Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Уходить тяжело, даже когда мозг Дазая говорит ему, что это единственный логический шаг, который он может сделать, единственный безопасный путь по настоящему минному полю неправильных решений и глупых ошибок. Уходить тяжело, тяжело оставлять Чую в этой маленькой тускло освещённой комнате, разворачиваться и закрывать дверь, не оглядываясь, не произнося ни слова объяснения, не показывая никаких эмоций, кроме ледяного пренебрежения. Уходить тяжело, даже если это правильно. Он всё ещё не знает очень многого, информация, которую он не мог накопать, несмотря на то, что он тайно рылся в записях, которые смог получить на руки. Делать предсказания, основываясь на минимуме информации — это то, в чём он всегда был хорош (ну, не то чтобы кто-то считал, но он, на самом деле, никогда не ошибался), во всяком случае, заключения, к которым он приходит сейчас… они меняют всё, заставляют его надеяться, что в этот раз он допустил ошибку. Дазай чувствует себя так, будто за ним следят. В этом нет ничего нового, за ним «следят» с того дня, когда он закинул себя в эту жизнь, в этом нет ничего нового, но в последнее время это ощущается как постоянное ноющее давление: глаз, которые следуют за ним, куда бы он ни пошёл, молчаливого приговора, вынесенного и висящего над его головой, как колокола, возвещающие его гибель. Мори — проницательный, расчётливый, холодный — преследует его по пятам и анализирует каждый дюйм до такой степени, что его жизнь больше не ощущается его собственной, просто умно расставленная игровая доска Мори, и ему остаётся только ждать, когда челюсти неизбежной ловушки захлопнутся. Коё — неодобрительная, замкнутая, печальная — он даже не уверен, откуда её внезапное покровительство взялось, но то, как её глаза сужаются, когда они встречаются — говорит о том, что она ждёт, пока он проебётся. Акутагава — злой, тоскливый, боготворящий — парень всё ещё не может останавливать пули, всё ещё не может использовать весь свой потенциал, всё ещё не может работать в команде. Ещё один провал со стороны Дазая. Одасаку — знающий, понимающий, молчаливо общительный — возможно, он — самое близкое к человеку, которому можно довериться, что есть у Дазая… они всё равно не говорят ни о чём личном, но это нормально, Одасаку вдыхает жизнь в мёртвые глаза, даже без необходимости раскрывать свои самые глубокие, тёмные секреты. И Чуя, его красивый рыжий, который может перейти от кроткой манерности к полной гневной мести в одну секунду. Чуя, который смотрит на него с обеспокоенной, обиженной растерянностью, загоняет его в угол в коридоре снаружи тренировочной комнаты после особенно суровых сеансов с Акутагавой — заканчивающихся тем, что парень выкашливает огромное количество крови из-за своей нехватки изящества — и спрашивает, не случилось ли чего. Ты избегаешь меня. Невысказанные слова Чуи, слышимые ясно, как день. Дазай хочет сказать да. Он хочет сказать, что глаза добираются до него, что давление, тайные планы и немое осуждение — это слишком. Вместо этого он говорит пресное: «Я в порядке. У меня просто много дел, Чуя, быть Исполнителем — это не просто веселье и игры, ты знаешь? — пауза, и потом, — О, нет, ты же не знаешь, правда?». Жестокая колкость, сказанная с истиной злобой и без намёка на дразнящий тон, который он обычно использует, когда рыжий поблизости. И это легче… легче построить эту каменную стену и оттолкнуть Чую, легче отстраниться самому, легче разорвать связи, чем действительно встретиться с последствиями своих действий. Чуя не огрызается, не выплёвывает ругательства и не бьёт его, и, честно, любая из этих вещей была бы лучше, чем ошеломлённое непонимающее молчание, которое он получает сейчас. Уходить тяжело. … Всё хуже, чем он думал. Что-то большое вот-вот случится, в воздухе витает чувство напряжённого предчувствия, от которого у него на языке остаётся кислый вкус, когда он думает о нём. Теперь он почти уверен, что его заключения насчёт токийского задания верны, так или иначе. Есть две возможности — насколько он может судить, и он гонял свой мозг вокруг этой проблемы несколько дней. Оригинальная сводка миссии, которую дали Чуе, была подозрительной — зияющие дыры в разведданных, откровенная дезинформация в ключевых точках — почти смертельный приговор даже для кого-то калибра Чуи. Факт, что существование пользователя умножающей Способности даже не было упомянуто — это красное предупреждение в неоновой мигающей рамке; почему Мори скрыл тот факт, что предполагаемый «украденный товар» был на самом деле человеком с чрезвычайно изменчивым даром? Что приводит к первой возможности: Чуя должен был принять жестокое избиение или даже умереть в руках этой группы, и отсутствие достоверных разведданных было