает (не в первый раз за сегодня) исчезнуть. — Босс этого заведения и я оказались старыми друзьями. Он любезно позвонил мне, чтобы проинформировать, что кое-что, что однажды принадлежало мне, пришло сюда и пыталось утонуть в дешёвом алкоголе. Я разочарована, мальчик. Вставай, мы уходим, сейчас же, — ногти с идеальным маникюром впиваются в плечо Чуи, и это больно таким знакомым душераздирающим способом. — Ммладно… — спорить с сестрицей Коё никогда не является хорошей идеей, и, так как он пьян, это, вероятно, ещё более плохая идея, чем обычно. Он шатается, пытаясь заставить себя выпрямиться, ему приходится зацепиться за стул, чтобы не дать гравитации предать его и отправить его на пол на задницу. Этого предательства слишком много, оно заставляет его зубы сжаться от злости, сила его хватки заставляет дерево зловеще трещать под его пальцами. — Одзаки-сама, вы бы хотели, чтобы я вызвал такси? — крупный, в целом представительный Босс смотрит на Чую с видом, который явно выражает его сомнение в том, что Чуя может добраться до двери без посторонней помощи, и, тем более, дойти до дома. — Нет, спасибо, мы будем в порядке. Я думаю, мальчику стоит прогуляться, воздух может помочь ему прийти в чувства, — в этом предложении есть угроза, которая заставляет Чую побледнеть, пока его мозг отчаянно пытается понять, какой путь правильный, — Пойдём. Мальчик, — Ну, теперь он чувствует себя как непослушный питомец, и это посылает осколки боли прямо в его сердце, когда он наполовину идёт, наполовину шатается из бара. Прохлада в ночном воздухе как мгновенная пощёчина, от неё у него перехватывает дыхание, появляется всплеск ясности в мыслях и вспышка боли в голове, от которой ему хочется рвать на себе волосы. Сестрица Коё остановилась в нескольких футах, и она смотрит на него с тем же стоическим неодобрением, и он не может посмотреть ей в глаза, когда в них таится такое разочарование: «Ты можешь идти? Или мне надо призвать Золотого Демона, чтобы он отнёс тебя домой, мальчик?» Это, определённо, угроза за тонкой завесой доброй заботы, глаза сестрицы Коё сверкают как ножи, её руки глубоко в рукавах её кимоно. Он подтягивается немного прямее: «Н-нет, я в порядке. Я могу идти». — Хорошо, — она шагает вперёд, как всегда с элегантностью и неземной грацией, чем Чуя не может не восхищаться. Одна рука поднимается и ложится ему на плечо ещё раз — чуть меньше похоже на когти в этот раз, и, может быть, снежная королева немного смягчается — и сестрица Коё уводит его прочь от бара. Она, кажется, останавливается на секунду, когда они проходят мимо переулка, её пальцы напрягаются, и её подбородок слегка поднимается, когда она поворачивает голову, будто бы ловя движение в темноте позади. Её глаза на чём-то сужаются, на долю секунды на её лице появляется хмурое выражение, прежде чем она снова начинает двигаться. Чуя поворачивает голову, щурясь от затуманенного зрения и пытаясь поймать проблеск чего-то, на что сестрица Коё направляла убийственные намерения, исходящие от неё волнами. Ему кажется, что он видит в темноте удаляющуюся фигуру, вспышку каштановых волос, мерцание чёрного пальто… запах чего-то медицинского и знакомого висит в воздухе. Он моргает, и это пропадает, оставляя его в недоумении, было ли это вообще тут, для начала, или это был просто образ, вызванный его саморазрушительным воображением. В любом случае, он чуть не спотыкается. … Бордель, который Чуя называл «домом» только короткий период его юной жизни, выглядит так же, как и всегда. В это время ночи он всё ещё ярко освещён, приветствуя посетителей через богато украшенные двери в скромную гостиную, где можно расслабиться, прежде чем выбрать себе компаньона, чтобы уединиться на ночь. Это всё знакомо и странно ностальгирует, усиливает неприятное ощущение