.from dusk till dawn.

[beloved distant blue one day I'll die for you and swim in sweet serenity 'cause death is not my enemy]

      Честер умеет выбирать заведения для вечерних времяпрепровождений, и то, в котором они оба находятся сейчас, выглядит, как старательно отретушированный ресторан для обложки какого-нибудь журнала. Тёплый, но яркий свет окутывает, подобно рассветному солнцу, их лик, официанты плывут по затертому кафельному полу в полном обмундировании: черная рубашка, брюки, белый аккуратно и со вкусом сшитый по фигуре фартук, собранные волосы и аккуратный маникюр. Они разносят широкие круглые подносы между столов, и делают это так профессионально, что у Майка сводит скулы. Никаких эмоций, лишь вежливая отстраненная улыбка на губах и безжизненный взгляд. Они держат одну руку за спиной, а второй поднимают разносы так высоко, что невольно возникает желание подставить хотя бы одному из них подножку, чтобы увидеть, как какой-нибудь дорогущий суп упадет на волосы очередной раскрашенной тёлки, раскручивающей своего мужика на брюлики от Картье.       Честер не смотрит на него, он слишком занят разрезанием стейка на более мелкие кусочки, и Шинода уверен, что их можно будет измерять линейкой: настолько они будут идеально порезаны, под стать элитному заведению, в котором он, сам Майк, выглядит лишним.       Консильери заметно кривит губы, когда очередной невидимка-официант ставит перед ним начищенный бокал с виски. В каждом движении скользит не то, чтобы лицемерие, но... искусственность. Ложь.       Шинода ненавидел, когда ему лгали, ни в словах, ни в отношении.       И хотя он понимает, что здесь так принято, он не может избавиться от ощущения, что он не вписывается в эту атмосферу. А Беннингтон в ней сидит, как влитой. Будто это его гребанный ресторан.       — Тебе неуютно? — когда официант уходит, вежливо склонив голову на прощание, Дон поднимает на него взгляд, и Майку только и остается, что пожать плечами и сделать первый глоток крепкого, обжигающего язык и горло виски.       — Чувствую себя здесь лишним. Телохранители не ужинают со своим начальством за одним столом.       Смешок звучит слишком громко среди приглушенной неоклассики, которая тилинькает Шиноде по мозгам уже как час.       — Ты не телохранитель.       — Ты буквально вчера сказал, что защищать твою задницу — работа, за которую ты платишь мне деньги, — Шинода не упускает шанса больно колоть чужое самолюбие, потому что — видит бог — вчера его нехило опустили в его собственных глазах, а это слишком красивый повод напомнить о том, что он не какая-то там мартышка в клетке.       Честер методично пережевывает кусочек стейка, снова опуская глаза в тарелку, и делает вид, что не слышал. Хорошая и выгодная позиция: игнорировать неприятные тебе события, и пусть Дон не всегда пускал на самотек подобные фразочки, сейчас что-то подсказывает Шиноде, что сегодня ему повезло.       Консильери глубоко вздыхает и снова касается губами рокса.       — Ты знаешь, что иногда мне на самом деле хочется тебя застрелить? — Дон не поднимает взгляда и говорит это таким будничным тоном, что Ши невольно улыбается краем губ. Словно это не прямая угроза, а уточнение, что сегодня за окном солнечно.       — Подозреваю, — виски со стуком опускается на белую столешницу. Майк выбивает пальцами мотив, услышанный на радио в машине буквально пару часов назад. — Представь, сколько раз я мог бы убить тебя, если бы действительно хотел.       Беннингтон наконец смотрит на него, и в его зрачках пляшет сам сатана.       — Если бы ты не трахался, как бог, может быть, я бы и сам тебя убил.       — Хочешь сказать, что держишь меня только ради удовлетворения своих прихотей?       — Возможно, — уклончиво отвечает мужчина, накалывая кусочек нежного мяса на зубчики вилки. Майк понимает, что это — очередная игра "кто кого первым выведет из себя", и Честер лидирует, потому что знает, на что давить. Честер всегда знает, как парой слов или даже одним взглядом вывести Шиноду из себя, потому что он, черт подери, в этом и бог, и дьявол, теперь, глядя на это безразличие на чужом лице, консильери не чувствует ничего, кроме настойчивого желания выбить Дону пару зубов.       Майк качает под столом носком ботинка и допивает в пару глотков виски.       — Ты не думал, что я трахаю тебя не потому что ты хочешь этого, а потому что ты хотя бы в этот момент закрываешь свой блядский рот? — он подзывает жестом официанта, и когда тот, наконец, обращает на него свое внимание, поднимает пустой рокс и пару раз стучит по нему кончиком пальца, сигнализируя о том, что ему нужна добавка. Мальчик в форме кивает и ретируется в сторону бара.       Беннингтон поднимает налившийся кровью взгляд от тарелки, и Майк понимает, что единственное, что удерживает его от бури — общественное место высокого уровня, в котором они сейчас находятся. Хоть какой-то плюс от этих напыщенных мажоров, собравшихся вокруг.       В любом случае, ведь это не он заварил это дерьмо.       — А впрочем, у меня нет никого настроения терпеть твои замашки, — консильери улыбается так сдержанно, как только может, и его улыбка выходит такой же стеклянной, как у этих ребят, разносящих заказы. Честер чувствует, как глухо бьется о грудную клетку сердце изнутри.       Майк поднимается с кресла, и его ножки звучно скрипят по кафелю. Часть окружающих их посетителей недовольно оборачивается на неприятный источник звука, и Ши поднимает руки, капитулируя.       — Не смей оставлять меня, Майк, — Дон сжимает пальцами блестящую вилку, будто готовый воткнуть ее в руку Шиноды уже через секунду, но мужчине как будто и правда плевать на эти нюансы.       — Не смей обращаться ко мне так, будто я ничего для тебя не значу, — он склоняется к самому лицу босса, и снова расстояние с предельной скоростью сокращается до минимума. Глаза напротив полны пылающей злобы. Окружающие искоса поглядывают на них, будто акулы, предчувствуя сцену, о которой потом можно посудачить. Майк вынимает из кармана пиджака карту и плавно опускает ее в чужую тарелку, в аккурат на остатки стейка, который не доел Честер.       — Не смей, — утробное тихое рычание сквозь зубы лишь подстегивает эмоции самого консильери, который выпрямляется и произносит четко и достаточно громко:       — Ни в чем себе не отказывай.       Беннингтон и правда сейчас его убьет, но по крайней мере Майк снова отстаивает свои границы, потому что в этом тандеме без этого никак. Майк знает, что будет дальше, знает, что Честер не оставит эту ситуацию просто так, не сможет проигнорировать ни слова, ни жеста, ничего не упустит, и скорее всего, они снова разругаются в пух и прах, и Шинода, возможно, получит по лицу, а потом заляжет на дно на несколько дней, чтобы успокоить бушующее внутри себя море, но сейчас он пользуется паузой, которую ему дает молчаливо-озлобленное охуевание Дона, и уходит, прихватив с вешалки свое пальто.       Честер не теряет лица, провожая ненавидящим взглядом фигуру, исчезнувшую в дверях так быстро, что даже бросить что-то едкое в след не хватило времени, и глубоко вздыхает.       