преднамеренным, чтобы привести к таким результатам. Намерение, стоящее за такой пьесой? Напомнить Дазаю «его место», как Мори любит делать, когда считает, что его протеже переступил черту, вышел из-под контроля, за грань дозволенного, и вместе с этим поиметь дело с группой мошенников, вызывающих проблемы для Портовой Мафии. Дазай привык к тому, что его наказывают — физически и ментально — он знаком с суровыми методами контроля Мори, у него есть шрамы (видимые и нет), свидетельствующие об этом. Но это, эта манипуляция кем-то близким для него, эта угроза, нависшая над головой его рыжего, как грозовая туча, которую Чуя не может увидеть, с которой не может сразиться, не может даже надеяться на победу над которой — это ново, и сильное дурное предчувствие в костях Дазая тоже ново. Вторая возможность хуже: Чуя вообще не должен был вернуться живым с миссии, и всё это было организовано Мори из закулисья, а братья знали об этом и добровольно поучаствовали, в качестве их проверки перед вступлением в Портовую Мафию; таким образом, Мори избавляется от отвлечения для его лучшего Исполнителя, и, в то же время, получает дуэт с не менее грозными талантами, чтобы заменить потерю Чуи, при этом делая всё мероприятие похожим на несчастный случай, на задание, прошедшее не по плану. Знание, что любая из возможностей может быть верной, нисколько не успокаивает Дазая. Чем дольше он медлит с решением, тем больше опасность того, что Мори решит, что этого маленького «урока» перед лицом продолжающегося неповиновения недостаточно. Швы на ноге Чуи только затянулись, и в целом он, похоже, восстанавливается удивительно быстро, если учитывать фактическую степень тяжести его травм. Зная его рыжего, Чуя будет запрашивать лёгкие задания, как только сможет ходить без хромоты; Дазай знает, что его рыжий уже сходит с ума, расхаживая по коридорам (когда он действительно нервничает, стены или потолок кажутся такой же хорошей поверхностью, как и пол) снова как маленькая зловещая тень, или выбивает всё дерьмо из боксёрской груши в тренировочных комнатах той рукой, которая прямо сейчас не в гипсе. Его партнёр никогда не справлялся с вынужденным отдыхом. Дазай знает, что ему надо сделать. Уходить тяжело. … Вид из прозрачного лифта — один из монохромных, пасмурно-серых — постоянный моросящий дождь капает с тяжёлых, плавающих туч, погружая здания внизу в мрачную серую дымку — идеально подходит меланхоличному настроению. Он прислоняется к стене, бросив взгляд на город, который теперь не представляет никакого интереса, кроме как потенциального места, чтобы умереть. Он проходит мимо охранников с видом полной скуки, даже не дождавшись, пока они постучат и объявят о его прибытии. Они позволяют ему пройти без комментариев, страх читается в том, как они себя держат. Дазай даже не утруждается представиться. — У меня есть просьба к вам, Босс. Медленное моргание — единственное проявление удивления Мори, которое почти моментально заменяется спокойным взглядом собственного всезнания, который Дазай не может не ненавидеть и одновременно быть немного впечатлённым: «О? Я слушаю, Дазай-кун, ты знаешь, я считаю тебя ценным активом для Организации, даже незаменимым. Я попробую выполнить твою просьбу». — Отправьте Чую на вербовку в Европу, — он держит голос ровным, глаза пустыми, идеальная непроницаемая маска, которой его научили кулаком, словом и кнутом за годы безжалостного наставничества его сенсея. Мори смотрит на него с проницательным ожиданием, коварные инстинкты ищут какую-либо трещину в фасаде Дазая, которую можно использовать, как гончая ищет запах крови. Дазай смотрит ему в глаза, непоколебимый и спокойный. Наконец, после длинной паузы и разговора, произнесённого только бессознательным языком тела, Мори вопросительно поворачивает голову и задаёт вопрос, обжигающий воздух между ними: «Зачем?» — Чуя является самым логичным выбором. Он хорошо знаком с внутренней работой Организации; его отмечают, как будущего Исполнителя; он восстанавливается от травм и не подходит для своих обычных миссий, но определённо подходит, чтобы отсеять неподходящих; он лучше всех владеет боевыми искусствами, не учитывая его Способность, и, вы сказали это сами, Босс, имя Двойного Чёрного известно далеко за пределами Йокогамы в наши дни; его дурная слава может только помочь в привлечении людей под наше влияние и в усилении связей, которые мы уже имеем, с зарубежными организациями, — логические, здравые, дедуктивные рассуждения, что-то, что Мори всегда ценил, взращивал, даже боялся. — Ты действительно прав, Дазай-кун, Чуя-кун является логичным выбором для этого задания, но есть и другие. Теперь, почему бы тебе не сказать мне настоящую причину, почему ты хочешь, чтобы Чуя-кун покинул Йокогаму так внезапно? Тогда, возможно, я