.from dusk till dawn.

[like a villain I couldn't be I didn't need it It needed me]

      Сколько ненависти может быть заключено в одном человеке? Насколько она может быть разрушительной, уничтожающей все вокруг, без остатка, без возможности остаться живым и нетронутым, светлым и чистым, невинным. Видит бог, что Майку не дано оценить и малой части этого масштаба, но то, что он чувствует сейчас — вполне может являться хотя бы половиной всего объема. Ненависть Шиноды — не белая и ослепляющая, а томно-бордовая, тягучая, как нефть, разлитая по прозрачным водам холодного северного моря. Его ненависть разливается на миллиарды километров вокруг, отравляя чистые мысли, помыслы, превращая ясность ума в булькающе-кипящую кипу дерьма.       Сколько ненависти может быть заключено в одном человеке? Майк не понимает, и не хочет понимать, но Честер, смотрящий ему в глаза и не отводящий взгляда, вызывает к себе только ненависть. Они оба балансируют на острие ножа, держась друг за друга, и время замирает ровно на столько, чтобы консильери в полной мере ощутил всю тяжесть момента.       Словно вырванная из хронометража сцена. Они стоят друг напротив друга, готовые вот-вот вцепиться в глотки и драться, пока кто-нибудь из них не умрет.       — Сколько ненависти может быть заключено в одном человеке? - спрашивает, наконец, вслух, Майк, и Честер моргает. В глубине его карих глаз холодное равнодушие сменяется на легкое удивление, но и эта эмоция тоже быстро пропадает.       Словно Честер — не Честер вовсе, а кто-то другой, далекий, холодный и совершенно чужой. Мужчина пожимает плечами и опускается в мягкое офисное кресло, легко прокручиваясь на нём и закидывая голову назад, на спинку. Его взгляд рассеянно блуждает по потолку, пока Майк терпеливо ждём хоть какого-то ответа или выраженной реакции. Но Честер словно игнорирует его присутствие, глубже опускаясь в омут своих собственных мыслей.       Шинода ненавидит, когда Честер отключается. В последнее время такое с ним все чаще: верный признак того, что у Дона едет башня на почве стресса и постоянного недосыпа, но в конце концов, консильери — не нянька, а правая рука, и в его обязанности точно не входит уговаривать начальство лечь спать хотя бы в двенадцать ночи.       Честер тарабанит пальцами по колену и переводит глаза на Майка. Теперь его взгляд серьёзен, тяжёл и будто прожигает насквозь.       — Я не думаю, что смогу ответить тебе на этот вопрос, — он кажется спокойным и даже немного уставшим, растерянным, — это глупо, пытаться оценить то, что невозможно.       Шинода продолжает стоять на месте.       Он не трогается с места, и они снова оказываются в киношном моменте, в одном кабинете, но по разные стороны метафоричной воображаемой вселенной.       — Ты задаешь неправильные вопросы, — продолжает Честер, снова запрокидывая голову наверх, к потолку, и просчитывает каждую трещинку оценивающим взглядом. Почему он никогда не поднимал взгляд наверх?       — Какой вопрос ты хочешь услышать? — парирует Шинода, наблюдая за ним так открыто, будто совершенно его не боится. И Майк действительно думает, что не боится его, хотя бы потому, что они всегда, с самого начала, были на равных. Несмотря на то, что они все равно выполняют разную работу и находятся на разных ступенях одной и той же лестницы.       Лестницы, ведущей в ад.       Беннингтон сглатывает ком в горле и моргает несколько раз, будто пытаясь убрать настойчивое ощущение сухости в уставших от недосыпа глазах.       — Видишь документы у меня на столе? — он ведёт плечом, будто пытаясь без лишних движений указать, на какие именно документы стоит обратить внимание, и тонкие пальцы консильери тут же тянутся к бумажной папке, открывая ее с первой страницы.       Единственное, что действительно уважал Шинода в Честере — его умение четко распределять и рассортировывать имеющеюся информацию. Он классифицирует факты, как настоящий профи своего дела, и в голову невольно закрадывается вопрос, сколько лет ему потребовалось для того, чтобы стать настолько хладнокровным и беспристрастным.       