.from dusk till dawn.

      — Мне нужен мой адвокат, — Дон шепчет в тишину камеры, прижимается спиной к холодной стене и запрокидывает голову, обессиленно закрывая глаза. Всё его тело — сплошная боль, каждое движение норовит сорвать с тонких обескровленных губ резкий поверхностный вздох. Он чувствует себя разбитым во всех смыслах: в физическом, ощущая каждую шероховатость стены мышцами, каждый вдох рёбрами и каждую мысль — уколом в виски; в моральном, чувствуя безысходность и бессилие перед обстоятельствами, в которых он оказался здесь и сейчас. Все, что ему нужно — услышать, что консильери выжил вопреки. Что он под присмотром, а не остался один, там, среди складов, истекающий кровью, теряющий связь с реальностью так же, как сейчас её теряет Беннингтон.       — Мне нужен мой адвокат, — он снова шепчет, и этот шёпот похож на тихий шелест листьев глубокой осенью.       Сосед по камере, доставшийся ему сегодня, смотрит на него косо, не разобрав ни слова в этом шепоте, и думает, видимо, что у него совсем поехала крыша. Беннингтон пытается оставаться в сознании и ловит мысли за хвост, снова и снова задавая себе вопросы, ответы на которые находить с каждой минутой все тяжелее. В камере холодно, и ему кажется, что этот холод проникает ему под жилы, стягивает кости, и мышцы у позвоночника дубеют, немеют и стягиваются.       Честер отключается, сидя на холодной скамейке где-то, черт знает, где, и ему видятся призраки давно, как ему казалось, забытого прошлого. Ему видится время, когда он был свободен, когда не существовало ни ответственности перед чужой жизнью, ни постоянного бега по кругам ада, ни сменяющих друг друга, как картинки в калейдоскопе, кошмаров каждую ночь. Ему видится свобода, которую он так отчаянно желал, но которую не видел в упор.       Честер просыпается со полу-выдохом сквозь сжатые зубы и пытается выпрямить окоченевшую спину, касаясь ладонью загривка в попытке хоть как-то размяться. Шея затекла. Мужчина ложится на лавку удобнее, хотя о каком удобстве может идти речь в данном случае, и поднимает глаза к пожелтевшему от времени потолку. Дон снова закрывает глаза, положив руку на лицо так, чтобы скрыться от яркого света белых офисных ламп, которые точно никто выключать не будет. Ни ради него, ни ради кого-то ещё.       — За что тебя? — женский голос выводит Дона из состояния полу-коматоза. Мужчина ведёт плечом и выпрямляет ногу, согнутую в колене, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение.       — Проституция.       — Меня тоже, — в голосе слышится улыбка. Беннингтон убирает руку и, щурясь от яркого света, от которого все перед глазами расплывается, ищет собеседника взглядом. Им оказывается тонкая хрупкая девчонка в пеньюаре с туфлями на высоком каблуке, аккуратно застегнутыми на лодыжках на ремешок.       Она очень похожа на его знакомую. Честер моргает, усаживаясь на скамейке, и перед глазами резкой вспышкой проносится видение тонкого запястья с серебряным браслетом, который почти касается пола. Дон морщится и отворачивает голову в сторону от резанувшей головной боли в висках. В глазах на мгновение темнеет.       — Тебе холодно, — Честер снимает с себя пиджак, и ему кажется, что все это слишком медленно, но сделать резкое движение означает ощутить очередную болезненную волну по всему телу.       — Я привыкла.       Он тоже привыкает к свету и наконец может поднять на неё глаза. Помада на её пухлых губах смазалась, пачкая щеку. Мужчина тянет девушке пиджак.       — Возьми. Тебе нужнее. Надолго ты здесь?       — Не знаю. А ты знаешь?       — Я? — Дон морщится снова. Ком тошноты подкатывает к горлу. Он опускает протянутую руку. Перед глазами снова плывёт.       — Я жду адвоката.       Она садится рядом на скамейку. Честер думает, что она кажется ему очень знакомой. Настолько, что это даже странно.       — Мы случайно не знакомы? — Дон смотрит в её лицо, и она улыбается ему так ярко и так счастливо, заливается смехом, отражающимся от стен камеры, и Честер смаргивает очередной блик промелькнувшей перед глазами картины.       — Тебе нужно проснуться, — её руки такие тёплые, когда она кладёт ладони ему на щеки, глядя ему в душу, — просыпайся.       — Я не сплю, — Беннингтон выдыхает, не сводя взгляда с её алых губ. — Я здесь.       — Тебе нужно прийти в себя.       Девушка прижимается лбом к его лбу, Честер замечает блеск серебряной подвески на тонкой цепочке, которая бьёт её по тонким ключицам. Чужой смех звенит в ушах.       — Я виноват перед тобой, — Беннингтон произносит это шёпотом, — мне очень жаль.       Она улыбается, закрывая глаза, и шепчет ему снова в самые губы.       — Просыпайся.       — Я не сплю. Не сплю, видишь? — Дон обхватывает ладонью ее шею сзади. Она улыбается, прикрывая глаза, подведённые черным карандашом, и он только сейчас замечает, что ровная линия в уголках смазалась. — Я не сплю.       — Просыпайся.       Перед ним, как в фильмах, мелькают воспоминания. Фотографии, которые он смотрит на телефоне, те, на которых рука, безвольно свисающая с края кровати, практически касается кончиками пальцев пола, те, где на бледной обнаженной шее яркими пятнами горят синяки от чужих пальцев.       Беннингтон тянет воздух носом и отворачивает лицо в сторону, сжимая зубы так, что отчетливо громко скрипит эмаль.       — Просыпайся, Честер.       Он широко распахивает глаза и первое, что он видит, сфокусировавшись — склонившегося над его лицом полицейского, который с кривой ухмылкой пинает его в подошву ботинка.       — Твой адвокат наконец-то доехал.       Дон морщится и с трудом поднимается с места, поворачиваясь лицом к стене. Прижимаясь лбом к холодному бетону, заводя руки на спину, он вспоминает звенящий смех и широкую счастливую улыбку Кейтлин.