подумаю о том, чтобы выполнить твою просьбу, — зубы Мори оголены в оскале, пока он продолжает бездушно смотреть через сцепленные пальцы. Дазай позволяет своим глазам расшириться, позволяет взгляду упасть на пол на секунду или две, шаркает ногой, как будто ему стыдно от того, что его поймали на лжи: всё это отточенные реакции, всё это часть игры между ними, аккуратно собранные фрагменты, исход пока ещё не решён: «Ахх, ну, видите ли… Чуя довольно прилипчивый, и есть весьма красивая девушка, что работает в кофейне неподалёку от Склада Красного Кирпича, которую я бы с удовольствием узнал немного лучше — ахх, но Чуя не понимает моей нужды в женской компании». Торжественная вспышка победы гаснет в глазах Мори почти мгновенно, но её секундного присутствия достаточно, чтобы Дазай понял, что его бывший наставник заглотил наживку. Он практически слышит, как шестерёнки жужжат в голове Мори, когда Босс собирает все фигуры вместе, помещает их на игровую доску так же легко, как игрок-мастер выполняет свои последние ходы. В следующую секунду Мори издаёт гудящий звук неодобрения: «Почему, Дазай-кун, я даже не подумал, что ты способен на такие очевидные манипуляции? — на секунду сердце Дазая останавливается, как вкопанное, в его груди, неужели он сыграл неправильно? Неужели Мори как-то увидел его насквозь? — Отправить Чую-куна подальше, вместо того, чтобы самому справиться с ситуацией. Довольно трусливый способ решать проблемы, ты не думаешь?» Дазай с трудом не даёт облегчению появиться на лице, вместо этого натягивая самоуничижительную ухмылку и беспечно пожимая одним плечом: «Ну, при всех его миниатюрных размерах, Чуя довольно ужасает, когда злится, и мне уже надоело быть использованным в качестве замены боксёрской груши для людей, которые не понимают, что в мои таланты не входит выбивание дерьма из кого-то голыми руками», — в этот момент он поднимает всё ещё загипсованную руку — она уже давно зажила, там никогда не было ничего больше сильного ушиба, для начала, но Мори, похоже, об этом не знает. Его наказание за неповиновение — в виде покидания мероприятия в таком публичном проявлении «испорченного высокомерия», как Мори назвал это, и отказа покидать больницу, когда его вызывали — было названо «оценкой боевых способностей». Хотя как десять кровожадных головорезов с затаённой личной обидой на Дазая, выбивающие всё дерьмо из одного-единственного безоружного противника, могут быть так названы, Дазай всё ещё не понимает. Он принял избиение без комментариев. — Кроме того, в Европе много красивых женщин, или мужчин, я предполагаю, если ему захочется быть выебанным таким образом, — внезапное изображение того, как Чую ебёт другой мужчина, мгновенно вызывает тошноту; Дазай с трудом не изображает на лице отвращение, сглатывая внезапный комок в горле, — Я уверен, он справится со своим увлечением, как только услышит кого-то с французским акцентом, и пока он в тысячах миль — мне всё равно. — А ты? — Мори хмурится, почти как обеспокоенный родитель, и видеть такое выражение на лице его бывшего наставника почти пугает, особенно, когда этот хмурый взгляд направлен на него. Дазай моргает, изображая замешательство и небрежно маша рукой: «Это была просто игра. Приятный способ провести время, пока не было ничего лучше, что заняло бы моё внимание. Меня не интересуют мужчины, Босс». Мори смотрит на него с холодным расчётом, и кажется, будто проходят часы, но на самом деле это едва ли десять секунд, Дазай господствует над своими собственными эмоциями, отказываясь поддаться искушению переминаться с ноги на ногу на плюшевом ковре офиса Мори, отказываясь отвернуться, раскрыть ложь. Это должно сработать, это его последняя ставка, последний план, чтобы сохранить Чую в безопасности, живым, подальше от постоянно меняющихся схем Мори, пока он не сможет исправить … что бы там ни было, что сломано; он даже не уверен, что это может означать, кроме чувства надвигающегося ужаса, ползущего всё дальше по позвоночнику. — Я выполню твою просьбу, Дазай-кун, с одним условием, — жуткая улыбка на безучастном лице вернулась, но Мори смотрит на него с необычайно концентрированной жадностью, которую трудно вынести. — Назовите его… — весьма поспешная уступка с его стороны, возможно, ему стоило бы подумать об этом более тщательно. В пурпурных глазах отражается холодный блеск стали: острый, умный и смертельный: «Я хочу, чтобы ты сказал мне, где твой друг… ахх… Ода Сакуноске, кажется? «Мафиози, который отказывается убивать», я хочу, чтобы ты сказал мне, где он держит сирот, которых приютил после инцидента Головы Дракона». Дазай замирает, его дыхание непроизвольно остановилось где-то в его груди, а кровь в венах начала застывать: «Разве это не что-то, что вы можете легко узнать сами, Босс?» — Я