На распечатанных листах — смазанные снимки, сделанные исподтишка в полутьме улиц Лос-Анджелеса, флешка и расшифровка с записями чьих-то звонков, среди которых ядреным салатовым маркером заботливо подчеркнуты важные фразы. Среди них — "я хочу сообщить анонимно", "информация о Честере Беннингтоне", и адреса, на которых когда-либо происходили тёмные мафиозные дела. Чего стоит та шумиха около месяца назад про разборки кланов на территории заброшенных складов. Кажется, весь город вмиг оскалил против них зубы из-за кого-то, кто слил все детали не только полицейским, но и журналистам. Майку пришлось много выложить для того, чтобы хоть как-то заткнуть бушующую прессу и копов. Ты не сможешь объяснить ни тем, ни другим, что тот клан нарушил невидимые границы территории и пытался продавать дряную наркоту под самым носом Дона. Попытка, конечно же, не увенчалась успехом, и Честер смёл очень много пешек с шахматной доски в ту ночь, показательно разграничив свою территорию чужой кровью.       Но кто-то знает слишком много, и Майк совершенно не удивлен, что Честер скрупулёзно собрал все это в отдельное дело.       — Я займусь, — Шинода наконец поднимает взгляд от бумаги и закрывает досье, думая о том, что эти выходные тоже проведёт без сна. Но он, кажется, уже привык. В отличии от Честера, который сейчас похож скорее на свою тень, чем на свое обычное отражение. — Ещё что-то? — уточняет брюнет, привлекая, наконец, к себе внимание.       Честер подвигается к столу, и вдоль стен кабинета отражается эхо от колесиков того самого чрезвычайно дорогого офисного кресла.       Дон сцепляет пальцы рук под подбородком — плохой знак — и смотрит на него пристальнее обычного.       Майк не меняется в лице, продолжая сжимать в руке бумажную папку, и лишь через пару секунд молчаливой игры в гляделки вопросительно изгибает бровь.       — Дон?       — Хочу с тобой поужинать, — вдруг произносит Честер, и поднимается с места резким, чеканистым движением, от которого Шинода невольно вздрагивает, застигнутый врасплох.       — Сейчас?       — У тебя другие планы? — Честер застывает на мгновение, потянувшись было за пальто, небрежно брошенным на диван, выбранный под тон того самого кресла.       Консильери отрицательно качает головой, продолжая наблюдать, как после этой небольшой паузы Дон накидывает на себя свободное чёрное кашемировое пальто. Признаться, Честеру идут такие вещи. Они будто завершают образ, оттеняют его бледное лицо и острые скулы, его визуальную хрупкость, за которой таятся невиданной силы демоны.       — Я... — Шинода хмурится, переводя взгляд на папку в своей руке, и не знает, что с ней делать. Резкие смены планов — не по его части, потому что адаптироваться к хаосу ему до сих пор не удаётся. А Честер — сама суть хаоса, беспощадного и равнодушно-объективного, не щадящего никого и ничего.       — Оставь на столе, — Беннингтон слегка дёргает рукой, и часы на запястье съезжают по коже вниз, позволяя владельцу свериться со временем. Он поправляет ворот, глянув на свое отражение в стеклянной дверце огромного книжного шкафа, пока Майк аккуратно кладёт на край стола свои планы на выходные. Он поправляет уголок так, чтобы он чётко совпадал с углом стола и разворачивается. Честер отмечает это уже неосознанно, просто как факт о чужой личности и чужих тараканах, задаваясь вопросом, каков порядок в жилище этого старого волка. Может, пора нанести ему визит во вне рабочее время? Правда, путь туда придётся выстилать чуть ли не трупами, потому что Шинода никогда добровольно туда никого не пустит. Они всегда встречаются у него дома, в шикарном, со вкусом обставленном пентхаусе на восемьдесят втором этаже, с лоджии которого Честер неоднократно наблюдал за рассветом. Та квартира, которую ему снял сам Дон в начале их совместной работы, пустовала уже несколько лет - он знает это, потому что каждый месяц получает практически нулевые счета.       Дикие волки обустраивают свое логово вдали от других хищников, а Беннингтон был именно таким. И все же, эта квартира Майка, и к ней есть доступ только у Честера, который приползает на порог только в весьма меланхоличном и уничтожающем настроении. Даже лучше, если там нет консильери, который снова стал бы невольным свидетелем его слабостей.       