***

      Позднее ноябрьское солнце слепит глаза. Честер щурится, прижимаясь поясницей к шершавому деревянному забору и поднимает голову к небу, наблюдая с прищуром за тем, как ветер гонит облака куда-то на запад. Сейчас ему как никогда хочется стать одним из этих облаков, которые, наверное, по-настоящему свободны в возможности быть теми, кем они захотят. Котики, единороги или абстракционизм — как только фантазия прикажет, и в этом было какое-то свое очаровательное и непосредственное счастье. Он бы многое отдал, чтобы быть таким же. Не человеком. Они такие пушистые и висят над ним так низко, что кажется, будто он может протянуть руку и коснуться мягкой ваты пальцами.       Если бы только облака были и правда из ваты.       Он стряхивает с кончика сигареты пепел и вновь тянет фильтр к губам. От никотина слегка кружится голова, и мышцы наливаются приятной тяжестью, которую хочется продлить ещё, ещё и еще. Но он знает, что эффект — временный, поэтому курит очень редко, разрешая себе не больше одной сигареты в день, и то, лишь по утрам, чтобы к вечеру руки не воняли крепким отцовским табаком.       Рюкзак на плечах давит тяжестью учебников, которые он, не желая учиться, все равно носит с собой, потому что отец следит за ним весь промежуток времени от утренних торопливых сборов до выхода из дома. Половина из них, кажется, вообще не открывались с начала учебного года. Беннингтон, поддевая носком ботинка камень у тропинки, снова думает о том, что это чертовски странно — так контролировать и относиться с таким похуизмом одновременно. Ведь, наверное, из школы неоднократно звонили домой с целью поинтересоваться, где он пропадает уже вторую неделю подряд. Но ни слова и ни взгляда в свою сторону Честер не увидел с тех пор, как он в целом перешёл в старшую школу.       Руки мёрзнут, и паренек, ежась от очередного порыва ветра, забирающегося под воротник куртки, сжимает сигарету зубами и прячет пальцы в раскрытые карманы.       И чего только он здесь ждёт? Приключений на свою задницу? Под оголившимся от холода деревом ивы он чувствует себя защищённым. Кому-то повезло здесь жить, — думает он, оборачиваясь и оценивающим взглядом окидывая стоящие дома. Он мог бы сказать, что это тот ещё райончик, судя по тому, насколько неухоженными выглядит чужая жилплощадь, начиная от нестриженных заросших газонов, заканчивая облупившейся на стенах снаружи краской и пыльными, местами разбитыми и заколоченными наспех досками, окнами. Честер заглядывает в окна, стоя у чужого забора под чужой ивой, и представляет, что было бы, если бы он жил здесь. Кем он мог быть?       — Да пошёл ты нахуй! — грохот вынуждает паренька вздрогнуть и перевести взгляд правее, чуть ли не выронив сигарету изо рта. Громкий хлопок дверью являет ему высокого подтянутого парня примерно его возраста. У него бледное лицо и тёмные волосы, кое-как наспех уложенные, поношенная ветровка, видевшая явно больше, чем можно было бы предположить на первый взгляд, и холодный, разъяренный взгляд тёмных глаз. Беннингтон думает, что он весьма ничего, но заталкивает мысль поглубже в свою голову, потому что прекрасно знает: этому не место в мире, в котором он живёт. Это — юношеские замашки, ложь самому себе, обман, величайшее преступление против человечества. По крайней мере, так твердил отец, разбивая ему лицо о стену, когда застал его целующимся с каким-то мальчишкой из школы.       Честер отводит взгляд в сторону и хмурится, фокусируясь на лице незнакомца, который подходит ближе.       — Это частная собственность, — ива шелестит над головой тяжёлыми ветвями-плетями, и Честер моргает, плавно отъезжая в сторонку, подальше от разозленного подростка, который тормозит в метре от него.       — Я не собираюсь вламываться внутрь. Судя по дому, тут и красть нечего. Докурю и свалю.       Он слабо улыбается, показывая жестом поднятой руки наполовину скуренный лаки страйк. Незнакомец смотрит сначала на его руку, потом — на лицо, и тянет вперёд раскрытую ладонь.       — Дай сюда.       Честер щурится.       — Нахрена?       — Ты куришь у моего дома. Во-первых, это не безопасно. Во-вторых, у тебя что, лёгкие запасные есть? Отдай пачку.       — А может тебе пойти нахрен? — юноша беззлобно усмехается, отступая ещё на шаг назад, вжимаясь спиной в шершавую кору дерева, и ему почему-то кажется, что незнакомец выше него минимум на голову. Потому что сейчас ему приходится смотреть на него немного снизу вверх, и это сразу лишает его пары очков форы.       — Это ведь мои лёгкие. Какое тебе нахрен дело.       — Это мой дом.       Честер закатывает глаза, фыркнув, и поднимает руки ладонями вверх. Он щурится на один глаз, потому что дым зажатой в зубах сигареты бьёт по глазам.       — Не могу поверить, что можно быть таким занудой. Вот, смотри, — он тушит бычок о подошву ботинка ловким движением руки и прячет окурок в раскрытую пачку, которую тут же суёт в карман куртки. — Доволен?       — А теперь вали нахрен от моего дома, — парень проходит мимо, чудом не задевая его по пути, несмотря на то, что Честер стоит слишком далеко, и дёргает на плече простой чёрный рюкзак.       — Эй, — Беннингтон смотрит ему вслед, — как тебя зовут?       — Не твоё дело, — брюнет показывает ему средний палец, даже не обернувшись, и удаляется от дома вдоль по тротуару. Честер хмыкает, переводя взгляд на старый и неухоженный дом, из которого вылез на свет этот вурдалак. Его лицо кажется парню знакомым, но он не может вспомнить, где конкретно его видел. Может, где-то в школе?       Беннингтон встряхивается от холода и, нахохлившись, как январский воробей, торопится вниз по той же самой тропинке за незнакомцем, ушедшим далеко вперёд.