Люди вокруг возвращаются к своим тарелкам, и вновь по залу вперемешку с мягкой классической музыкой звучит тихий стук приборов о посуду и переговоры людей. Дон стискивает зубы, когда официант приносит за стол ещё одну порцию виски.       — Будьте добры, пожалуйста, счёт, — тихо просит мужчина, и юноша кивает ему с вежливой улыбкой.       Честер смотрит на рокс с долей сомнения, но через мгновение все же выпивает его содержимое и спокойно доедает свой стейк, расплатившись той самой картой, которую ему бросил Майк. Учитывая, что это в принципе его собственная карта, никаких сомнений в правильности выбора не возникает. Беннингтон поднимается с места, оставив официанту щедрые чаевые, и направляется на выход, попутно нашаривая в кармане пальто початую пачку сигарет. Он не садится в машину, хотя знает, что она припаркована здесь же, потому что Майк никогда бы не позволил себе сесть в его джип без позволения, как бы сильно они не погрызлись накануне, но почему-то хочется пройтись и проветриться. Его прогулка заканчивается у ближайшего цветочного магазина, в который мужчина заходит, слегка вздрагивая от звонко зазвеневшего за спиной колокольчика. Молоденькая девица лет двадцати пяти подскакивает со стула за кассой и приветливо ему кивает.       Честер озирается. От обилия цветов и запахов рябит в глазах.       — Вам подсказать что-нибудь? — с какой-то надеждой спрашивает девушка, и Честер неуверенно кивает.       — Мне нужен самый красивый букет. Я ничего не понимаю в цветах.       — Какое-то событие? — оживляется девица, и, получив удовлетворительный кивок, продолжает прощупывать почву. — Свадьба, день рождения?       — Похороны.       Честер неловко дёргает краем губ в улыбке и снова оборачивается, окидывая взглядом магазинчик.       — Мне очень жаль, — растерянно произносит незнакомка, нервно покрутив кольцо на пальце, и убирает прядь каштановых волос за ухо. — Я могу собрать для вас что-нибудь подходящее.       — Нет, специально не нужно, — встрепенувшись от ударивших по вискам мыслей, Беннингтон подходит к первому попавшемуся на глаза букету, стоящему неподалёку. — Мне хочется хотя бы напоследок порадовать её чем-то действительно красивым. Может, этот? — он касается ладонью лепестка одной из роз, и девушка улыбается ему снова.       — Я могу упаковать для вас.       — У вас есть доставка? — уточняет Честер, глядя на флориста, но она качает головой и немного беспомощно разводит руками.       — Нет, к сожалению.       — Ладно. Просто упакуйте, пожалуйста. Я отвезу сам, — мужчина наблюдает за тем, как умело девушка управляется с ещё не раскрывшимися бутонами и как нежно запаковывает в тонкую белую бумагу пышный цветочный букет.       — Пожалуйста, можете оплачивать, — она указывает взглядом на терминал, и Дон, будто опомнившись вновь, протягивает к нему карту. Пронзительный писк кажется слишком громким в маленьком помещении. Честер протягивает девушке купюру.       — Это вам. За помощь.       — Я ничем не помогла вам, — она изумленно смотрит на него, и Честер замечает, что у неё глаза — точь в точь, как глаза Кейтлин. Голубые, со светлыми промежутками и с тёмной окантовкой у самого зрачка. Дон усмехается и перехватывает пальцами массивный букет практически у самого основания.       — Поверьте, вы очень помогли.       Сотенная купюра остаётся лежать на стойке, а растерянная девушка ещё долго смотрит ему вслед.       Честер достаёт из пачки очередную сигарету и направляется в сторону своей машины. Раз уж он купил эти цветы, нужно их доставить, но сначала нужно разобраться с Шинодой.       На радио крутят Pumped Up Kicks, и Честер внутренне хочет оказаться тем самым Робертом.