скручивания в животе — или это просто алкоголь? Сестрица Коё, похоже, отпустила свой гнев и, к счастью, избавила его от стыда от того, чтобы проходить через главный вход, вместо этого направив его к чёрному выходу, после короткого обмена репликами с телохранителями. Лестница пугает, но ему удаётся справиться с ней исключительно силой воли. Ко времени, когда они добираются до вершины, его голова начинает кружиться, и он немного беспокоится, что ему станет плохо, проглатывая желчь в горле, когда сестрица Коё ведёт его в его старую комнату. Она выглядит так же, как и всегда; как будто была нетронута с тех пор, как он освободил её все эти годы назад (и, может быть, так и есть, сестрица Коё очень редко берёт подчинённых под своё крыло, и, если он будет честным с собой, ему всё ещё непонятно, почему она обеспокоилась о нём). Чуя тупо стоит секунду или две, не уверенный, что здесь делает, чего сестрица Коё ожидает от него. И только когда она нежно стягивает пальто с его плеч, снимает шляпу с головы — смотря на неё с лёгкой улыбкой узнавания, прежде чем аккуратно положить её на старый, поцарапанный туалетный столик возле кровати — и начинает расстегивать его жилет ловкими пальцами, которые у Чуи хватает ума убрать. — Я могу сам раздеться, сестрица Коё, — он бормочет, его слова звучат почти неразборчиво, а щёки заливает румянец смущения. — Ты уверен насчёт этого, мальчик? — она осматривает его сверху вниз, прежде чем потрясти головой со вздохом, — Ты в полном беспорядке, но ты хотя бы немного более последовательный, — короткая пауза, ещё один вздох, — Подожди тут, я уверена, у меня есть что-то, что послужит приемлемой пижамой. Она появляется едва ли две минуты спустя с простой тёмно-синей юкатой, которую она многозначительно передаёт, прежде чем снова исчезнуть, не произнося ни слова. Чуя понимает не-такой-уж-тонкий намёк, быстро снимая его, несомненно, вонючую одежду, складывая её в аккуратную стопку на стуле и надёжно обвязывая юкату вокруг талии. Она слишком большая, полностью проглатывает его и, наверное, заставляет выглядеть ещё более крошечным, ещё более хрупким, чем обычно. Он залезает в кровать, пытаясь игнорировать грохочущий ритм в голове, тошнотворное ощущение в горле, тёмную чёрную дыру там, где было сердце. Чувство отчаяния и никчёмности поселяется так глубоко в его душе, что он чувствует, как будто тонет под его весом, как будто хватает ртом воздух, но густая чернота просачивается в его лёгкие. Он обвивает руками ноги, зажмуривая глаза и зарываясь лицом в колени, отчаянно пытаясь не позволить хаотичным эмоциям буйствовать в его мыслях. Ощущение пальцев, нежно пробегающих через его волосы, намного более болезненно, чем может быть. И он знает, что это сестрица Коё, может чувствовать, как её ногти легко скользят по его коже головы, но это не мешает воспоминаниям подниматься, не мешает бурной мешанине чувств биться о стены его измученного сознания. Всё тело Чуи напрягается, его костяшки становятся белыми от силы, с которой он сжимает собственные ноги, отчаянно пытаясь уцепиться за какое-то заземляющее чувство реальности. Воспоминания обрушиваются на него, как раскалённое добела железо на кожу. Непрошеные слёзы льются из его глаз. Чуя чувствует себя совершенно жалко, когда рыдания сотрясают его тело, а слёзы продолжают падать, оставляя дорожки на его щеках, и впитываться в ткань одолженной юкаты. Он снова чувствует себя ребёнком; потерянным, одиноким и запутанным, в мире, которого он не знает, не хочет знать. И всё же пальцы путаются в его волосах, и Чуя пытается понять, помогает это, или заставляет воспоминания чувствоваться ещё более реальными. Это всё было ложью. Чуя икает, когда рыдания переходят в дрожь, и, наконец, всё, что остаётся — это слёзы, которые всё ещё