предполагаю, это так, но смысл не в этом. Я хочу, чтобы ты был тем, кто скажет мне, Дазай-кун, — улыбка Мори расширилась так, что стала напоминать оскал голодного льва. Холодные пальцы ужаса тянутся немного выше по его позвоночнику. … Полоски свежих бинтов извиваются, как прирученные змеи, сворачиваясь в лужицы на полу, запах стерильной марли и разбавленного антисептика почти успокаивает. Это почти как медитация — жжение химикатов на свежих ранах, медленное оборачивание ваты вокруг его кожи — методичный ритуал, который помогает очистить мысли и иногда увидеть с новой стороны проблему, которую он уже несколько часов прокручивает в голове. Сегодня ночью ощущение покоя, кажется, намеренно ускользает от него. Дазай грубо пробуждается от своего состояния, подобного дремоте, тихим щелчком замка, за которым следует топот ног и громкий противный крик слишком знакомого голоса: «Ой! Дазай! Тебе лучше быть там, ублюдок! Я пиздецки устал гоняться за твоей задницей!» Его рыжий проходит через дверной проём в гостиную и останавливается, как вкопанный, его глаза расширяются, когда мозг обрабатывает сцену перед ним. Дазай не стыдится своих шрамов, они рассказывают историю его ошеломляющего успеха в неспособности умереть, они такая же его часть, как его разум и маски. Он не стыдится, но пытается спрятать голые руки за спиной в защитном механизме, который практически укоренился в его существе — не показывать слабость перед врагом. — Почему ты здесь, Чуя? — его голос звучит почти враждебно, совсем не похоже на тот пустой бесстрастный тон, к которому он стремился. Его рыжий, как обычно, полностью его игнорирует, тяжело вздыхая и передвигаясь на теперь бесшумных ногах, пока он не остановится прямо перед Дазаем, смотря на него с выражением, граничащим с раздражением. Внезапно он опускается на колени, и они почти на одном уровне: «Ты идиот», — Чуя практически шипит слова, пока он тянется, чтобы взять руки Дазая в свои. Дазай отшатывается на секунду, он не привык чувствовать себя некомфортно, и это покалывает его, заставляет его хотеть отстраниться, но хватка Чуи на его руках жёсткая, и он может чувствовать тепло через мягкую кожу перчаток его партнёра. Глаза Чуи скользят вверх и вниз, видят каждый шрам, каждую линию, каждую провалившуюся попытку. Когда голубые глаза поднимаются, чтобы встретиться с его собственными, что-то горит глубоко внутри — грусть, уязвимость, отсутствие веры в собственную ценность — Дазай может прочитать это, как будто слова напечатаны вокруг красивой радужной оболочки. Когда «Почему?» — единственный вопрос, заданный его рыжим шёпотом, «Что я могу сделать, чтобы ты остановился? Меня не достаточно?» — это то, что Дазай на самом деле читает в его глазах. — Неважно, — ложь, та, которую он произносил уже тысячу раз, та, что он может произнести с ослепительной улыбкой и почти без усилий, отработанное отклонение. — Ну, очевидно, это важно, — его рыжий выдыхает, пододвигаясь ближе, пока не окажется между ног Дазая, пока Дазай не почувствует каждый выдох на своих губах, и синева охватывает всё его зрение, заставляет его чувствовать себя так, будто он плывёт, и ему стоило бы оттолкнуться, но он только притягивается. Пальцы Чуи скользят вверх по его запястью, колеблются, прежде чем достать до первой серебряной линии рубцовой ткани, — Позволишь мне? — Я не могу тебя остановить, — холодное, задыхающееся, слегка дрожащее. — Я не об этом спросил. Дазай, — мягкая кожа нежно гладит его. Сердце Дазая колотится в груди; он может чувствовать, как его руки дрожат в свободной хватке Чуи; может слышать, как кровь стучит у него в ушах… это страх, или что-то совершенно иное? — Да, — слово почти застряло где-то у него в горле, прошёптанное на дрожащем выдохе, когда он закрыл глаза, чтобы ему не пришлось смотреть больше. Это всё как-то неправильно, противоположность отдалённости, но это… он может дать этот момент Чуе, а завтра, ну, завтра — это другой день. Губы нерешительно прижимаются к точке пульса на его запястье, тёплая влага от языка удерживается на постоянном ритме бегущей по венам крови: подтверждение, что он, определённо, жив. Чуя осторожный, нежный, почти нерешительный, пока он выцеловывает медленный путь по предплечью Дазая, останавливаясь на каждом шраме, свежем и старом, медленно скользя губами и языком по каждой отметке, будто рыжий пытается стереть их с кожи. Дазай остаётся напряжённым и неподвижным, не может расслабиться; в его голове кружится каскад мыслей, незнакомой уязвимости, тёмной порочной потребности обнажить все шрамы Чуи, выровнять игровое поле и вернуть себе контроль. Чуя, похоже, чувствует его сдержанность, вероятно, может прочитать напряжение в его неподвижности, у его рыжего есть инстинкты, рождённые сотнями сражений, в конце