И все же, какой он, дом человека, хладнокровно убивающего людей по приказам? Монстра, не щадящего ни женщин, ни детей? Какой он, дом человека, который продал душу дьяволу.       Майк подходит к нему ближе, и Честер моргает. Мысль улетает прочь, как только запах чужого парфюма приятно щекочет нос. Шинода тянет к нему руку, и Беннингтон почему-то смотрит в сторону двери: нельзя, чтобы кто-то увидел их настолько близко друг к другу. И дело отнюдь не в том, что могут не понять, а в том, что он — неприступный и холодный ублюдок, который годами выстраивал свою империю на чужих костях. Обычно за такие неделикатные вещи ломались пальцы рук, но сейчас Честер смотрит в глаза напротив спокойно, будто ожидая, что последует за этим самонадеянным вторжением в личное пространство.       Шинода тянет вперед ладонь и касается пальцами шеи, там, где задумавшийся Дон не поправил ворот пальто. Кашемир ласкает пальцы своей мягкостью, Честер все же напрягается, готовый вот-вот отпрянуть в сторону, но все еще стоит на месте, позволяя консильери проявить своеобразную заботу о нем таким странным образом. Тягучее мгновение прерывается, когда ткань оказывается на своем месте, и запах уходит, как и его владелец, отступивший ровно на шаг назад.       — Хочешь в определенное место? — в контраст тихо спрашивает Майк, будто этот момент близости оказался непосильным даже для него, и Честер поджимает губы.       — Не знаю. Посмотрим, что нам подвернется по дороге.       Майк кивает, оценивающе скользнув взглядом тёмных глаз по его лицу, и направляется к двери. За его спиной Честер вынимает из кармана ключи от кабинета в лёгкой связке: это, пожалуй, единственные ключи, которые у него есть, если не считать ключей от припаркованного на улице джипа: квартира открывается по паролю, а все остальное контролируют уже другие люди.       Дверь кабинета закрывается на два оборота, и Беннингтон привычно проверяет, точно ли все заперто, дернув ручку на себя. Дверь не поддаётся. Майк наблюдает за этим со стороны, подумав на мгновение, что все же они чертовски похожи друг на друга повадками и мелкими привычками, недоверием даже к тому, что делаешь сам: потребность перепроверять за собой тоже прочно села в его голове и касалась всего, что его окружало. Работы, хобби, закрывания чёртовых закрытых дверей.       Они направляются к лифту, как два всадника апокалипсиса, с лицами, по которым лениво тянутся отблески коридорных ламп, в тёмной одежде, и кажется, что за поворотом их ждут кони, которые будут мчать их в хаос, разрушение и смерть.       Честер нажимает кнопку лифта, сжимая ладонью запястье второй руки на уровне паха, и поднимает взгляд на электронное табло над лифтами. Ждать примерно минуты полторы, но даже это ожидание его тяготит. Шинода стоит позади него, и Беннингтон буквально шкурой чувствует его присутствие. И не знает, как объяснить, что именно он чувствует: ощущение защищённости и надёжности, или же тяжесть в груди и напряжение.       Майк молчит. Честер — тоже. Всадники апокалипсиса терпеливо ждут лифт, который распахивает перед ними двери с тихим звоном, приглашая войти внутрь. Майк проходит первым и занимает место в правом углу, упираясь плечом в зеркальную стену. Честер щёлкает кнопкой первого этажа, и лифт мягко закрывается, трогаясь вниз.       Майк знает, что у Честера клаустрофобия, которую он старательно прячет от чужих глаз. Беннингтон опускает взгляд на наручные часы и отслеживает ход секундой стрелки, просчитывая про себя каждый молчаливый стук. На двадцатой секунде они проезжают пять пролетов, и остаётся ещё шестнадцать. Майк тянется и зажимает кнопку вентиляции. По кабине расстилается тихое жужжание. Честер прикрывает на мгновение глаза, и консильери, будто чувствуя это, позволяет себе коснуться ладонью чужого предплечья.       Дон выдыхает и снова опускает взгляд на часы.       Он знает до секунды, когда лифт остановится, знает, когда раскроются двери, знает, когда сможет сделать первый шаг вперёд.       