***

      Мужчина протягивает сухую тонкую ладонь для пожатия, останавливаясь у столика в многолюдном кафе у вокзала. Место встречи, выбранное человеком, который сидит за столом напротив, кишит жизнью в любое время суток, будь то день или поздний вечер: основной контингент здесь — те, кто приезжает или, наоборот, покидают город, и затеряться среди таких людей было проще простого. Умный и тонкий ход, который мысленно оценивается плюсом в досье собеседника.       Мужчина сдержанно улыбается и окидывает взглядом помещение. Уютно. Светлые стены, цветы на подоконниках, книжные полки как часть декора и столы из тёмного дерева — аккуратно, хоть и просто на первый взгляд.       — Приятно здесь, — так и не дождавшись ответного пожатия, он усаживается на стул, закидывает ногу на ногу и одергивает полы пальто, чтобы избежать складок и заломов на ткани.       — Я не люблю церемоний.       Человеку напротив не дашь больше тридцати лет. Тёмные мягкие на вид волосы аккуратно подстрижены, ногти ухожены, взгляд настороженного пса и лёгкая тень загара наводит на мысль о том, что он нашёл именно того, кто ему был нужен все это время. Мужчина даёт себе возможность оценить чужую одежду, манеры и реакцию — достаточно просто не сводить взгляда и анализировать каждое движение, будь то переворачивание страницы меню или поднятый на него такой же цепкий взгляд карих глаз. Он думает, что есть в чужой внешности что-то азиатское, пусть и выраженное не так ярко.       — Кофе?       — Откажусь, — тянет он задумчиво, когда их взгляды пересекаются, и держит лицо даже когда собеседник оценивает его в ответ, очерчивая и сканируя каждую неровность кожи, каждую нитку на пальто и каждый вдох, поднимающий грудную клетку.       Майк думает, что человеку напротив к лицу его аристократичная бедность. Белая рубашка и строгий костюм-двойка подчёркивают острые черты лица, скулы, о которые будто можно порезаться, только пальцами коснись. Ещё немного, и мысленно Шинода сравнит его с вампиром из старых сказочек про графа Дракулу. Было в нём что-то ещё, знакомое, осязаемое, вынудившее мужчину прищуриться снова и снова взглянуть в чужие глаза. Но ответа он не нашёл. Может, они и правда встречались прежде, с его родом деятельности это не было бы удивительно.       — Если ты хочешь предложить мне работу, я не заинтересован, — Майк снова смотрит в меню. Его речь разборчивая и даже чеканистая, и каждый слог проговаривается со всей строгостью, которая только может быть у бывшего военного.       Честер улыбается уголком губ и прикрывает глаза. В конце концов, он и не ожидал чего-то другого.       — Я хочу тебя. И я готов щедро платить.       Майк изгибает бровь в ответ, отвлекаясь на проходящую мимо официантку, и просит у неё американо. Девушка улыбается, кивая, и вопросительно смотрит на Честера, который отрицательно качает головой, молча давая понять, что не заинтересован ни в здешнем кофе, ни в местной кухне. Мужчина вытягивает под столом ноги и тарабанит кончиками пальцев по тёмной столешнице.       — Я могу представить, что у тебя нет отбоя от клиентов, но думаю, тебе и самому скоро надоест просто убивать по заказу. Я предлагаю тебе более широкую сферу влияния.       — Казино, бордели, наркота? — Майк уточняет скорее для приличия, чем действительно заинтересовавшись предложением, и отодвигает меню в сторону, сцепляя пальцы в замок на столе.       — Всё вместе, — Честер усмехается, качая носком ботинка, и переводит взгляд за окно. Пол подрагивает под ногами, и Беннингтон догадывается, что это гремит под землёй пронесшийся поезд метро. Майк хмурится.       — Широкая сфера влияния. Что насчёт копов?       — Определённые риски есть, но у меня пока что есть свои люди. После чистки станет не так много, но я работаю над этим.       — Чистки, значит, — Шинода криво усмехается, откидываясь на спинку дивана. — Амбициозно звать профи работать на себя и говорить ему, что его, возможно, ждёт море грязной работы в самом начале.       — Ты знаешь, кто я? — мужчина терпеливо тянет воздух носом и смотрит на Майка иначе. Без пафоса или лицемерия, без любых эмоций в принципе. Его лицо — ровная гладь огромного озера, и Шинода не может разглядеть за ним ровным счетом ничего.       — Нет. Это мне и не важно.       Девушка оставляет на столе чайную пару, и Майк кивает в знак благодарности. Они оба замолкают, пока официантка не пропадает из виду, и этого времени хватает с лихвой, чтобы снова визуально оценить друг друга. Майк невольно сравнивает цвет глаз напротив с темнотой кофе, дрожащего в чашке в зажатых пальцах наёмника.       — Выходных не будет. Я буду дёргать тебя среди ночи, и ты будешь обязан быть рядом со мной. Проверка, слежка, контроль поставок, убийства и зачистка — все это будет под твоим контролем, и мне плевать, будешь это делать ты или кто-то под тобой. Все остальные функции выполняются или мной, или моими людьми. Я знаю, что для тебя эта работа будет в новинку, но ты сдержан, педантичен, рассудителен и ответственен, поэтому я не вижу лучшего кандидата на эту должность.       — У этой должности есть название? — Майк прихлебывает горячий кофе и поджимает губы, обожженные крепким горьким кипятком.       — Консильери Дома Мафии, — Честер произносит это спокойно, без оглядки на окружающих людей, и Майк смотрит на него внимательнее, будто осознав или почувствовав нутром что-то, что просто так нельзя описать или классифицировать.       — Кто ты, нахрен, такой? — он хмурится, оставляя кружку на белом блюдце, и склоняет голову набок.       — Я — Дон клана Лос Анхелес, — слабая улыбка касается тонких губ, Честер тянется рукой к его кофе и делает глоток. Морщится, цокая языком, будто оценив качество местного зерна и поставив ему минимальную оценку, и возвращает чашку на место. Шинода касается ладонью кобуры на поясе, и Беннингтон в тот же миг бросает в него предупреждающий взгляд.       — Не нужно. Здесь много моих людей.       — Откуда мне знать, что ты не захочешь отомстить за смерть своих? Я часто работал на смежные кланы.       Беннингтон пожимает плечами.       — Ты наёмник. Кто больше даст, тот и босс, я это понимаю, поэтому обиды не держу. Это были люди старого короля. Я же предлагаю тебе работать только на меня. Я слишком долго тебя искал.       Шинода хмурится и медленно поднимает руки над столом, показывая, что на данный момент он не собирается делать ничего опрометчивого. Ему не нравится ощущение, что он что-то упускает. Тот, с кем он говорит, знает больше него самого, и встреча напоминает скорее свидание вслепую, с разницей, что его досье прочитали от и до, а сам Майк не знает о нем ничего. Даже имени.       — Я дам тебе все. И я знаю, что ты не откажешься.       Честер поднимается с места, вынимает из кармана белый прямоугольник матовой плотной визитки, и кладёт её гербом кверху. Своеобразный жест.       Майк смотрит ему в спину до самого выхода, и когда дверной звонок стихает, оставляя мужчину наедине с визиткой, он наконец тянется к мягкой бумаге.       Люди, сидевшие вокруг них в радиусе пяти метров, поднимаются с мест в унисон и выходят из кафе, которое тут же пустеет наполовину. Шинода переводит взгляд за окно и ловит фигуру кареглазого Дона, усаживающегося в машину в сопровождении длинноволосого парня в обычной футболке, татуировки на руках которого видны даже отсюда. Пальцы ловко переворачивают визитку, и в то мгновение, когда рукописные буквы собираются в единое целое, Майк подрывается с места, расплескивая по столу остатки крепкого кофе.       К моменту, когда он выбегает из кафе, наспех бросив купюры за счёт, тонированный джип уезжает с перекрёстка, оставляя его наедине с роем неуемных мыслей, крутящихся вихрем в голове.       Он снова смотрит на визитку, будто надеясь, что он ошибся, и на самом деле все это не больше, чем запоздавшая первоапрельская шутка.       — А если ты меня не узнаешь?       — Посмотри на меня, — он поднимает подбородок парня одними кончиками пальцев и смотрит в карамельно-карие глаза, говоря настолько серьёзно, насколько вообще может быть серьёзен человек в его возрасте. — Я узнаю тебя. А если не узнаю, если такое случится, просто напиши мне... — он вздыхает, пытаясь придумать что-то, хоть что-нибудь, — напиши мне что-то глупое. Наше.       — Строчку из Боуи? — он смеётся, обхватывая его запястье.       — Строчку из Боуи, — парень кивает, облегчённо вздыхая.       Майк достаёт из заднего кармана смартфон и вбивает в контакты номер, записанный ниже.