концов. Голубые глаза заглядывает ему в лицо, когда Чуя перемещается с одной покрытой шрамами рукой к другой, повторяя осторожный, почти благоговейный процесс составления карты измученной плоти и шрамов с сосредоточенным вниманием, которое заставляет Дазая дрожать, и ресницы Чуи опускаются, когда рыжий прижимает грустную улыбку к внутренней стороне его локтя. Это становится немного неожиданным, когда Чуя находит клочок незапятнанной кожи близко к его запястью и оставляет тёмный засос, зубы прикусывают достаточно резко, чтобы Дазай зажмурился и вздохнул от чувства того, как его рыжий оставляет свою собственную отметину на покрытой шрамами коже Дазая. Если бы только Чуя знал, насколько глубоким останется именно этот шрам. Чуя не смотрит вверх, снимая перчатки, чтобы бездумно кинуть их на пол; отжимает ткань, замоченную в антисептическом растворе; проводит ей медленными движениями руки по свежим и старым ранам. Он не смотрит вверх, когда убирает лишнюю влагу полотенцем, ожидая, пока кожа полностью высохнет, прежде чем начать процесс тщательной намотки свежих бинтов вокруг всё ещё слегка дрожащих рук Дазая, сокрытия кожи Дазая (его слабости, длинной череды его наказаний и неудач) от резкого, осуждающего дневного света. Когда последний узел завязан, Чуя поднимает голову, и видно тихий голод, который разрушает последние из тщательно возведённых стен Дазая, последнюю силу воли, чтобы оттолкнуть Чую, сделать всё проще для них обоих. Он не уверен, кого пытался обмануть… как будто это должно было быть просто хоть для кого-то из них. Он не делает ни малейшего движения, чтобы остановить рыжего, когда Чуя встаёт, только чтобы сразу же забраться на диван, колени упираются по обе стороны от бёдер Дазая, и опуститься, пока Дазай не окажется в ловушке между мягкой кожей и весом тела его партнёра. Руки Дазая тянутся к талии Чуи, поднимая рубашку его рыжего достаточно высоко, чтобы проскользнуть под неё и почувствовать тёплую кожу под ищущими пальцами. — Ты знаешь, что меня отправляют на задание по вербовке и объединению в Европу? — Дазай возвращает свой разум обратно, когда лицо Чуи оказывается в нескольких дюймах от его собственного. — Да, — он прижимается ближе, проводит пальцами по позвонкам на спине Чуи, довольный, когда рыжий изгибается под его прикосновениями как кот, но глаза Чуи яркие и обвиняющие. — Мори-сан упоминал, что ты рекомендовал меня для этого. Это правда? Этот подлый ублюдок, Дазаю действительно стоило предсказать что-то вроде этого, это очевидно, если он остановится и действительно подумает об этом: не то чтобы Мори упустил бы какие-либо возможные шаги, чтобы обеспечить себе победу. — Правда, — слова подтверждения выдыхаются из грубых губ, и он может чувствовать силу вздоха Чуи, когда его тело двигается от резкого выдоха. — Ты не объяснишь мне всё это, не так ли? — произнесено так тихо, что почти остаётся неуслышанным, когда Чуя двигается, чтобы прижаться лицом к открытой ключице Дазая, рыжие волосы щекочут его подбородок. — Ты имеешь в виду, что не хочешь возможности полететь во Францию и попробовать все эти модные вина, которые так сильно любишь, Чуу-я? Я разочарован, что тебе не понравился мой подарок! — фальшивый юмор — это легко, певучая мелодия в его голосе отработана — все это знакомо, безопасно, просто. Его рыжий отстраняется, пока они не оказываются лицом к лицу ещё раз, яростный голубой встречает тусклый красно-карий, оголяя гнев и недоверие, которые трудно видеть: «Не ври мне, ублюдок. Если ты собираешься солгать, просто сделай нам обоим одолжение, и не говори ничего вообще!» Дазай молчит, когда его маленький, красивый, злой рыжик прижимает их губы друг к другу с такой силой, что может остаться синяк. … Сегодня речь не о падении головой вниз в похоть, жару и нужду. Сегодня речь не о преследовании чувства завершённости, пока они не устанут слишком сильно, чтобы делать что-нибудь большее, чем упасть измотанным комком конечностей. Сегодня — это что-то другое. Сегодня речь о том, чтобы смотреть, как глаза Чуи расширяются, и слышать, как у него перехватывает дыхание, когда Дазай исследует тело его рыжего пальцами, фиксирует каждую деталь, каждую мурашку, каждый шрам в памяти. Сегодня речь о невысказанных словах, проходящих между шепчущими вздохами, парящими в воздухе между ними, не произнесённые, но всё равно понятые. Сегодня речь о прикосновениях к волосам Чуи, когда руки путаются в них, чтобы добавить укол боли и смешать её с удовольствием. Сегодня речь об идеальных линиях тела Чуи, отражающихся в лунном свете, когда они находят ритм так легко, будто уже выучили его. Сегодня речь о медленном выстраивании отчаяния между двумя телами, зависимыми от чего-то, что, они знают, смертельно, но всё ещё не могут противостоять