катятся по солёным дорожкам. Сестрица Коё делает круги на его спине, её присутствие мягкое и устойчивое рядом с ним: «Выпусти это, парень, тебе надо принять это и отпустить». У него болит голова. Это всё было ложью. — Парень, я знаю, что тебе больно, но ты должен послушать меня, — сестрица Коё обвивает его руками, заключая его в объятия, которые пахнут парфюмом, убранством и горьким сопереживанием, Чуя позволяет прикосновение, впитывает успокоение от женщины, которая всё ещё является его спасительницей, его наставницей, его старшей сестрой, возможно, его единственным другом в этом беспощадном мире. Он прижимается лицом к складкам её кимоно, не может заставить себя волноваться о том, что он портит тонкий шёлк соплями и слезами, — Ты можешь сломаться сейчас, ты можешь страдать и плакать, и быть убитым горем, если хочешь. Во всяком случае… завтра ты должен уйти от этого, ты должен оставить это позади и никогда не позволять этим эмоциям показываться при дневном свете. Ты понимаешь меня, парень? Для тебя опасно показывать такие вещи, ты Мафиози, убийца, ты живёшь в тени и тьме и имеешь дело со смертью. Есть те, кто используют любую слабость для своего блага, ты это хорошо знаешь, — образы Босса мелькают у него в голове, и Чуя сжимает веки в знак неприятия, да, он знает. Голос сестрицы Коё приобретает оттенок беспокойства, — Ты должен продолжать выполнять свои обязанности, как будто предательство Дазай-куна не имеет для тебя никакого значения, как будто вы были всего лишь знакомыми. Ты должен казаться преданным Портовой Мафии, прежде всего, одно малейшее подозрение и на тебя повесят ярлык предателя. Ты знаешь, как Портовая Мафия справляется с предателями, парень. Казнь. Ответ приходит так же быстро, как удар молотом. Казнь — это то, с чем он столкнётся, стоит Мори решить, что есть хоть малейшее сомнение в верности Чуи. Он кивает в кимоно сестрицы Коё, не доверяя своему голосу прямо сейчас. — Ты также должен знать. Несмотря на вопросы к твоей верности, твоё имя было выдвинуто в качестве потенциального преемника позиции Дазай-куна, когда придёт время кому-то занять пост пятого Исполнителя. Твои соперники будут искать любую слабость, чтобы использовать. Ты должен показать им только бесстрашную силу и презрение, парень, — Чуя отстраняется, устанавливая между ними небольшое расстояние, смотрит в глаза своей спасительницы и видит малейший намёк на страх, прежде чем сестрица Коё моргает и он пропадает. Она смотрит на него с трогательной нежностью, протянув руку, чтобы погладить его по щеке и убрать волосы с глаз, — Ты всё ещё стоишь моего времени, маленький Чуя-кун, всегда помни это, — она поднимается — всё ещё с природной элегантностью — чтобы встать у кровати, один последний вздох срывается с её накрашенных губ, — Тебе стоит выпить немного воды, прежде чем лечь спать, парень, или ты будешь в менее чем оптимальном состоянии, когда встретишься с Боссом и четырьмя оставшимися Исполнителями завтра, — она забирает его грязную одежду со стула и направляется к двери, останавливаясь один последний раз, — Запомни то, что я сказала тебе сегодня. Это может спасти твою жизнь в ближайшие дни. — Сестрица Коё! — он выкрикивает, прежде чем может остановить себя, смотрит, как она поворачивается в вихре шёлка и красоты, — Спасибо. Мне… жаль, — она трясёт головой с нечитаемым выражением и закрывает дверь, не издав ни звука. Чуя лежит без сна несколько часов. Он хочет, чтобы пульсирующая боль в голове утихла. Он хочет, чтобы слёзы перестали течь из его глаз по причинам, которых он не может понять. Он хочет, чтобы воспоминания забылись. Он хочет, чтобы всё вернулось к норме — чтобы Дазай будил его и улыбался, когда он становится раздражительным. Он хочет, чтобы голос в голове отъебался. Это всё было