***

      — Чез? - его плеча касается мягкая ладонь, и парень наконец открывает взгляд от знакомого незнакомца, с упоением вытряхивающего из Томми Джейсона душу на столе в столовой. В буквальном смысле на столе, потому что он сидит сверху, вжимая фигуру самого популярного и самого сучного парня в школе в холодный металл. Честер смотрит на то, как трясётся поднос с едой от каждого удара, замечает исказившиеся в гримасе лица тех, кто учится с ним на одном потоке, и ему кажется, что время тянется неумолимо медленно, пока Томми ноет, капая кровью на кафельный пол столовой. Наконец-то и на этого дебила нашлась карма.       Беннингтон смотрит на то, как жертва кривится, сжимая пальцами ткань чужой толстовки, как снова и снова он получает по лицу сжатым кулаком, и практически не слышит, как воет и улюлюкает толпа, собравшаяся вокруг, завороженный зрелищем.       — Ты его знаешь? — Честер тянет вопрос, не отводя взгляда от происходящего в паре метров от них, и Джо, нервно озирающийся в поисках хоть кого-то, кто мог бы прекратить мордобой, удивленно на него смотрит, ерзая на скамейке.       Парень поддевает пальцами откусанный сендвич, наспех сделанный на кухне в восемь утра, и вгрызается в корочку зубами, с интересом глядя на напрягшегося и явно взволнованного одноклассника.       — Ты стебешься? Это же Майк. Майк Шинода.       — А... Ого.       Беннингтон удивлённо поджимает губы, вытирая указательным пальцем выбравшийся из бутерброда соус с губы, потому что и правда был наслышан о подвигах местной "легенды". Вернее, о том, что Майк Шинода умудрялся находить проблемы на свою задницу и драться стабильно раз в неделю, наваливая кому угодно за всякое подростковое дерьмо. Местный Робин Гуд с неуправляемыми эмоциями. Неудивительно, что рядом с ним все чувствовали дискомфорт и желание слиться, но сегодня Томми, к несчастью, не увидел мрачную фигуру за своей спиной, и поэтому позволил себе поиздеваться над какой-то девицей из средних классов. Удивительно, как его до сих пор не выперли за поведение, но поговаривают, что у парня нехеровые результаты про программе. Есть мозг, но нет границ. Забавно.       — Майк Шинода!       Нарисовавшаяся на пороге столовой директриса краснеет, бледнеет и чуть ли не давится, и гул, исходивший от толпы, кучкующейся вокруг драки, тут же стихает. Разочарованные завершением шоу ученики расползаются подальше от стола, и Честер их не винит: сам бы не хотел попасть под горячую руку этой стервы. Брюнет соскакивает на пол и, вытирая рукавом толстовки лицо, скользит по лицам окружающих тяжёлым холодным взглядом, и почему-то именно в этот момент он встречается с глазами Честера, который чувствует, что по нему будто проехался огроменный бульдозер.       Парень тут же опускает голову в контейнер с остатками сендвича. Нахрен надо.       — Ко мне в кабинет. Живо.       Майк направляется к выходу, его провожает взглядом с десяток человек, и среди них совершенно точно был Честер, задающийся вопросом, какого хрена он раньше не видел этот кадр настолько близко. Впрочем, не удивительно, его не было в школе восемьдесят процентов всего учебного времени. Директриса сканирует бешеным взглядом каждого из присутствующих и какого-то хрена останавливает его именно на нем. Честер прикрывает лицо рукой и склоняется к боксу ниже, надеясь на чудо.       — Беннингтон! Ты тоже.       Парень вздрагивает снова и морщится. Ну конечно, хреновой идеей было показываться на глаза этой выдре, особенно сейчас. Майк оборачивается и будто смотрит прямо в его душу. Блять, только этого не хватало. Юноша тихо цокает языком под неодобрительный взгляд Джо, нехотя поднимаясь с места, и наскоро заталкивает сендвич обратно в бокс, подхватывая с кафеля валяющийся рюкзак. План свалить с оставшихся уроков только что провалился с треском.       — Оба за мной, — дождавшись, пока оба окажутся рядом на расстоянии вытянутой руки, женщина разворачивается на высоких каблуках и направляется в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.       Честер смотрит себе под ноги всю дорогу и практически не поднимает взгляд. Но этого достаточно, чтобы заметить опухшие костяшки Майка, спокойно идущего рядом с ним. Они оба молчат, и если Беннингтон просто чувствует себя не в своей тарелке, то Майку, скорее всего, просто плевать. Тоже мне, bad boy.       — Сядьте. Я позову каждого отдельно. Не думаю, что вам понравится этот разговор, — директриса, которая сейчас выглядит мрачнее самой грозовой тучи, резко хлопает дверью кабинета. Беннингтон знает, что там, за закрытой дверью, она впопыхах наливает себе дрожащей рукой виски или ещё что-то из своей полки, и выпивает залпом, не справляясь со шквалом собственных эмоций. Пожалуй, в прогулах есть свои плюсы: можешь наблюдать за людьми, не подчиняясь их правилам и не чувствуя их давления.       Парень хмыкает сам себе под нос, мысленно передразнивая чужие слова, и проходит мимо секретаря, направляясь к мягким стульям у двери в кабинет. Шинода падает поодаль, тут же вытягивая ноги перед собой. Честер смотрит на него, вернее, на его сбитые костяшки, и тянется к карману своего рюкзака, доставая пачку влажных салфеток. И ему точно не хочется объяснять, почему они всегда лежат в его кармане.       — Эй. У тебя руки в крови, — парень вынимает одну салфетку из упаковки и перегибается через стулья, разделяющие их расстоянием максимум в метр.       Шинода смотрит на него в упор, и ощущение, что бульдозер проехал его дважды, сменяется раздражением. Честер не очень любил такие взгляды в свою сторону. Ему вполне хватало отца.       — Не надо? — парень дёргает рукой, пожимает плечами и почти отклоняется назад, но Шинода перехватывает салфетку почти в самый последний момент, молча кивнув ему. Сказать "спасибо" рот не открывается, наверное.       — Честер, — юноша поднимает голову, когда дверь в кабинет так же резко открывается.       — Да, мэм, — он специально тянет это обращение, чтобы побесить и так взбешенную женщину, и Майк смотрит на него слегка удивлённо, будто не верит, что ему настолько хватает дерзости.       Беннингтон подмигивает, закидывая рюкзак на плечо, и делает первый шаг навстречу мозговыносу. Он усаживается на стул и замирает в ожидании чего-то. Женщина огибает массивный стол, опускаясь на офисное кресло на колёсиках, и подъезжает ближе, глядя на него из-под тонких стёкол очков.       — Ты понимаешь, что дальше тебя ждёт только отчисление?       — Да, мэм.       — И какого черта ты пропускаешь?       — Потому что я не хочу учиться в этой дряной школе, — спокойно отвечает Честер, замечая, как выпирают желваки на челюсти директора.       — Может быть, мы спросим мнения твоего отца? — она спрашивает его вкрадчиво, зная, что Беннингтон напряжется, но спустя столько времени ему уже, кажется, совершенно плевать на последствия.       — Вы знаете, что моему отцу совершенно плевать на мои прогулы и на то, что я буду делать после школы. И вам тоже плевать. Плевать на травлю, плевать на прогулы, на детей, которые тут учатся, вам тоже плевать, — Честер качает головой, — все, что может произойти — он просто выпустит на мне свою злость, я, возможно, снова сбегу из дома, и вы снова не увидите меня на уроках, пока синяки не пройдут, потому что я не хочу, чтобы меня забирали в какой-нибудь долбанный приют для несчастных.       Женщина поджимает губы и отводит взгляд.       — Я не хотел переезжать из Финикса, — Беннингтон усмехается, — там хотя бы было место, где я мог переждать бурю.       — Постарайся хотя бы вытянуть годовые экзамены, — потирая виски кончиками пальцев, директриса устало закрывает глаза. — И вали из моего кабинета.       — Вот видите, — Честер улыбается, поднимаясь, — все ведь проще некуда.       — Ради приличия я обязана оставить тебя после уроков на две недели, — парень оборачивается и хмурит брови, — и только попробуй не прийти, я заведу это в твоё личное дело и в конце концов найду способ на тебя повлиять. Даже если придётся подключить органы опеки.       Честер отворачивается и матерится себе под нос, выходя из кабинета с острым желанием пойти наперекор.       — Твоя очередь, Робин Гуд, — Беннингтон закатывает глаза, направляясь куда подальше от этой дебильной системы.       Шинода бросает испачканную салфетку в урну и закрывает за собой дверь.