влечению. Сегодня речь о неумолимой силе, растущей между ними, неизбежных толчках и отдалениях, отдаче и взятии, экстазе и страдании. Сегодня речь о том, чтобы свернуться вокруг своего рыжего, притягивая его ближе, пока они лениво погружаются в сон. Сегодня речь о тихом шёпоте, уткнувшемся в ухо его рыжего, после того, как эти прекрасные голубые глаза закрылись: «Прощай, Чуя». Сегодня речь о завершении. … Легко прижимать лицо к шее Чуи, пока он вплывает в сонное сознание с утренним светом, просачивающимся сквозь щель в занавесках. Дазай приглушённо зевает в фарфоровую кожу, и Чуя бормочет что-то ворчливое и бессвязное в кольце рук Дазая, когда голубые глаза открываются и приветствуют его, затянутые дымкой сна. Легко сажать осторожные поцелуи на нижнюю часть челюсти его рыжего, опускать медленное пальцы вниз по груди Чуи, пока его рыжий не выпустит довольный гул, притягивая их ближе, чтобы их губы встретились. Легко вдразнить его рыжего в рычащее и несколько возбуждённое состояние бодрствования, только чтобы напомнить, что ему надо на самолёт, и: «Ну Чуу-я, ты даже не собрал чемодан, полный твоих уродливых шляп!» — ответом на которое становится удар по голове, достаточно сильный, чтобы заставить его взвизгнуть вместе с раздражённым, почти ласковым вздохом Чуи. Легко (в каком-то мучительном смысле) смотреть, как Чуя ходит вокруг в одних боксёрах и рубашке Дазая (которая, конечно, слишком большая для кого-то такого крошечного, как Чуя), это, несомненно, собственный жестокий способ рыжего дразнить его в ответ. И, к чёрту это, если не сработает в воспитании чувства собственнической ревности, на которое Дазай потратил последний грёбаный век, пытаясь стереть из своего организма. Легко обвить его руки вокруг талии Чуи сзади и положить подбородок на макушку Чуи, прижимая своего маленького партнёра к кухонной стойке, когда Чуя ждёт, пока закипит чайник, его рыжий выглядит слишком хорошо, стоящий тут в его рубашке, практически одетый в запах Дазая. Легко обещать Чуе, что он будет поддерживать контакт, пока они проводят свои последние минуты вместе, растянувшись на диване — Чуя пьёт чай, пока Дазай рассеянно играет с прядью рыжих волос, которая упала на его плечо. Дазай обещает, что он будет звонить или писать, и держать своего рыжего в курсе всего, что происходит в Йокогаме, и Чуя обещает, что он, по крайней мере, будет отвечать на сообщения или на звонки Дазая периодически. Легко притянуть Чую к себе, после того, как его рыжий поставил пустую кружку, чтобы поднять подбородок Чуи, пока захватывающие дух голубые глаза не встретятся с его собственными в вопросительном замешательстве от внезапной серьёзности выражения Дазая. Он эгоистичен, он знает это, но ему надо услышать ответ Чуи каждой частицей его существа. — Чуя… пообещай, что ты не будешь активировать Порчу, когда меня не будет рядом, — его сердце оказывается у него в горле, каждый удар болезненный, как будто оно пытается вырваться на свободу из тюрьмы его тела. — Дазай? Чт— лицо Чуи озабочено, неуверенное недоумение ясно видно. — Просто пообещай мне, Чуя, — его голос ломается, и это было бы стыдно, но он слишком сфокусирован на том, чтобы не дать страху попасть в глаза, чтобы не дать Чуе увидеть тьму, растущую у него в груди. Больно видеть, как лицо его рыжего смягчается, как голубые глаза смотрят в его собственные с доверием и убежденностью, и Чуя запускает руку в его волосы, притягивая его ещё ближе, взгляды всё ещё зафиксированы друг на друге, когда его маленький партнёр выдыхает обещание ему в губы. — Я обещаю, я не буду активировать Порчу, когда тебя не будет рядом. Слова свинцом вонзаются в душу Дазая, проглоченные темнотой, что улыбается в ответ, обнажая белые клыки. Это его последнее подтверждение, что это правильно. Уходить тяжело… … Он отправляет Чуе пятьдесят сообщений в этот день, каждое из которых содержит один случайный смайлик, пока он не отправит ему единственное сообщение в ответ, жестоко угрожая его последующему существованию, если Дазай решит его продолжить. После этого он делает своей миссией отправить ещё пятьдесят сообщений с грустными рожицами, пока Чуя, наконец, не позвонит ему с остановки для отдыха, крича на него за то, что он «пиздецки надоедливый ублюдок», сразу же повесив трубку. Дазай улыбается, захлопывая телефон, пока он идёт вниз по лестнице в знакомый бар. … Звук выстрела звенит в ушах Дазая. Это не так беспокоит, как базука, которую, он уверен, вытаскивали из кузова вражеского грузовика несколько секунд назад, или как пулемёт, установленный на его задней части. И всё же, сеть была заброшена с самого начала, и петля быстро затягивается. Всё закончится за минуты; это всё довольно скучно, на самом деле, слишком предсказуемо, едва ли стоит его времени. И всё