***

      Майк никогда не поймёт этого наигранного безразличия в чужом поведении. Не поймёт, зачем эта долбанная игра в кошки-мышки, которая никому из них к черту не сдалась, не поймёт, как можно быть такими разными людьми в разное время, и почему он до сих пор не послал Честера нахрен с его замашками. Почему он не может быть тем мягким и искренним мальчишкой из Финикса, который мягко касается его ключиц кончиками пальцев, когда они остаются наедине.       Почему он не может оставаться таким, со звонким смехом и лёгкой улыбкой, с тёплыми объятиями, в которых становится так спокойно.       Почему все снова переворачивается с ног на голову, почему он вытаскивает из его головы самые страшные желания и мысли, как ребёнок вытряхивает из коробки давно забытые сломанные игрушки. Консильери облизывает горящие от послевкусия виски губы и оглядывает переулок, в который его завело собственное подсознание. Мужчина тормозит у мусорки и тянется к сигаретам, спрятанным во внутреннем кармане.       Между ними не было никаких отношений, и никто из них не говорил о том, чтобы хоть каким-то образом связать весь этот ком воедино, и все, что оставалось им обоим — довольствоваться тем, что происходит за плотно закрытыми дверями спальни Честера. Впрочем, только в такие ночи Майку казалось, что Беннингтон настоящий и живой, с чувствами и мыслями, которые были ему так близки. Только когда он лежал на его плече, обессиленный и изнеможенный, мокрый и липкий от пота, Шинода чувствовал, что действительно ему нужен. Только когда в полутьме спальни Честер ловил его за запястье и просил остаться ещё ненадолго, консильери думал, что все это, черт подери, не зря.       Всё остальное время Дон был острым, холодным и недоступным, таким, что хотелось выбить из него силой хоть каплю того, что Шиноде уже удалось увидеть.       Хотелось увидеть отблеск того совершенно обычного человека, которому не чужды слова кроме тех, что уничтожают все теплящееся внутри.       Шинода обычно не курит, но сейчас никотин приятно дает в голову, опьяняя на несколько минут одинокого стояния в каком-то закоулке. Ши чувствует себя использованным, и чем чаще он возвращается к воспоминаниям о том, каким Честер может быть, тем больше у него вопросов о том, почему он не хочет таким быть. Что может случиться с человеком такого, что он превращается в невыносимое чудовище? Ответа на этот вопрос он не дождётся никогда, даже если озвучит его вслух, потому что скорее всего Честер снова уклонится от ответа и начнёт тираду о том, какие у него, консильери, обязанности, и что в них не входит копаться в его голове, как "какому-то ебанному психотерапевту".       Майк усмехается и выбрасывает недокуренную сигарету, направляясь в сторону ближайшего метро. Видит бог, он не хочет вызывать себе такси, как какая-то проститутка.       Консильери замирает, осекшись в своих собственных мыслях, и отчего-то ему становится невыносимо мерзко от себя самого. Потому что Честер был проституткой. Потому что Кейтлин была проституткой, и пусть они были не знакомы, но он видел взгляд, с которым Дон сообщил ему о её смерти, и помнит, каким светлым и чистым он был, когда выбирал ей подарки за любые победы в их чертовски нелёгком деле.       Ши прижимается плечом к шершавой грязной стене и потирает пальцами переносицу. В последнее время ему часто кажется, что он сам понемногу превращается в чудовище.       Он встряхивается и быстрым шагом направляется в нужную сторону, оставляя за собой лишь пепел тлеющей в урне сигареты.