Он никогда не ездит один, предпочитая спускаться и подниматься по лестнице, но иногда, когда деловые встречи требуют обеда в стороннем месте, и ехать необходимо, старается всеми силами не показывать свой страх, опутывающий шею липкой тяжёлой змеей.       Майк слышит ритмичное дыхание и считает сам про себя: вдох пять секунд, пауза пять секунд, выдох пять секунд. Брюнет все ещё мягко сжимает чужое предплечье, так, чтобы не казаться навязчивым, но в тот же момент чтобы была чётко ясна цель прикосновения.       Они останавливаются, и тихий звон внутри кабины — знак, что можно расслабиться. Шинода убирает руку в карман брюк и следует за Доном по широкому коридору. Их шаги отзываются тихим эхом от стен практически пустого зала, и только работница ресепшена, оторвавшаяся от документов и попрощавшаяся с ними звонким поставленным голосом, является свидетелем их выхода из здания.       Беннингтон кивает в ответ и вытягивает из кармана пальто ключи от машины, припаркованной неподалёку.       Майк ловит их в ладонь, и чёрный джип мигает фарами, как только они оказываются на расстоянии полуметра от него. Честер усаживается на заднее, пристегивая на груди ремень. Консильери мягко хлопает дверью и трогается с места уже через секунду, огибая оживленный трафик дороги, чтобы не влететь в очередную пробку, которая сожрёт слишком много времени у них обоих.       — Так куда мы едем? — Шинода поднимает взгляд на зеркало, чтобы уловить лицо босса, который неопределённо пожимает плечами и достаёт телефон.       — Хочу стейк, — задумавшись на мгновение, Беннингтон смотрит в окно, на проносящиеся мимо высотки бизнес-центров и жилых домов.       Майк пытается вспомнить, что есть неподалеку, потому что точно знает: несмотря на свой статус, Честер совершенно не ориентируется в городе. Может быть, он просто не хочет запоминать эту тонну информации об улицах и площадях, потому что за него всегда подумает кто-то другой. Например, сам Ши.       Честер утыкается в телефон, обновляя тонны сообщений и писем, и пытается не отвлекаться на мысли о том, что интимных прикосновений в их жизни становится больше с каждым днем. От них перехватывает дыхание и замирает сердце, от них становится слишком тяжело внутри, и от них хочется всеми силами избавиться. Честер глубоко вздыхает и убирает телефон во внутренний карман, переводя взгляд за тонированное стекло.       — Я передумал.       Майк снова смотрит на него в зеркало, прищурившись, и Честер подпирает голову рукой.       — Хочу ту лапшу в коробочке, которую ты мне заказываешь, и стяжку пива.       Шинода изгибает бровь, но кивает, хотя Дон даже не смотрит в его сторону.       Майк не всегда знает, что происходит в этой голове, и не всегда хочет это знать. Мотивы, цели и желания иногда меняются так часто, что он не успевает подстроиться, ни морально, ни физически, и иногда даже — материально, хотя и находится под полным обеспечением чужого бизнеса. И все же...       Брюнет усмехается, вспоминая, как однажды пьяный в говнище Дон позвонил и потребовал у него сиюминутно арендовать ебанную ламбу, потому что ему хотелось "поспать на новом кожаном сидении и чувствовать запах ветра из окна", но даже это дерьмо Шинода умудряется контролировать и направлять в русло, последствия которого будут не такими разрушительными.       Он тормозит у корейского ресторанчика и выходит из машины, тихо хлопнув дверью. Честер остаётся внутри и провожает консильери взглядом до входа, за которым тянется специфический запах специй и жареного мяса.       Дон выходит из машины чуть позже, потому что лучше, по его мнению, перекурить, а не сидеть, как цепной пёс, в ожидании еды, которую принесут — он знает — не раньше, чем через пятнадцать минут. Мужчина прижимается бедрами к капоту и запрокидывает голову наверх, к крышам и пасмурному серому небу. Никотин щекочет горло, едкий серый дым проникает в саму его суть, закрепляется на воротнике, на кончиках пальцев, сжимающих фильтр жёлтого кэмела, остаётся на губах и на языке, покрывает налётом белую эмаль зубов. Честер знает, что пора бросать эту дрянь, но каждый день говорит себе "не сегодня". Завтра. Он бросит завтра. Завтра, которое никогда не наступит, потому что каждый день он просыпается сегодня.       