же, один из них постарался похвально хорошо, загнав его в угол и нанеся несколько приличных ударов довольно зловещего вида ножом (хотя он всё равно не ровня весьма впечатляющей коллекции Чуи), прежде чем Дазаю стало скучно — болезненная кончина — не его предпочитаемый вид смерти, в конце концов, меньшее, что этот тупой идиот мог сделать — это застрелить его и покончить с этим — и он проделал аккуратное пулевое отверстие в его голове с притворным вздохом. Похоже, сегодня он не умрёт. В других местах его отряд выполняет сносную работу, пулемётная очередь рикошетит от стен, но потери с обеих сторон кажутся странно небольшими. Крики раздаются со всего широкого пространства, которое они обозначили полем битвы, и, внезапно, ранее нескоординированный и разношёрстный враг, похоже, перегруппируется в подозрительно сформулированном и спланированном манёвре, они бросаются в грузовик, когда шины визжат, и он уносится прочь в облаке чернильно-чёрного дыма. Дазай выкрикивает приказы, разделяет команду, чтобы преследовать грузовик, пока оставшийся отряд оставлен навести порядок, они окружают несколько павших врагов, которые всё ещё дышат, и бесцеремонно закидывают их в багажники затемнённых автомобилей для путешествия обратно в штаб, и, без сомнения, медленной смерти от умелых рук следователей. Он всё ещё не может избавиться от чувства, что что-то большое пойдёт не так, когда залезает на пассажирское сиденье ещё одной затемнённой машины без опознавательных знаков и говорит водителю отвезти его на базу. Он хочет услышать, что эти ублюдки могут сказать. К сожалению, с этого момента всё катится к чёрту. Когда Дазай спускается по знакомой лестнице этой ночью — вдыхая сразу же узнаваемый запах пота вперемешку с дымом и безошибочно узнаваемым привкусом крепкого алкоголя — его мысли острее лезвия ножа и запятнаны тёмной отравленной кровью. Он ковыряется в банке крабового мяса, не особо пробуя его на вкус, и гадает, достаточно ли остра крышка, чтобы перерезать сухожилия. Крутит тёмно-янтарную жидкость по дну бокала, не делая ни одного глотка. Прибытие Одасаку подобно мерцающему свету среди тьмы его разума, улыбка на его лице искренняя, когда он поднимает руку и энергично машет. … Одасаку мёртв. Такое чувство, что это его вина, определённо, есть что-то, что он мог сделать, о чём он мог подумать, что он мог предсказать, чтобы изменить этот исход. Одасаку мёртв. Может быть, если он прогонит это в мозгу ещё несколько раз, это будет иметь больше смысла, или это каким-то образом перестанет быть правдой, ах, отрицание — чудесная вещь. Одасаку мёртв. Если бы он не сдержал слово, не сказал Мори, где сироты жили, не проинформировал его о западном ресторане с удивительно острым карри… может быть, тогда всё было бы по-другому. Дети остались бы живы, Одасаку не поддался бы ярости, несчастью и отчаянию… и, может быть, половина Мафии умерла бы от рук Мимика, пока они стремились уничтожить друг друга, но Одасаку был бы жив. Он прогоняет эти мысли из головы, нет смысла зацикливаться на ошибках прошлого, это тщетное усилие, а непредусмотрительность — чудесная вещь, но в его разуме нет ни одного сомнения в том, что Мори хотел, чтобы он чувствовал какую-то ответственность, чтобы всё прошло именно так, как прошло. Предсказал ли Мори уход Дазая из Мафии? В этот момент не было бы ничего удивительного в том, что его собственное предательство было организовано с первого же дня, и Дазай — просто муха, пойманная в паутину, пытающаяся высвободиться из липких нитей судьбы. Последние слова Одасаку звенят в его голове никогда не прекращающимся кольцом: преследующие, печальные, верующие. ** «Неважно, если ты на стороне убийства или спасения людей, никогда не будет ничего, что может превзойти твой ум. Нет места в мире, которое может заполнить твоё одиночество. Ты всегда будешь в темноте» «Перейди на сторону спасения людей» «Если обе стороны одинаковые, стань хорошим человеком. Спасай слабых, защищай сирот. Независимо от того, справедливость это или зло, для тебя не будет больших отличий… но, делая это, ты будешь чувствовать себя хотя бы немного лучше»** Одасаку мёртв, и всё же, Дазай не понимает. Стать хорошим человеком? Это вообще возможно для такого, как он? Он никогда не вёл счёт своим убийствам за эти годы — кровь, крики, стеклянный взгляд, который появляется на лице, когда человек, наконец, принимает смерть — смерть — это просто ещё одно ежедневное происшествие, но люди умершие от его рук, их, должно быть, сотни… тысячи? Действительно ли у него есть право переходить на сторону света, притворяться, что он принадлежит ей так же, как принадлежал этой, когда, на самом деле, ему нигде нет места. ** «Фото… я просто оставлю его здесь»** Он достаёт слегка помятую фотографию из пиджака, помещая