ложью. Просто игрой. Не больше, чем игрушка. Марионетка. Это всё было ложью. В конце концов, истощение побеждает его, затягивая во тьму, к ждущим демонам. Это всё было ложью. Ты грязный, сломанный, использованный. … Чуя принимает слова сестрицы Коё близко к сердцу, как всегда и делал: он натягивает маску бесстрастного безразличия и холодного гнева, от которой четыре Исполнителя смотрят на него с новым одобрением, а Босс заглядывает ему прямо в душу, как будто он интересный лабораторный эксперимент, который Мори был бы очень рад разобрать на части. Встреча не длится долго — ощущается, как какое-то интервью — но пять пар глаз, сосредоточенных на нём, заставляют его сердце биться диким стаккато в груди, далеко под его спокойной оболочкой. Он уверяет их несколько горячо, что у него нет намерений предавать семью, и он с радостью искоренит всех, кто представляет угрозу Портовой Мафии, «включая этого ублюдка Дазая». Тяжело не сжать кулаки, или стиснуть зубы, или постучать ногой по полу, чтобы выдать всю ложь. — А твоё здоровье? — кратко спрашивает Босс, его глаза блуждают по телу Чуи с интересом, — Ты в состоянии принимать миссии, Чуя-кун? Тело Чуи напрягается от подразумеваемой слабости, в этот раз его пальцы скручиваются по бокам, а глаза сужаются, пока он не встречает глаза сестрицы Коё, видит её опущенные ресницы и почти незаметное качание головой за изящно поставленной чашкой. Сразу же он опускает глаза на пол, насильно расслабляясь: «Я в состоянии для боевых миссий, Командир, я пройду любую проверку, если вы сочтёте, что это необходимо, чтобы доказать, что мои слова правдивы». — Это не необходимо, Чуя-кун, — глаза Мори горят чем-то свирепым и нервирующим, единственное намерение уничтожить тех, кто думает свергнуть Портовую Мафию или самого Мори с его трона крови и страха, — Позволь мне обозначить твою роль. Его задачи на самом деле просты, они сводятся к двум вещам: взять ненормального пса в руки и привести его к ноге, прежде чем он полностью оборвёт свой поводок, и его нужно будет усыпить; отсеять всех возможных информаторов или потенциальных дезертиров в отряде Дазая и взять их под жёсткий контроль. Его дни наполнены болью, кровью, смертью и иногда бессмысленными убийствами. Ужасает, как легко он может попасть в эту красную зону апатии к своим врагам и уничтожить всё на своём пути, даже без разрушительной силы Порчи на его кончиках пальцев. Он вырезает себе имя на вершине в плоти и костях противников Портовой Мафии; знает, что его высоко рекомендуют как следующего Исполнителя, когда место Дазая наконец будет занято — хотя этот престижный титул больше не держит той гордости и славы, которая когда-то была — это пьедестал, на котором ему больше не нужно доказывать свою значимость как пешки в этом гнезде крыс и псов. Его дни наполнены приказами, заданиями, адреналином. Что угодно, чтобы держать мысли о предательстве, обмане, самоуничтожении подальше. У Чуи теперь свой собственный отряд — остатки от подчинённых Дазая — и они отводят взгляды в сторону со страхом и уважением, когда он проходит мимо в болезненно знакомой манере. Похоже, Дазай оставил глубокие психологические шрамы на тех, кто под ним — они не подвергают сомнению приказы; они не смотрят ему в глаза, когда он говорит; они не ломаются под давлением — тёмная сторона влияния Дазая ясно видна, но они не показывают своему бывшему куратору никакой преданности, вообще. Возможно, Чуя немного более безрассудный без аккуратно спланированных стратегий Дазая и его способа всегда быть на сто шагов впереди тех, с кем он сталкивается. Возможно, Чуя толкает себя немного сильнее, бросается в более опасные ситуации теперь, когда у него больше нет партнёра, на которого можно положиться… защитить. Возможно, он получает травмы немного