Дон опускает взгляд на прозрачные большие окна и безошибочно определяет местоположение Шиноды в этом маленьком заведении, он стоит у стойки кассы, поглядывает изредка на часы и тарабанит пальцами по столешнице, надеясь, очевидно, что заказ приготовят раньше назначенного срока. Беннингтон усмехается, стряхивая под ноги седой пепел умелым щелчком по кончику сигареты, и снова поднимает взгляд наверх.       Смартфон вибрирует в кармане, и Честер отвлекается от созерцания бескрайнего неба, возвращаясь на землю. Свайп по экрану блокировки — и технологии сокращают расстояние нескольких километров до миллиметра пространства между ухом и металлической коробки, сжимаемой ладонью.       — Слушаю.       — Дон, у нас минус одна проститутка. Кейтлин.       Честер мрачнеет, глянув тут же на стекло, за которым Майк складывает в пакет с логотипом ресторанчика пару упаковок деревянных палочек.       — Копы на месте? — он оборачивается, сжимая в зубах фильтр кэмела, и морщится от дыма, резко ударившего в глаза.       — Ещё нет, но думаю, они на подходе.       — Осмотри все. Каждый угол. Сфотографируй и пришли мне в отчёте. Думаешь, Скорсезе?       — Не уверен, по крайней мере, на первый взгляд не похоже на показательную расправу.       — В любом случае я найду ушлепка и сам с ним разберусь. Мне нужна вся информация. С кем была, когда и где, с кем разговаривала и куда ходила.       — Сделаю.       — Спасибо, Ронни.       Честер убирает телефон обратно в карман как раз когда мелодичная подвеска на двери ресторанчика звенит, и Майк выходит на улицу. Беннингтон бросает окурок в щель люка под ногами и открывает дверь машины, усаживаясь внутрь.       — Что-то случилось? — консильери безошибочно определяет настроение Честера по нахмуренным бровям и поджатым губам. Дон пристегивается рывком и выдыхает.       — Одну из наших девочек убили.       — Скорсезе?       — Ронни не уверен, — Беннингтон поворачивает голову к окну, пока Майк укладывает на переднее сидение пакет с едой.       — Возможно, буйный клиент. Я все проверю.       — Я перешлю тебе все материалы, — сдержанно кивает мужчина, прикусывая губу изнутри, и потирает переносицу пальцами, от которых несёт табаком.       — Пиво? — уточняет консильери, и Честер молча кивает, вновь отключаясь от реальности.       Майк выходит из машины, чтобы заглянуть в супермаркет по пути, и Честер отвлекается только чтобы попросить захватить с собой ещё пачку сигарет: та, что валяется в его кармане, практически закончилась, и скорее всего, потом самому Дону будет чертовски лень идти и покупать новые. Шинода смотрит неодобрительно, но Беннингтон игнорирует этот взгляд, потому что спорить об этом они могут вечно. Консильери будет тыкать его носом в то, что курить в таком количестве — явное самоубийство, Честер — огрызаться, что это не его собачье дело, хотя и сам прекрасно знает это все, но остановиться не может хотя бы потому, что сигареты его хоть как-то отвлекают и успокаивают. Привычки в данном случае — чертовски влиятельная вещь. Особенно для того, кто сам влиятелен.       Ши оставляет его одного в машине, снова, и время останавливает ход, пока Дон просматривает фотографии, сделанные Ронни в достаточно дорогом номере отеля в центре. Тело Кейтлин на кровати отличается от воспоминания Честера о ней, тех, которые были "до". Живая — мёртвая, слишком большой контраст меж тем, как она кокетливо улыбалась ему при знакомстве, подавая миниатюрную ладонь для галантного поцелуя, и тем, как неестественно стеклянными кажутся ее глаза на фотографиях со вспышкой в полутьме помещения. Беннинготон выдыхает и облизывает губы, возвращаясь к оценивающему созерцанию.       