***

      Честер всегда знает, где Майк. Нужно лишь немного подумать, прикинуть в голове, куда мог пойти человек в его настроении, и посмотреть на карту района — и Дон практически безошибочно угадывает, где носит консильери. И даже сейчас он заворачивает на одну из главных улиц, ведущих к местной станции метро — и угадывает снова, замечая в толпе людей знакомую фигуру в тёмном пальто.       Честер коротко сигналит, и он знает, что Майк безошибочно определит, что это именно его сигнал, но сейчас он не оборачивается, не останавливается, продолжает идти, засунув руки в карманы. Честер сигналит снова, и люди, торопящиеся по своим делам, опасливо вздрагивают и оборачиваются в его сторону, то ли опасаясь, то ли надеясь, что тонированные джип приехал конкретно за кем-то из них.       — Блядство, — Беннингтон морщится, понимая, что это совершенно не имеет никакого смысла, и обгоняет консильери вдоль тротуара, тормозя где-то продаль, так, чтобы при выходе из машины фактически столкнуться с ним лицом к лицу.       — Майк.       Дон аккуратно касается его предплечья, вынуждая взглянуть на себя, и Ши это невероятно сильно раздражает. Потому что он терпеть не мог по своей натуре наглых и беспринципных ублюдков, которые получают все, что захотят, одними только манипуляциями. А Честер построил на этом не только свою ебанную жизнь, но и чёртову империю.       — Ты ведёшь себя, как мудак, — консильери вырывает руку из мягкой хватки. Беннингтон невольно улыбается, потому что сейчас Майк похож на обиженного подростка, колючего и едкого.       — Зануда, — он идет рядом, не отставая ни на шаг, и Ши раздражается ещё больше. Какого хрена?       Он не умеет извиняться, не умеет идти на уступки, не умеет признавать свою неправоту, а теперь весь этот детский сад на колёсах едет за ним, пытаясь сгладить катком все острые углы в их взаимодействии, возникшие от банального неумения держать язык за зубами.       Поэтому он делает то же, что делал Дон — игнорирует, продолжая идти вперёд и даже не глядя на мужчину рядом с собой. Но Дона это никогда не остановило бы. Его остановило бы только цунами, разворачивающее прибрежные города на кусочки на полной скорости стихии, и то Шинода уверен, что Честер успел бы выпрыгнуть и из этого дерьма.       Беннингтон встаёт перед ним и ловит руку снова, стоит только Шиноде притормозить.       — Посмотри на меня, — Честер не приказывает, Честер просит, и консильери почему-то уверен, что именно так он добивается всего, чего только захочет. — Пожалуйста.       Слово срывается с тонких губ с такой тяжестью, как будто Дон признается в многолетних убийствах и рэкете перед всеми федеральными каналами в прямом эфире. Обычное "пожалуйста" из его уст звучит так, что Шинода невольно опускает на него взгляд чтобы просто посмотреть, какие эмоции написаны на остром бледном лице в этот раз. Честер выглядит уставшим в полном смысле: невыспавшимся, измученным, уничтоженным. Ши выдыхает, когда Дон касается его щеки кончиками пальцев. Он смотрит в эти дьявольски тёмные глаза и практически уверен, что Честер неискренний с ним даже сейчас.       — Ты мудак. Ты играешь моими эмоциями и чувствами, выворачиваешь наизнанку все, что я говорю тебе. Мою заботу, мои советы — тебе плевать на все это. Ты прячешься в своём желании все контролировать, и пытаешься найти способ контролировать даже меня, — Майк сжимает его запястье холодными пальцами, но не отводит взгляд, наоборот склоняясь к чужому лицу ещё ниже. — И иногда я действительно хочу убить тебя, но проблема в том, что не могу. И я боюсь, что наступит тот день, когда внутри меня не останется ни капли чувств к тебе, и я захочу убить тебя по-настоящему.       