чаще, возвращается в штаб-квартиру с несколькими новыми синяками, несколькими новыми порезами, несколькими новыми шрамами. Его дни наполнены заданиями, но ночи… тьма приводит демонов, от которых он не может сбежать. Его ночи наполнены злыми мужчинами и учащённым сердцебиением. Запахом несвежего алкоголя в гнилом дыхании; звенящим смехом жестокости. Треском хлыста по коже, полной отметин; чувством металла вокруг его запястий. Кошмары стали такими сильными, что он купил маленькую собственную квартиру со звукоизоляцией, чтобы никто не слышал, как он кричит, обдирая горло, просыпаясь с безумным ужасом и ножом в руке, готовый сразиться с призраками и демонами из его снов. Но хуже ночи, наполненные воспоминаниями. Мягкими касаниями и ласкающим шёпотом; пальцами, рисующими бессмысленные узоры. Грубыми бинтами и мягкой кожей; контраст вызывает электрическое тепло. Резкими поцелуями и губами, опускающимися по его шее; чувством того, как дыхание застывает у него в лёгких. Отдышкой, стонами и собственническим рычанием; шеей, закинутой назад в ленивой покорности. Эти ночи оставляют его чувствовать себя сломанным, не подлежащим восстановлению, и меланхолию, когда он стоит под струями душа в попытке выбросить воспоминания из головы, пока внешний мир всё ещё тонет в темноте ночи. Это всё было ложью. … Акутагава — это головная боль, с которой Чуя не хотел бы иметь дело. Даже сейчас, когда молодой человек ещё больше взял свою способность под контроль, Чуя задаётся вопросом, был ли Дазай под влиянием своего собственного эгоистичного безумия, принося эту свободную пушку, обладающую такой разрушительной силой, в Портовую Мафию. Он всё оттягивал конфронтацию с высокомерным подростком, но её больше нельзя откладывать — Акутагава не подчиняется приказам слишком часто, чтобы избежать внимания. — Я не нуждаюсь в вашей помощи или тренировке, Накахара-сан, — в чёрных глаза скрыт гнев, нарастающая волна ненависти и вспышка отвращения к себе, всё это Чуя знает слишком хорошо, — Вы были ниже внимания Дазай-сана, и, поэтому, вы не стоите моего времени. Это задевает за живое, ярость и предательство поднимаются из глубин его существа и требуют крови. Только после того, как Чуя прибьёт Акутагаву к полу — Расёмон борется под собственным усиленным весом — сопляк действительно уступит, чтобы выслушать то, что он должен сказать. Чуя наступил коленом на грудь молодого человека, весь его вес сконцентрирован на лёгких Акутагавы, напряжение на лице молодого человека легко заметить, и, может быть, он слишком груб, слишком властен, но, видимо, это единственное, на что реагирует «бешеный пёс». Дазай, ублюдок, ты действительно сломал этого парня. Внезапная волна сочувствия совершенно нежелательна: «Ты не можешь быть таким наивным, чтобы не знать, что Портовая Мафия делает с людьми, которые, по мнению Босса, представляют опасность? — чтобы донести весь смысл, Чуя проводит ножом по бледному горлу мальчика, — Босс отдаст приказ о твоей казни, если он решит, что ты в каком-либо смысле угроза для Организации. Твоя нестабильность была замечена, это только вопрос времени, — он останавливается на секунду, прежде чем добавить, — Как ты думаешь, что случится с твоей сестрой, если ты падёшь?» Удушливый вдох — его единственный ответ, за которым следует злое искрение Расёмона. Чуя выпрямляется со вздохом, рассеивая эффект его Способности и предлагая руку хрипящему теперь Акутагаве, который смотрит на него с тем же недоверием вечно избитого животного. — Я не хочу быть твоим врагом. — Я не хочу быть твоим другом, — раздаётся шипящий ответ, и Расёмон внезапно обнажает клыки у его горла. — Тогда мы друг друга поняли, — чёрные глаза немного расширяются, Расёмон, дрожа от нерешительности, медленно пятится назад перед лицом спокойствия