***

      Честер вжимает пальцем кнопку дверного звонка, слыша, как за дверью он раздаётся несмолкаемой трелью. Да, он в курсе, что время уже далеко за полночь, в курсе, что консильери наверняка не будет рад его видеть, но ему настолько плевать, что он не отстраняется от звонка, пока не слышит, как резко щёлкает внутренний замок.       — Привет, — Дон прижимается лбом к металлической дверной коробке и улыбается, когда дверь распахивается, являя пьяному боссу абсолютно трезвого Майка.       — Ты пьян, — это констатация факта, а не вопрос. Честер салютует мужчине початой бутылкой виски и улыбается ещё шире, кивая. Шинода со вздохом пропускает Дона внутрь квартиры, предварительно убедившись, что на лестничной клетке нет никого постороннего.       — Если ты продолжишь заявляться в мою квартиру среди ночи, я съеду, — консильери, скрестив руки на груди, наблюдает за тем, как Честер снимает пальто, и прижимается плечом к стене. — Ты вообще видел, который час?       — Не будь занудой, — Беннингтон закатывает глаза, — сегодня была отличная сделка, я хотел с тобой поделиться.       — В четыре утра.       — В четыре утра, — кивает Дон, подхватывая обратно в ладонь литровую стеклянную бутылку. — Ты слишком много работаешь.       — Разве не для этого ты меня нанял? — Майк изгибает бровь и хмыкает, провожая взглядом Дона, направившегося в сторону кухни, и отрывается с места только когда слышит подозрительный звон посуды. Только бы этот дебил на голову себе ничего не скинул.       — Нет, нет, дай сюда, — вырывая из чужих рук бокалы, консильери выдерживает осуждающий взгляд, — тебе хватит.       — Зануда. Я приказываю тебе выпить со мной, — Честер протягивает мужчине бутылку и улыбается так ослепительно, что солнце показалось бы тусклым. Майк выдыхает, замечая на щеках ямочки, и хмурится, отмахиваясь от дурацких мыслей.       — Один бокал. И я вызову тебе такси.       — Даже не разрешишь остаться? — взгляд Дона похож на взгляд обиженного ребёнка. Майку приходится держать оборону, потому что позволить ему остаться — значит нарушить не только субординацию, но и привычный уклад вещей. И рабочие отношения в том числе.       — Нет. Ты поедешь к себе домой.       — Ладно, — Честер щурится, прижимаясь бедром к столешнице, и откупоривает бутылку. — Бокалы отдай. Или ты предпочитаешь с горла?       Консильери отчего-то кажется, что не нужно было в принципе открывать ему дверь. Или не нужно было соглашаться на эту работу. Или не нужно было возвращаться в Америку.       Тихий звон пары роксов отвлекает его от навязчивой мысли, что его снова обвели вокруг пальца и вынудили сделать то, что он, вообще-то, делать совершенно не хотел.       — Один бокал, — Майк делает глоток. Честер кивает и облизывает пересохшие губы, салютуя перед тем, как глотнуть виски вслед.       — Знаешь, а я смог уговорить Гарри отдать нам весь товар на реализацию. Без остатка. Все знают, что у него связи с Афганистаном, а там сейчас производят один из самых лучших порошков, — пальцы Дона тянутся к узлу галстука на шее и ослабляют путы. Мужчина хмыкает, потирая загривок ладонью, и в это мгновение кажется Шиноде уставшим больше, чем нетрезвым.       — Долго длились переговоры? — Майк наблюдает за тем, как Дон пересекает кухню и заваливается на диван, задумчиво потирая нижнюю губу пальцем.       — Около четырёх часов. Мне пришлось использовать почти все козыри, и это не очень хорошо.       — Потому что ты любишь, когда тебе сдаются без боя, — Шинода усмехается, упираясь поясницей в кухонный карнитур, и ловит на себе очередной осуждающий взгляд.       — Потому что придётся искать ещё способы на него надавить. На всякий случай.       — Ты параноишь. Сделка состоялась, он знает, что произойдёт, если условия не будут соблюдены. Все в курсе, что не стоит наебывать Клан, — Майк отмахивается, поставив рокс на столешницу. — В добавок, это выгодно ему самому. Ты завысил цену на товар даже больше, чем кто-либо.       — Потому что за качество нужно платить, — кивает Честер, сгибая ногу в колене, и выдыхает, снова касаясь губами стекла. Он раскатывает виски на языке, прежде чем сглотнуть, и тихо причмокивает, — ты прав, но все же я хочу перестраховаться.       — Я прикину, что можно сделать, но завтра, — консильери направляется к мужчине ближе и садится рядом на диван, — сегодня я просто отдам должное твоей изворотливости.       Честер посмеивается, протягивая руку для очередного тихого перезвона, и откидывает голову назад, на спинку дивана, выдыхая.       — Я знал, что ты оценишь. Мне этого всегда не хватало.       — Чего? — Ши смотрит в окно, на огни жёлтых фонарей, натыканных вдоль тротуара, и не замечает, в какой момент Честер начинает смотреть на него слишком серьёзно.       — Твоих мыслей. Тебя самого.       Консильери поворачивает голову и сталкивается взглядом с карими, кажущимися практически чёрными глазами Дона.       — Мы были маленькими и глупыми.       — Ты обещал мне, что мы встретимся снова.       — Мы ведь встретились.       Честер щёлкает зубами, и Майк заметно напрягается, потому что это нехороший знак. Беннингтон никогда не напоминал ему ни лично, ни как-то ещё, о том, что было раньше, далеко в прошлом, с того момента, как они встретились в той кафешке.       Без малого два года прошло, какого черта он решил выговориться именно сейчас?       — Я тебя нашёл. Я тебя искал и нашёл. А ты вообще хоть раз вспоминал об этом?             Шинода вздыхает и потирает переносицу. Он залпом выпивает виски и поднимается с дивана.       — Я вызову тебе такси. Тебе и правда уже хватит.       — Ответь на вопрос, Майк, — тон его голоса кажется угрожающим, и консильери приходится обернуться.       — Чего ты хочешь услышать? Что я искал тебя и не нашёл? Или что я решил, что это все ошибка молодости и свыкся со своей новой жизнью? Это не сказка, Честер, я не могу позволить себе жить призраками прошлого, и тебе не советую страдать этой херней.       — Эта "херня" закончилась, потому что ты снова перешёл черту, и тебе не оставили выбора, кроме как свалить в армию, — Беннингтон ощеривается, поднимаясь. — Это ты, а не я, поставил на кон всю свою жизнь, и оставил меня одного там, в этом гребанном городе, и мне пришлось выживать. Ты уехал, бросив меня со сказкой про Дэвида Боуи, в которую я верил до последнего, и ты обещал мне, что мы увидимся ещё раз, но, выходит, нихуя не делал для того, чтобы выполнить свое обещание. Я не удивлюсь, если тебе нахрен это все и не нужно, — он обводит рукой пространство вокруг, и выглядит по-настоящему взбешенным, — и никогда не было нужно. И если это так, то что тогда была за херня? Синдром героя? Решил спасти мальчишку и подарить ему надежду на нормальную жизнь? Тогда ты крупно проебался, Майк.       — Заткнись, — консильери сжимает переносицу пальцами. Он не повышает голос, хотя хочется, не пытается перетянуть одеяло на себя, он просто хочет, чтобы этот разговор никогда не начинался. Отмотать время назад и обойти острый угол. Честер смотрит на него широко раскрытыми глазами, и он даже сейчас кажется Шиноде выточенным из мрамора. Холодного, с трудом поддающегося обработке, тяжёлого камня.       — Я помню о всех своих обещаниях. Я сделал все, что мог, на тот момент.       Беннингтон выдыхает. Будто вся ярость, накопленная в нем, испаряется, оставляя только сожаление и желание никогда больше не возвращаться. Ни к этому разговору, ни к этому человеку.       А ведь он надеялся, что будет не так сложно.       — Я доеду сам, — Дон ставит на стол опустевший бокал.       — Я вызову машину.       — Нет, — мужчина, направлявлийся к коридору, резко останавливается. — Нет. Ты итак сделал все, что нужно.       — Честер.       — Закрой. Рот. Я понял, что это все херня собачья, поэтому будь так любезен, не раскатывай это ещё глубже в дерьмо, — в голосе снова начинает свозить раздражение. — Иначе, клянусь богом, я тебя убью.       Майк остаётся на кухне.       Честер хватает с вешалки пальто и хлопает дверью.       Бутылка виски остаётся стоять на столе, и Шинода устало проводит ладонью по волосам, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