Честер чувствует себя так, будто ему в самом деле зарядили по лицу. Каждое слово Майка остро приходится по коже, и невозможность избежать неприятного диалога, который он сам же начал, приносит двойное ощущение дискомфорта. Словно его загнали в угол, из которого нельзя выбраться.       — Я не могу сказать тебе, что люблю тебя, или что ты для меня важен, при людях, которые сделают из этого цель для уничтожения, — в груди что-то сжимается, что-то маленькое и больное, что-то, что поднимается к горлу и сушит во рту, вынуждая мужчину на секунду замолкнуть. — Знаешь, чего я боюсь? Что в один момент кто-то неподходящий узнает о том, что происходит, и тебя убьют.       — Я не ребёнок, — консильери смотрит на Честера с недовольством и убирает руку с его запястья, — когда ты это поймёшь? Я выбираю эту долбанную жизнь, и я, пожалуй, в своём уме, чтобы осознавать, что это не гребанный Диснейленд.       Губы Беннингтона дергаются в полуулыбке, и он качает головой, отступая на шаг назад и почесывая переносицу кончиком пальца: верный знак того, что он не понимает, что делать в этой ситуации. Привычка, которая всегда говорила Майку о том, что он снова выиграл бесконечную шахматную партию между ними. И она начинается заново.       — Я не говорю о том, чтобы ты рассказывал всем, что происходит между нами. Я хочу, чтобы ты перестал вести себя, как ебанный мудила, когда мы наедине. Люди и без того знают, что я консильери. Человек, который встанет на твоё место, если ты умрёшь. Это написано в твоём долбанном завещании, и каждая паршивая собака в курсе, что я защищаю тебя. Так в чем проблема?       — В том, что так добавляется ещё один мотив, — губы Дона трогает нервная улыбка, и Майк смотрит на него непонимающе.       Они снова стоят друг напротив друга, и находятся будто в разных вселённых, единственное правило которых объединяет их обоих: выжить любой ценой. И до Шиноды почему-то доходит только сейчас, когда он смотрит в пустые тёмные глаза Честера, почему он так боится и открещивается любыми способами от того, чтобы признаться себе в том, что между ними уже давно не просто секс. Консильери делает глубокий вдох и прикрывает глаза.       Ну конечно. Это было слишком просто, но он, запутавшийся в своих собственных эмоциях, никогда не обращал внимания на этот факт, а теперь внезапное осознание бьёт под дых, оставляя внутри лишь бессилие и осознание собственной глупости.       Честер боится остаться один, боится, что его убьет не пуля и не нож, а собственное бессилие перед смертью Майка. Боится, что не сможет предотвратить это, и боится, что смерть консильери будет не борьбой за власть, не жаждой смерти самого Дона, а местью. Потому что когда убивают человека, который тебе дорог, все вокруг перестаёт иметь смысл. И это — действительно чертовски хороший мотив, потому что сам Шинода знает это не по наслышке. Хочешь лишить человека всего? Убей того, кого он любит.       — Мы все равно умрём, — в голосе Майка больше нет ни злобы, ни раздражения, и он сам тянется к чужому лицу, касается кончиками пальцев шеи, и тянет к себе, чтобы коснуться лбом его лба, глянув в самую глубину карих глаз Беннингтона. — Мы умрём, и ничего не останется. Я не хочу умереть с мыслью, что соглашаться на это все было чертовски большой ошибкой.       — Я хочу домой, — шепчет Честер в тот момент, когда телефон в его кармане жужжит, вынуждая хозяина вздохнуть глубже и отстраниться. На лицо Дона вновь ложится та самая маска холодного ублюдка, и Шинода устало потирает висок пальцами, терпеливо ожидая, когда закончится очередной чертовски важный звонок.       — Слушаю, — Честер прочищает горло и смотрит себе под ноги, дрогнув от резкого порыва ветра, забравшегося под ворот пальто.       — Приоритетный клиент заказал вас на час с возможным продлением, — приятный женский голос с чётко поставленной речью сообщает о времени, месте и номере, в который Дон обязан явиться, и просит не задерживаться. Честер и сам знает об этом, потому что это его система, его бордель, и он в нем — гребанный профи.       — Спасибо, Эвелин. Я приеду.       Майк смотрит на него внимательнее обычного, потому что он только пять минут назад прямо сказал, что Дон посылает нахер все его советы по безопасности, а теперь Честер снова сваливает на какой-то адрес, чтобы потрахаться с незнакомцем.       — Это Адам, и он нам нужен, — в голосе Беннингтона слышится усталость и доля вины, потому что взгляд консильери более, чем красноречив. — Давай договорим позже. Приедешь ко мне?       Майк кивает, потому что знает, что спорить сейчас бесполезно.       — Тебя подбросить?       — Нет, я доеду сам.       Честер колеблется, потому что все ещё не знает, как сгладить ещё один острый уголок между ними, вновь возникший по его вине, и оглядывается, прежде чем неловко коснуться губами тонких губ Шиноды. Майк думает, что Дон временами напоминает ему неумелого школьника, но даже этот смазанный и быстрый поцелуй значит для него слишком много хотя бы потому, что Честер делает это на улице среди снующих туда-сюда людей. И может быть, он мог бы прямо сейчас остановить его, поцеловать по-настоящему, так, как они оба могут, но что-то внутри заставляет его стоять, как застывшая статуя, посередине тротуара, и наблюдать за тем, как Дон направляется к припаркованному поодаль джипу, и как машина уезжает, теряясь в потоке бесконечного вечернего движения города.       Майк вздыхает и направляется к шумной станции подземки, нашаривая внутри карманов мелочь для того, чтобы приобрести в автомате одну поездку. Он заходит в метро, чтобы почувствовать себя в толпе людей в безопасности хоть на какое-то время. Купленный в терминале жетон проваливается в черную щель, пропуская очередного пассажира вглубь подземки. Гул поездов и белый шум разговаривающих то тут, то там пассажиров, отголоски музыки, доносящейся из чьих-то наушников, резкий металлический скрежет открывающихся дверей полупустого полуночного вагона — все это даёт ему иллюзию того, что он совершенно обычный человек, из тех, кто сидит допоздна в офисе, перебирая отчёты и составляя таблицы, из тех, кто не видит ничего, кроме работы и пустой маленькой квартирки, арендованной бог знает сколько лет назад у какой-нибудь пожилой леди. Иногда ему хотелось быть обычным человеком, не тем, кто работает на мафию, не тем, кто ежедневно пытается защитить выбешивающего ежедневно ублюдка от пуль своей грудью.       Мужчина вздыхает, усаживаясь на свободное место, и окидывает взглядом вагон, мчащийся куда-то во тьму подземных коридоров многомиллионника. На электронном табло высвечивается просьба быть вежливым с другими пассажирами, хотя сейчас здесь пассажиров — по пальцам пересчитать, как-никак, время уже почти половина первого ночи. Шинода опускает голову, упираясь локтями в колени, и прячет лицо в ладонях, глубоко вздыхая. Из головы никак не уходят мысли о том, что Честер все равно пытается его защитить. Какими бы кривыми не были способы, он все равно старается сохранить ему жизнь в этом долбанном мире, где каждая сволочь пытается засунуть тебе дуло пистолета в глотку. Двери снова открываются и закрываются, поезд вновь набирает скорость, и рядом с консильери, практически вплотную, садится кто-то, чьего лица Майк не видит сквозь пальцы. Зато он прекрасно видит отблеск пистолета в кобуре, спрятанной под расстегнутой спортивной курткой, и руку, которая легко и непринужденно опускается на его плечо. Подтянувшийся рукав куртки обнажает татуировку на запястье: почти выцветший и немного расплывшийся по контурам закрашенный треугольник с римскими цифрами внутри тонкого круга.       И он знает, чья это метка.       — Дёрнешься — и кто-будь здесь пострадает.