Она лежит в одном пеньюаре, как фарфоровая кукла: рука свисает с кровати, и тонкий серебряный браслет на запястье почти касается паркета, со ступни практически спала туфля на высокой шпильке, Честер сам покупал ей эту пару за особые заслуги перед Домом, на который блондинка работала. Он помнит, как светились её глаза, когда она открывала дорогую коробку, украшенную бордовым бантом. Отпечаток помады на белой простыне кажется пятном засохшей крови, выбивающимся из общей композиции этой адской инсталляции. На тонкой шее отчётливо заметны следы удушья: чья-то жёсткая рука сжала кожу до синяков, и теперь даже Дон не уверен, что это действительно ответ Скорсезе: слишком уж грубое убийство, слишком торопливое, агрессивное, как резкий всплеск солёной воды на ровное побережье.       Шинода открывает дверь, и Честер вздрагивает, блокируя телефон. Он смотрит на это все слишком долго. Пора отвлечься.       — Куда дальше? — Майк наблюдает за ним, и Беннингтон впервые за всю поездку наконец ловит его взгляд.       — Поехали ко мне, — мысль снова возвращается к вопросу "как выглядит логово волка", но сейчас зацикливаться на этом — не самое подходящее время.       Джип трогается с места, Честер бросает взгляд на пакет из супермаркета, замечая в нем пару стяжек пива и пачку кэмела на дне. Мужчина усмехается себе под нос, хотя никто из них не сомневался, что Ши никогда не пойдет против воли Дона. Даже в таком дебильном и глупом вопросе.       Потому что на Ши всегда можно было положиться.

***

      — Ты не думал отойти от этого? — Майк закидывает ногу на ногу, наблюдая за тем, с каким упоением Честер поедает лапшу из относительно недорогого ресторанчика.       — М? — мужчина сербает лапшой, облизывает жирные от соуса губы и, старательно пережевывая, бросает взгляд на консильери, впрочем, уже через мгновение продолжая ковыряться палочками в коробочке, сжатой ладонью.       Шинода с пшиком вскрывает банку хэннекена и прижимается к ней губами, делая несколько глотков. Дон цепляет палочками кусочек курицы и отправляет ее в рот.       — О чем ты?       — О борделе.       Честер хмурится и смотрит на Майка уже внимательнее, будто оценивает, шутка это или Шинода действительно спрашивает его о том, не хочет ли Честер бросить спать направо и налево за приличные связи и деньги.       — Ты конкретно о всем моем бизнесе или только о той части, где я трахаю кого-то, кроме тебя? — уточняет спокойно мужчина, и это спокойствие дается ему с трудом, потому что это его личное дело, не касающееся Шиноды ни в одной из теоретических вселенных. Кроме той, где они могут быть женаты.       — Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — по лицу консильери угадывается, что он и сам не рад, что произнес это вслух, потому что чувствует, как накаляется воздух вокруг них. Как перед ливнем с оглушительной грозой. Словно воздух испаряется, и становится невыносимо жарко. Майк облизывает губы и опускает взгляд на сжатую пальцами банку пива.       — Ты подвергаешь себя большей опасности, занимаясь этим лично.       — Это не твое ебанное дело, с кем я сплю, бесплатно или нет, и под какими знамёнами, — чеканит Честер, бросая палочки в коробку, и со стуком ставит остатки еды на журнальный столик перед собой. — Думаю, тебе хватит ума это понять с первого раза. Моя безопасность — только лишь твое дело, за которое я плачу тебе деньги.       — Кейтлин убили. Она была ближе всех к тебе, — Майк пытается быть деликатным, и у него это хреново получается. Он старается не терять самообладания и не поддаваться шторму, который проносится в почерневших глазах Дона. Только он может взрываться, как бочка с порохом, за секунду, и разносить все вокруг. Шиноду же придется доводить не один час просто для того, чтобы он повысил голос, и даже это уже можно считать событием.       Они слишком разные. Слишком.       — Заткнись, — шипит Беннингтон, и перед его взглядом будто оживают свежесхороненные воспоминания. — Ты не имеешь права произносить её имя вслух, потому что ты даже не был с ней знаком.       — Но я знаю, что она была тебе близка, — парирует консильери, и это еще больше бесит Честера. Почему бы ему просто не заткнуться прямо здесь и сейчас, допить свое долбанное пиво, и выйти отсюда нахуй?       Беннингтон скрипит зубами.       — Это не твое долбанное дело. Не твое. Твое дело — выполнять мои приказы.       — Мое дело — защищать твою задницу от приключений, но ты всячески противишься даже малейшим моим попыткам тебя уберечь.       Голос Майка остаётся спокойным, но в нем чувствуется холодное отрешение. Констатация факта, ничего более, и эта без эмоциональная логика ещё больше выводит из себя вспыльчивого Честера, который вскрывает свою банку следом и старается хоть как-то контролировать свои эмоции.       Беннингтон молчит, и Майк воспринимает это как знак, что можно продолжать.       Фатальная ошибка.       — Я не смогу тебя защитить. Если Кейтлин убил кто-то, кто пытается добраться до тебя, тебе нужно быть предельно осторожным, пока мы не разберёмся с виновным.       Дон сгибает ногу в колене и разворачивается корпусом к сидящему на кресле Шиноде. Из кобуры на поясе с лёгким щелчком застежки вынимается горячо любимый им Глок, который не один раз помогал своему владельцу решать, казалось бы, неразрешимые проблемы. И сейчас мужчина горит такой злостью, что она застилает ему глаза, развязывает руки за спиной и молча указывает на цель, которую он растерзает в мгновение ока.       — Не. Произноси. Её. Долбанное. Имя. Каждое слово подобно удару хлыста, среди которого даже щелчок предохранителя кажется тихим эхом. Майк смотрит в его глаза, и в этом взгляде нет ничего, кроме безбрежного спокойствия, которое слишком сильно контрастирует с пламенем в глазах самого Честера. Его пальцы едва заметно подрагивают, но этого достаточно, чтобы такой, как Шинода, отметил это в своей голове, и мягко поставил на пол банку с пивом. Консильери поднимает руки ладонями вверх и встаёт с кресла. Честер поджимает губы и крепче сжимает в ладони увесистый пистолет, пока мужчина напротив сокращает расстояние между ними до полуметра. Майк присаживается на корточки и протягивает Честеру широкую ладонь.       — Я знаю, что ты чувствуешь, — он перехватывает чужое запястье пальцами и опускает оружие так, чтобы оно хотя бы не смотрело ему прямо в лоб, — но ты не справишься, если будешь продолжать это.       — Закрой рот, — голос уже не звенит, а пламя в карих глазах затухает так же резко, как и вся злоба, которую Дон запихнул обратно себе под ребра, — я не хочу, чтобы ты лез в мою голову, как какой-нибудь долбанный психотерапевт.       Майк отпускает его руку. Честер приставляет к его виску холодное дуло, и по коже до загривка проходит волна колючих мурашек.       Майку не впервой смотреть в глаза смерти, но эта смерть была бы самой глупой, потому что он подставился под неё добровольно. Сейчас, сидя друг напротив друга, они похожи на диких зверей, не поделивших одного и того же оленя. Находясь на одной стороне, они продолжают находиться по разные стороны баррикад, и теперь, когда безграничная ярость Честера направлена прямо на него, Шинода начинает задумываться, сделал ли он действительно верный выбор, когда согласился на него работать.       — Всё, чего я сейчас хочу от тебя — найди того, кто сливает всю инфу копам, — спустя мгновение продолжает Честер, и Майк выдыхает, устало прикрывая глаза. — С Кейтлин я разберусь сам.       — Будет сделано, Дон, — они снова смотрят друг на друга, надеясь увидеть проблески души, но видят лишь бездну, тьму, которой нет конца и края. Честер теперь слишком близко, так, что Шинода чувствует его дыхание на своей щеке, оно добавляет адреналина, от которого и без того глухо и часто бьётся сердце внутри грудной клетки, и только когда Беннингтон отвлекается на то, чтобы спрятать пистолет обратно в кобуру, мужчина позволяет себе сглотнуть вставший поперёк горла ком. Иногда он чувствует себя абсолютно бессильным перед этим чистейшим, но хорошо контролируемым безумием, даже когда думает, что сможет с ним справиться, снова и снова обрекает себя на провал. Но зачем-то продолжает пытаться.       — Уйди.       Дон не смотрит на него, но чувствует его взгляд. И этот взгляд все ещё способен прожигать насквозь. Шинода поднимается и направляется к дверям.       Через минуту Честер слышит, как слабо хлопает входная дверь, и только тогда прячет лицо в ладонях, чувствуя, как на острые плечи тяжёлой ношей ложится что-то, что он не может объяснить и классифицировать.