***

      — Нет, нет, не так, — Майк едва улыбается, качая головой, и легко отодвигает руку Честера на соседнюю октаву, опуская пальцы на черно-белые клавиши. — Смотри. Раз. Два, три...       Он нажимает на клавиши, и мелодия получается настолько единой и слитой даже в этом вырванном куске, который сам Честер учит уже тысячу лет, что парень хочет бросить свое обучение прямо сейчас и оставить его на Майка целиком и полностью.       — О, нет, — Беннингтон театрально стонет, упираясь виском в его плечо, — я никогда не выучу эту песню.       — Нужно просто запомнить, ничего сложного.       — Ты издеваешься? Ничего сложного? — Честер выдыхает, отстраняясь, и смотрит на юношу с примесью удивления и раздражения. — Да тут черт ногу сломит, у этого Боуи.       — Хочешь, я буду играть, а ты споешь. Петь-то ты умеешь?       — Отвали ты, — хмыкает Честер, поднимаясь с тонкой скамьи перед фортепиано, и упирается локтем в крышку, подпирая голову рукой. — А идея хорошая.       — Не понимаю, почему ты так паришься, это ведь просто школьный конкурс.       — Хочу выделиться, — Честер играет бровями, и Шинода не сдерживает улыбку на губах, тихо смеясь.       — Ты дебил.       — Возможно. Но только я знаю, что ты умеешь улыбаться, — Честер склоняется ниже, корчит довольную рожицу и смеётся.       Майку кажется, что это все не реально. Не по-настоящему. Будто это чей-то фильм, сюжет, описанный в книжке, и не может быть все настолько... хорошо? Честер смеётся так звонко, что уши закладывает, и эхо разносится по всему кабинету музыки. Майк опускает взгляд на клавиши и начинает играть снова, с самого начала, пока мальчишка с глазами цвета карамели тарабанит пальцами по деревянной крышке старого, но ещё рабочего фортепиано.       — Это провальное свидание для серой мышки, — Честер помнит слова наизусть, и Шинода знает, что его любимая часть — припев, потому что там он может дать свободу своему невероятному голосу. Майк опускает взгляд на раскладку и будто снова растворяется в музыке, будто все вокруг него перестаёт существовать. Будто остаётся только Честер и старое фортепиано, и Шинода, где-то между ними.       — Посмотри на полицейского, избивающего не того парня.       Честер мечтает быть рок-звездой, мечтает стать кем-то большим в этой жизни, и ему кажется, что его упрямства хватит на него и ещё на пару человек в довесок. Честер мечтает о своей рок-группе, и все его мечты соединяются в чёртовой песне Боуи. Честер проносит сквозь себя каждое слово, каждую ноту, и это завораживает настолько, что Майк сбивается и шикает, жмурясь в недовольстве.       Беннингтон замолкает на середине второго куплета и смотрит на то, как Шинода встряхивает руками, расслабляя напряжённые пальцы.       — Извини, я задумался.       — О чем? — Честер снова садится рядом, и это "рядом" равносильно "слишком близко". Майк тянет воздух носом, разминая кисти.       — У тебя крутой голос. Ты мог бы… знаешь, ну… стать знаменитым.       — Я надеюсь, что все получится, — парень улыбается, тряхнув головой, и ловит ладонью запястье друга, легко сжимая его. — Мы могли бы... И правда выступать вместе. Я ведь учусь играть на гитаре. Было бы круто выйти на сцену вдвоём.       Ши мягко убирает руку. Честер выдыхает, и ему кажется, что он по меньшей мере предложил ему встречаться, потому что ощущение ответственности за свои слова тут же давит на хрупкие плечи.       — Клёво, — Майк кивает, даже не глядя на него, и в воздухе оседает тяжёлая пауза, неловкость, возникшая из ниоткуда.       — Мы...       — Ты мне нравишься.       Майк осекается. Честер смотрит на него изумленно. Он знает, что у Ши проблемы с общением, и что из-за постоянных драк никто особо не хочет с ним взаимодействовать, кроме толпы девчонок, которых волей случая парень защищает, и теперь, когда он смотрит в его лицо так, Честер начинает понимать, почему Майку всегда было плевать на юбки, крутившиеся вокруг него.       — В смысле, нравлюсь... — он мнется, потому что не знает, как спросить, и чувствует, как становится чертовски жарко и неудобно даже сидеть на этой скамейке. Майк тянется к нему ближе и касается губами уголка его губ. Честер улавливает запах его одеколона, смешанный с запахом геля для душа.       — Нравишься, — Майк повторяет это снова, глядя в его глаза. — Вот так.       Честер вздыхает глубже и не знает, как реагировать. Потому что с одной стороны ему тоже нравился этот безбашенный фрик, а с другой — это ведь все ещё было ненормально, да? Это глупо, это пройдёт. Перед лицом снова всплывает воспоминание о своём отражении в зеркале, с синяками после тирады отца, с ощущением грязи в душе и на теле, и по спине вниз проходят мурашки. Беннингтон тянет воздух носом и нервно дергает уголком губ в полуулыбке.       — Ты... тоже. Вот так. Нравишься. И... — он кашляет, пытаясь выбить себе хоть какую-то паузу, чтобы собраться с мыслями, и чувствует себя ещё более неловко, потому что Ши не сводит с него внимательного и серьёзного взгляда, который парень чувствует каждой клеточкой кожи. — И... все.       Шинода кивает, наблюдая за парнем, и в следующий миг ловит его лицо кончиками пальцев, вынуждая посмотреть на себя снова. В глазах Честера он видит свое отражение, а ещё — страх, что что-то может пойти не так. Майк тянется ближе и снова касается чужих губ своими. Его пальцы скользят по шее Беннингтона, и поцелуй выходит почти взрослым, рассудительным и явно обозначающим, что симпатия имеет более глубокий смысл, чем "вот так". Честер выдыхает в чужие губы и зарывается пальцами в мягкие тёмные волосы. Он наконец расслабляется, перестаёт думать о том, что Майк, вообще-то, охрененно целуется, и где-то внутри сводит желудок. Бабочки в животе? К черту их, его внутренние органы завязываются в морской узел, и парень зажмуривается, стиснув пальцами пару прядей. Майк кусает его губу словно в ответ на невольную грубость, и легче от этого, вообще-то, не становится. Господь.       Сердце колотится, как бешеное, и когда Ши отстраняется, все, о чем может подумать Честер — это дебильное "вау". Он улыбается и чувствует себя действительно дебилом. Полнейшим.       — Доиграем? — Майк смотрит на него снова совершенно обычно, будто и не было ничего пары секунд назад, и только неровное дыхание выдаёт его с головой. Чез пытается унять дрожь в голосе, руках и бог знает где ещё, кивая и отводя взгляд в сторону.       Шинода начинает партию заново. Честер облизывает губы и пытается не смотреть на Майка совсем, потому что знает, что это только собьёт его с мыслей.       Он прав. Им нужно доиграть, потому что конкурс уже через две недели, и все, в чем они продвинулись — выяснили, что они оба, кажется, по парням.