***

      В углу комнаты для допросов, в которую его посадили, прямо под потолком, мигает красный глаз большого брата. Он знает, что там, за тонированным тёмным стеклом, стоят люди в пиджаках и рубашках, скрестившие руки на груди, и наблюдают за тем, что он будет делать, оставшись в их логове в одиночку. Он сидит на неудобном стуле, старательно оттирая с пальцев уже подсохшую кровь влажной салфеткой, которую ему снисходительно всунули в руки на входе. Чтобы не заляпал, видимо, отдраенный уборщицей стол, своими грязными руками.       Он опускает голову и скрещивает ноги под стулом, терпеливо дожидаясь, когда к нему заявятся те, кто будут задавать привычно дебильные вопросы. Кто ты, откуда ты, что ты делал на складе с трупом, есть ли шанс, что ты сдашься сам, а не позовешь дорогущего адвоката, который вытащит тебя отсюда по щелчку пальцев.       Когда в комнату заходит пара полицейских, один из них мягко прикрывает за собой тяжёлую дверь, а мужчина вновь выпрямляется на стуле. Тихо звенит тонкая цепочка наручников, которыми он прикован к этому же столу. Он снова смотрит за толстое стекло, как будто сквозь него, туда, где сидят по-настоящему важные люди, а не ребята с пивным животом, которые садятся напротив него, звучно шлепнув о стол массивной папкой с какими-то документами.       Он переводит спокойный взгляд на нежданных гостей, и снова возвращается к своей работе: тянется пальцами к краю наполовину высохшей салфетки, и старательно вытирает кровь из-под ногтей. Все, что им было нужно, они забрали еще час назад, когда его только доставили в местное отделение полиции. Электронные отпечатки пальцев, слюну на ватной палочке с внутренней стороны щеки, тест на наркотики, когда тебе впихивают в руки долбанную пластмассовую баночку и выразительно указывают в сторону туалетов. И ДНК из-под ногтей туда же.       — Представьтесь для записи.       Он игнорирует этот вопрос, потому что уже предупреждал, что разговаривать будет только со своим адвокатом и ни с кем больше, но каждая попытка копов вытянуть из него хоть что-нибудь кажется ему такой забавной, что он невольно поднимает взгляд темных глаз на одного из сотрудников, сминая пальцами край салфетки.       — Представься для записи, — просьба звучит теперь как приказ, и мужчина откидывается на спинку стула, глядя на собеседников вызывающе.       Он знает, что рано или поздно эти танцы закончатся, и что все здесь без исключения знают о том, что он сделал и что он делает, только не могут никак его прижать. Они знают, с кем он работает и на кого, и какое отношение он имеет в мафии. По крайней мере, они так думают.       А еще он знает, что как только шишки свалят в открытые двери копаться в куче своих бумажек, эти самые офицеры отмудохают его, не пожалев ни силы, ни злобы, и терять ему, по сути, совершенно нечего. Он может помолчать еще немного.       — Ты язык проглотил? — он смотрит на того, кто спрашивает, и слегка изгибает бровь, и взгляд получается таким снисходительным, что у оппонента заметно проступают желваки на лице.       — Я буду разговаривать только со своим адвокатом.       — Ты главный подозреваемый в убийстве.       — Резонно, — мужчина улыбается краем губ, — но это не отменяет того, что я все еще подозреваемый, а значит, у меня есть такие же права, как у любого человека в этой комнате. И, кажется, в этой стране все еще действует презумпция невиновности. Или никто из вас не учился, прежде чем получить жетон?       — Ты, наверное, не понимаешь всей серьезности ситуации.       — Я понимаю. Но разговаривать без своего адвоката не собираюсь.       Один из офицеров рывком поднимается с места, и мужчина наблюдает за ним искоса, возвращаясь к своему прежнему занятию. Улыбка на его губах кажется практически издевательской, и первый удар приходится лицом об стол, буквально через секунду, и такой, что он невольно глотает воздух губами, чувствуя яркую вспышку обжигающей боли. Он натягивает наручники на запястьях, и они врезаются в кожу. Соленый привкус расцветает на языке, пока его прижимают к белой поверхности. Он чувствует запах собственной крови и практически захлебывается в нем, зажмуриваясь и улыбаясь еще шире, чем прежде.       — Представься, — рычит полицейский, и на стол капает несколько алых капель.       — Честер. Честер Чарльз Беннингтон, — мужчина проходится кончиком языка по зубам, будто проверяя, все ли на месте, и выдыхает, когда полицейский наконец убирает руку.       — До прихода твоего адвоката еще много времени, — он садится напротив, перевернув стул спинкой вперед.       Честер смотрит на незнакомца исподлобья и клянется себе, что этот ублюдок заплатит за все сполна.