***

      — Даже не думай.       Он медленно поднимает руки над головой, сцепляя их в замок на затылке, чтобы показать свою безоружность или, что вернее в данном случае, полное подчинение чужим правилам. Копы вокруг него будто плодятся, как тараканы, собираются со всех углов, и создаётся ощущение, что он топнул ногой где-то рядом с гнездом шестилапых тварей в общежитии самого убогого гетто.       Он усмехается подобному сравнению, и в данном случае это — единственное, что он может сделать, хотя адреналин, разнесшийся по венам скорым поездом, упорно долбит в перезагруженный мозг в попытке найти решение. Выход. Надежду. Но все, что осознает мужчина — он здесь мышь, которая попалась на бесплатный кусочек сыра в мышеловку, и железная пластина, резко сорвавшаяся с крючка, пережимает ему внутренности, перемалывает кости и не сулит ничего, кроме долгой и мучительной смерти.       Всё, что ему сейчас остаётся — склонить голову, опускаясь на колени на холодный бетонный пол, и позволить копам защелкнуть на запястье наручники, склонить себя ниже, зачитать долбанную тираду о правах, которые у него есть.       Он смотрит на кровь у себя под ногами, на лужу, в которую его силком затащили, а теперь вынудили смотреть на плоды своих трудов. Будто карма, смеясь ему в лицо, швырнула очередной жизненный урок: не бегай с ножницами, ты поранишь кого-нибудь. Может быть, те, кто говорил ему, что нужно остановиться, были правы? Может быть, он все же сошёл с ума.       Мужчину рывком поднимают на ноги, а он не может отвести взгляда от тела, распростертого перед ним. Его тащат к полицейской машине, и время снова замирает на доли секунд. Он смотрит в стеклянные глаза и, кажется, видит в них вечность. Пыль клубится под жёлтым светом уличного фонаря где-то вдалеке. Капли крови медленно стекают с кончиков его пальцев, падают темно-красными шариками на асфальт, подобно хлебным крошкам, как в сказке про Гензель и Гретель, которых злые родители оставили в лесу на съедение диким зверям. Кап-кап, крошки помечают тонкую тропинку след в след за полицейской машиной.       — Береги голову, — его запихивают на заднее сидение, и мужчина обессиленно прикрывает глаза, прижимаясь лбом к решётке, отделяющей его от передних сидений. Он поворачивается к окну и смотрит на красно-синие блики полицейских мигалок, расползающихся по металлическим стенам старых контейнеров, на то, как трепыхается на ветру желто-черная лента с надписью "не пересекать", растянутая вокруг территории на несколько метров. Он смотрит туда, где все случилось, и чувствует себя самым одиноким Гензелем из всех. Потому что, несмотря на то, что ведьма оказалась все-таки сожжена, он вышел из пряничного домика один. И цена этого сожжения оказалась для него непосильной ношей.       Офицер запрыгивает на переднее сидение и оборачивается к нему с нарочито весёлой улыбкой.       — На любую дрянь найдется свое средство.       Мужчина ничего не отвечает, продолжая бездумно наблюдать в окно за тем, как тараканы постепенно поглощают пряничный домик, не оставляя после себя ничего святого.       Машина трогается с места. Гензель снова закрывает глаза и пытается расслабить руки, пережатые за спиной металлическими обручами.