***

      Майк знает, что так было нужно. Знает, что правильно было свалить из той квартиры, потому что её снимал для него Дон, знает, что это был бы ещё один повод увидеться тет а тет, и мало ли, что тогда бы произошло. Они ведь взрослые люди, верно? Взрослые люди не смешивают работу и что-то там, живущее до сих пор в глубине его тёмной и черствой души.       Майк проводит кончиками пальцев по поверхности полки для книг, которая висит на уровне его плеч. Теперь вместо книг там хранятся бумажные досье, документы, тщательно рассортированные, чтобы в случае необходимости он мог быстро взять то, что требуется.       Честер больше не упоминал ни тот разговор, ни их общее прошлое, а внутри самого консильери будто вскрылся ящик пандоры, и теперь каждый свободный миг его одолевают мысли, завязанные на воспоминаниях.       Прошлое нельзя исправить, потому оно и прошлое. Шинода прижимается плечом к стене и устало касается виском шершавых обоев.       Они были слишком маленькие для того, чтобы мыслить здраво, но уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что это было что-то большее, чем просто ошибка юности. Между ними была связь, как красная нить, обвязанная вокруг мизинца. Нить практически истерлась, растянулась сквозь время, но все ещё приковывает их друг к другу.       Какое-то безумие.       Шинода хмыкает сам себе под нос, отмахиваясь от глупого сравнения, и опускает взгляд на свои руки. Никаких ниток, только реальность, в которой он один стоит в квартире, которую Честер скорее всего никогда не найдёт. Потому что Майк умел прятаться, и был в этом настоящим профи.       Шинода пытается понять, что было бы, если бы тот разговор прошёл иначе. Если бы он признался, что на самом деле приезжал обратно в их убогий городишко, если бы признал, что искал его каждый день, если бы рассказал, как спрашивал у многих о судьбе мальчишки с голосом соловья, и не мог поверить, что его след затерялся где-то в другом штате. Что было бы, если бы он признался и Дону, и самому себе, что вся его служба проходила в желании свалить куда подальше и построить свою жизнь иначе. Совершенно по-другому.       Майк отстраняется от стены и, подбирая на ходу ключи от машины и квартиры, выходит из дома, надевая по пути куртку. А потом возвращается обратно и забирает из дома еще кое-что, что с силой плещется в стеклянной бутылке от каждого его движения.       В мыслях крутится дебильная песня Боуи, с которой, по сути, все началось. Дурацкая песня. Практически ненависная ему. Но сейчас, выезжая с парковки, он почему-то мурлычет её себе под нос и усмехается, вспоминая выражение лица того Честера, который ещё не встал на кривую дорожку криминала и мечтал стать рок-звездой. Честера, который касался его волос так мягко, что все внутри переворачивалось. Нет, это все-таки не была хрень, это было что-то, что им, наверное, так и не удастся сохранить.       Шинода поднимается в лифте на этаж, индикатор которого светится жёлтым на приборной панели. Слишком дорогое здание, слишком большая высота. Слишком — все, и пол под ногами, и аккуратный ремонт в тамбуре, и электронный замок на двери, в которую он тихо и неуверенно стучит.       — Что тебе нужно? — голос Честера, раздавшийся из динамика, звучит раздражённо.       Шинода поднимает руку, в которой зажата та самая бутылка виски, которую он хранил все это долбанное время, так и не решившись ни выбросить, ни испить её в одиночку.       Через несколько секунд молчания дверь открывается с пищащим электронным сигналом, и Дон смотрит на него вживую, а не через экран системы безопасности. Майк облизывает губы.       — Спроси меня ещё раз.       — Что? — мужчина щурит карие глаза, и консильери переминается с ноги на ногу.       — Спроси ещё раз, вспоминал ли я о тебе хотя бы раз.       — Зачем? — Честер хмурится, прижимаясь к дверному косяку корпусом, и скрещивает руки на груди. И вздыхает, качая головой, послушно повторяя заданный тогда вопрос. — Ты вообще хоть раз вспоминал об этом?       — Да.       Шинода поднимает голову и они смотрят друг другу в глаза, люди, внутри которых спрятались дети, и теперь рвутся наружу, разбуженные воспоминаниями.       — Я тебя искал, и не смог найти. Я обещал, что узнаю тебя, и не узнал. Но я помню все, что было тогда. Беннингтон не может сказать ничего в ответ. Он не может ни вздохнуть, ни сделать что-то, он замирает, совсем как тогда.       Майк замолкает и протягивает Дону бутылку.       — Я никогда. Никогда не играл с тобой.       Честер тянется к его руке и обхватывает пальцами его запястье. Тянет к себе через порог, и Шинода успевает схватить свободной рукой дверную ручку, чтобы захлопнуть за собой возможность убраться отсюда и не совершать никаких ошибок. Честер стоит слишком близко к нему, и мужчине не остаётся ничего, кроме как снова сделать то, что он сделал много лет назад: поднять пальцами подбородок, коснуться своими губами чужих губ, вдыхая мягкий сладковатый запах парфюма, осевший на коже, чувствовать, как ладонь Дона зарывается в его мягкие тёмные волосы. Поцелуй выходит совершенно не детским. Он — резкий, отчаянный, жадный, с целью не показать, как ему нравится Дон, а с целью навсегда оставить в себе его часть. Выпить без остатка, уничтожить любые сомнения в них обоих. Алая нить, обвязанная вокруг мизинца, натягивается между ними. Честер торопливо снимает с его плеч куртку и тянет вверх тонкую ткань хлопковой чёрной футболки. Майк сжимает зубами кожу его шеи, забираясь ладонью под рубашку, и даже не думает, какого хрена Дон ходит в этом по дому. Сейчас ему совершенно не важно, собирался ли он куда-то уходить или, наоборот, только недавно вернулся из очередной встречи, на которой наверняка разъебал кучу народа. Честер тянет носом накалившийся воздух и склоняет голову набок. Футболка летит на пол, консильери торопливо расшнуровывает высокие белые кроссовки, срывая с чужих губ поверхностное дыхание. Честер тянет его за собой в спальню. Честер расстегивает дрожащими руками по пути пуговицы на рубашке. Майк скользит пальцами по обнажившимся татуировкам и толкает Дона на кровать спиной.       Между ними нет ни расстояния, ни времени. Он вздрагивает, прижимаясь к горячей обнажённой коже, и сжимает над головой тонкие запястья. Это безумие. Чертово безумие. Честер плавится в его руках, поддаётся каждому действию, и у Майка сносит башню, потому что спустя столько времени это кажется ему нереальным. Все эти вздохи, тихие стоны сквозь зубы и полное отсутствие правил. Все прикосновения. Все поцелуи. Абсолютно всё.       Честер гнёт спину, сжимая пальцами легкую простынь, и его полный напряжения голос отражается от стен тихим эхом. Майк сжимает его горло широкой ладонью и проводит кончиком языка тонкую дорожку от мочки уха вниз. От горячего дыхания по коже проходит волна мурашек. Дон зажмуривается, опуская голову.       — Блять, Майк, — он стонет надрывно, сквозь зубы, потому что от нарастающего возбуждения мутнеет рассудок.       Шинода трахает его так, что в глазах рассыпаются звезды, и зажимает ему рот рукой, чтобы заглушить каждый долбанный стон, впитать в себя без остатка и вспоминать каждый раз, когда будет видеть это лицо. Майк знает, что все становится только сложнее, знает, что им долго придётся разгребать это дерьмо, но сейчас ему так хорошо, как не было ни с кем и, наверное, никогда.       Честер сейчас такой настоящий, что кажется вымышленным. Майк опускается на кровать рядом с обессиленным Доном, и у него дрожат руки. Беннингтон тихо шипит, переворачиваясь набок, и утыкается носом в его плечо. Он мокрый будто бы насквозь. Шинода поворачивает к нему голову и, приподнимаясь на локте, осторожно касается губами влажного виска, проводя рукой по обнажённой коже. Он хочет впитать в себя все, что сейчас происходит, каждый миллиметр тела, каждый кусочек рисунков на руках и груди. Татуировки, которые он увидел полностью только сейчас.       Честер закидывает на него ногу, и этот жест кажется таким интимным и дебильно-семейным, что консильери тихо усмехается, тут же поймав в свою сторону настороженный взгляд.       — Так делают только пары, — он поясняет и прочищает горло, услышав, насколько сел голос. Мужчина подчиняется сиюминутному желанию и опускает ладонь на чужое бедро. Дон хмыкает, положив голову на его плечо. Занимает свое место, — мысль пролетает незаметно, но оставляет свой отпечаток в сознании.       Они оба обнажены настолько, что скрываться попросту нет смысла. Честер выдыхает, вырисовывая на грудной клетке только одному ему ведомые узоры. Очерчивает ребра, ключицы, тонкую дорожку вен на шее. Майк закрывает глаза и облизывает пересохшие губы. Дон касается его щеки и тянется пальцами выше, отрисовывая контур его лица.       — Мне тебя не хватало.       Честер поднимается над ним сверху, целует его ещё раз, в контраст мягко и тягуче, и Ши осторожно ведёт ладонью по его спине вдоль позвоночника, прижимая к себе крепче. Честер отстраняется с тихим стоном и жмурится.       — Я не могу.       — М? — консильери смотрит на него непонимающе, сжимая пальцами свободной руки чужое плечо.       — Твои ебанные поцелуи меня возбуждают, — Дон сжимает зубы и тихо смеётся, уткнувшись лбом в его висок, и шепчет на ухо. — Пиздец.       — Пиздец, — консильери коротко кивает, вздрагивая от горячего выдоха на кожу, — пиздец как я хочу трахнуть тебя ещё раз.       — Только раз? — Честер отстраняется. Дьявол во плоти.       Майк охватывает его шею взади, вместо ответа вовлекая мужчину в очередной глубокий поцелуй.       Это безумие. Чертово безумие. Он окунается в этот омут снова, снова и снова.