Чуи. Бледная, костлявая рука Акутагавы вытягивается, чтобы схватить его, и Чуя поднимает его с пола, пока они не оказываются лицом к лицу. — Ты мне не нужен, — раздаётся угрюмое бормотание между громкими хриплыми кашлями, — И мне не нужен он, — шрамы на этом парне такие глубокие, Чуе интересно, если они сгниют и превратятся в яд, интересно, не превратились ли уже. — Почему Дазай-сан не признал меня? — слова почти шёпотом раздаются в воздухе между ними, и у Чуи болит голова. Всё, что он может сделать — это сохранить невозмутимое выражение лица и притвориться, что не услышал. — Почему бы нам не покончить здесь и не пойти выпить чаю? — единственный ответ Акутагавы — это кивок, и он молча следует за ним. … Чуя совершенно истощён, немного чувствует себя так, будто кто-то вывалил ему на голову целый мусоровоз, и он не может избавиться от запаха железа в носу. Прямо сейчас, всё, чего он хочет — это принять душ, тереть свою кожу, пока он не перестанет её чувствовать, и затащить себя под одеяло, отдавая своё тело на милость тому, что ждёт его во снах сегодня ночью. Его карман вибрирует, и Чуя вздыхает, надеясь, что его не вызывают ещё на одно задание, он не уверен, что его тело справится с ещё большим стрессом прямо сейчас. Он читает сообщение на дисплее шесть раз, прежде чем он действительно начинает осознавать. «Скумбрия хорошо клюёт сегодня. Мы можем съесть рыбу на ужин!» Получено, 20:34 Скумбрия… такое безобидное слово, но это всё равно, что получить удар под дых. Скумбрия –кодовое имя, которое Дазай каким-то образом придумал для себя, если ему когда-нибудь понадобится тайно связаться с Чуей. Почему ублюдок решил показаться сейчас? Как раз тогда, когда Чуя начинает обретать чувство индивидуальности, подальше от запутанных кукольных ниток Двойного Чёрного и всего, что это проклятое имя содержало. Почему сейчас, когда Чуя только начал спать, не просыпаясь посреди ночи в ужасе, преследуемый безымянными демонами: маленький мальчик, грязный, потерянный и одинокий на незнакомых улицах. Гнев подступает к горлу, как тошнота. — Думаю, вы ошиблись номером Отправлено, 20:36 — Наверное, вы правы. Получено, 20:36 Ответ приходит почти мгновенно. Чуя задаётся вопросом, не открыл ли он невольно шлюзы, и ждёт потока сообщений от этого «неправильного номера». Ничего не приходит. И нет, это определённо облегчение, а не разочарование бурлит у него внутри. Чуя думает о том, чтобы заблокировать номер и удалить весь тупой диалог, его пальцы нависают над словами, пока нерешительность мучает его. Но что если он нужен тебе? Эта мысль обвивает извилистыми, предательскими щупальцами. Чуя не слабый. Он не жалок. Он оперативник Портовой Мафии, и бог знает, сколько смертей на его руках. Он никогда не проваливал задание. Он вполне способен справиться со своим дерьмом. Ему не нужен Дазай. Он сохраняет контакт как «Скумбрия» через две минуты. Ненавидит себя ещё немного больше за эту слабую, жалкую нужду в каком-то контакте с этим мудаком, который ушёл, как будто это ничего не значило. Дазай ублюдок. Дазай оставил его позади, предал Организацию, предал их партнёрство, предал единственную настоящую дружбу, которую, как Чуя думал, он завёл, предал лю- нет, этого достаточно. Это всё было ложью. Может быть, они никогда не были друзьями вообще. Может быть, они всегда были только соперниками, обречёнными сжигать друг друга в темноте, пока не останется ничего. Я ненавижу тебя. Он всё ещё не может отпустить. Я ненавижу тебя. Но всё в порядке, он может работать с этим чувством, превратить его в ненависть, использовать его, чтобы отточить себя до ещё более сильного оружия, и, может быть, когда он в следующий раз встретит Дазая, он действительно поверит в это. Я ненавижу тебя. Прямо сейчас… это всё ещё звучит как ложь.