её перед эпитафией, кладя букет белых цветов хризантемы, что только начали цвести, сверху неё — улыбки на лицах на фотографии — это слишком много, чтобы вынести. ** «Я правда хотел, чтобы ты попробовал этот твёрдый тофу…»** Дазай встаёт и смотрит на океан, кажется, вечность. Ветер шелестит в его волосах, как ищущие пальцы, толкая его назад и вперёд, как вопросы в голове. Он уже знает, что собирается сделать, знал с уверенностью с того момента, как увидел последний свет, гаснущий в глазах Одасаку. Он не возвращался в штаб-квартиру Мафии с того дня; пропал с радаров, осторожно ступая, выбирая длинные и извилистые маршруты, чтобы добраться до места назначения, не встретив ни одного Мафиози, что само по себе подвиг в этом чёрном городе. Он знает, что терпение Мори скоро иссякнет, что он начнёт активную охоту на Дазая, чтобы попытаться возместить свои потери, в конце концов, информации в голове Дазая более чем достаточно, чтобы ударить ножом Мори и Портовую Мафию в спину тысячи раз, если Дазай решит использовать эти вещи в своих интересах. Но… Уходить тяжело. Из Портовой Мафии, не особо. Он не обязан Мори ничем, кроме годов боли и мук, не обязан Портовой Мафии ничем, кроме груды мёртвых тел и рек крови. Чуя… Очень заманчиво забронировать полёт под одним из его многих псевдонимов, полететь в Европу и утащить Чую с собой, прочь из Портовой Мафии. Как будто сирена воет в его голове, манящая и пугающая своей интенсивностью. Мысль, которую он отталкивает с такой силой, с какой только может, но которая упрямо возвращается каждый раз, когда он от неё отмахивается. Это эгоистично, он знает, что это будет полностью ради его удовлетворения — забрать Чую из Мафии, заставить его жить в бегах, оказаться в ситуации, небезопасной для них обоих: преследуемые не только врагами, которых они нажили за все эти годы, но и теми, кого они звали «семьёй» (ну, Чуя, во всяком случае, хотя его бедный рыжий может быть сбит с толку). Втянуть Чую в этот беспорядок его собственного авторства, только ради его эгоистичных желаний… он знает, что он сделал бы это — он, в конце концов, до глубины души эгоистичное создание — сделал бы, если бы не одна вещь. Чуя последует за ним, у него нет сомнений, что если он спросит, Чуя добровольно пойдёт, последует за ним в изгнание, как послушный пёс… по крайней мере, до тех пор, пока не проснутся обида и подкрадывающиеся сомнения, а это произойдёт. Чуя живёт ради крови и адреналина, процветает в Мафии и тьме, у него есть навыки, чтобы добраться до вершины без продолжающегося влияния Дазая. Портовая Мафия является семьёй Чуи таким образом, который Дазай не может понять; он принимает свою клетку добровольно, связанный муками судьбы и узами пролитой крови. Чуя бы ушёл ради Дазая, но не ради себя, и со временем его душа начнёт гноиться от обиды, вины и ярости, пока они не станут более чем злейшими соперниками, врагами в мире, где каждое незнакомое лицо может быть шпионом, убийцей, ножом в темноте. Эти мысли — больше, чем Дазай может вынести. Он повернётся лицом к свету, попытается не ослепнуть от солнца, преследовать стремление Одасаку к прощению, последнее желание человека, который понимал его намного больше, чем он мог себе представить… но Чуя… он оставит Чую в безопасности тьмы: неприкасаемый и прекрасный, но живой. Из внутреннего кармана пиджака он достаёт незнакомый, новый телефон, приобретённый только этим утром, и, самое важное, чистый от любого вмешательства. Номер знаком так же, как и дыхание, забитый в ритме, который приносит болезненное знакомство. Проходит несколько гудков, прежде чем издаётся звук установления связи. — … алло? — голос на линии почти физически больно слышать, от него в горле Дазая появляется ком, и его сердце тошнотворно пульсирует в груди. Он не может найти слова, внезапно теряется, — Это розыгрыш? Я, блять, клянусь богом! — Чуя… — его голос — ломаная пародия на его обычную вынужденную радость, и линия становится беззвучной почти моментально. — Даз- — Нет, — Дазай быстро прерывает, ему надо сделать это сейчас, прежде чем его слабовольный ум сломается от напряжения, прежде чем он начнёт умолять Чую вернуться к нему, быть с ним, остаться с каждым кусочком его разбитой души, — Я просто позвонил сказать… — он сухо сглатывает, выдавливая слова через сжатые зубы, телефон в мёртвой хватке, пока ветер насмешливо перебирает призрачными пальцами его волосы, — Саке остыло, но в холодильнике есть крабовое мясо. Он заканчивает звонок нажатием кнопки, аккуратно ломая телефон пополам, кидая его в мусорку по пути с кладбища после прошёптанного «Прости меня»… адресовано оно Одасаку, сиротам, которых он приговорил к смерти, Чуе или кому-то совсем другому, даже Дазай не уверен. Уходить тяжело… но он всё равно это сделает.