***

      Адвокат, женщина лет сорока пяти, усаживается напротив него и закидывает ногу на ногу, взглядом указывая проводившему их двоих до комнаты, что ему пора оставить их наедине.       — Плохо выглядишь, — замечает она вполне будничным тоном, и Честер хмыкает, прикрывая на несколько мгновений глаза.       — Думаю, ты догадываешься, что здесь проблемы с гостеприимством.       — Это нам на руку, и ты это знаешь, поэтому терпишь.       Дон кивает, наблюдая за тем, как ухоженные руки с аккуратным маникюром вынимает из офисного портфеля несколько папок с документами, среди которых — копия обвинения, доказательства и прочая хрень, которая его особо не интересует.       Он хочет выйти. Желательно быстрее.       — Ты не дашь мне позвонить? — Беннингтон просит, вспомнив, что у него осталось ещё одно незаконченное дело, и с благодарным кивком принимает из чужих рук телефон. — Меня держали здесь без связи.       — Ты крупно насолил полиции, потому что меня посылали из участка в участок, пока я не пригрозила мировым судом, — хмыкает адвокат, тарабаня темно-красными нарощенными ногтями по столу, — развлекайся в свое удовольствие.       Дон набирает наизусть выученный номер телефона капореджиме и прижимает телефон к уху. Что он хочет услышать? Что все в порядке? Или что все же Майк не успел выбраться. Что остался там, и Ронни не знает, где он? Мужчина облизывает губы и потирает рассеченную бровь пальцем, тут же морщась от саднящей боли. Гудок за гудком рождает в груди нарастающее чувство тревоги.       — Рéверс.       — Привет, — с облегчением выдыхает Дон, и на том конце раздаются тихие ругательства.       — Боже, где ты? Ты в порядке?       — Меня взяли, — Честер чувствует, как огромная усталость, сменившая напряжение, давит на плечи, и невольно понижает голос, упираясь локтем в стол и пряча лицо в ладони. — Адвокат только приехал.       — Блять.       — Майк у тебя?       Честер задаёт вопрос и боится услышать ответ. Ронни почему-то берет слишком долгую паузу, и на фоне Беннингтон слышит чей-то приглушенный голос.       — Извини, док уехал только что, — капореджиме звучит обеспокоенно. — Майк здесь. Сказали, жить будет.       Честер улыбается впервые за все это время искренне широко, и тихо смеётся, правда, морщась от боли в ребрах.       — Живучий сукин сын.       — Ты скоро вернёшься?       — Все немного серьёзнее в этот раз.       — Скажи, если что-то потребуется.       — Следи за ним. С остальным я разберусь.       — Ладно.       — Спасибо, — Честер выдыхает это почти шёпотом, и вслед за очередной паузой Ронни произносит простое незамысловатое:       — Не за что.       В этой фразе слишком много всего, о чем они оба понимают, но что не смогли бы никогда сказать вслух. Потому что — Честер знает — Ронни всегда останется с ним рядом. Вне зависимости от обстоятельств. Ронни обязан ему жизнью, ровно как и Честер готов отдать ему взамен свою.       Беннингтон отдаёт телефон владелице, и женщина, опуская мобильник в карман пальто, смотрит на него оценивающе.       — Ты готов? Судебное заседание уже завтра, и тебя обвиняют в убийстве, поэтому придётся постараться, чтобы все замять. И это несмотря на то, что я направлю иск о превышении полномочий в отношении тебя и твоих прав.       — Если у нас не получится, у меня есть козырь, — Честер кивает и бросает взгляд на часы. Время снова замедляет свой ход.