.from dusk till dawn.

      — Я хочу позвонить, — Честер прижимает к разбитому носу все ту же салфетку, которой он так старательно оттирал кровь на руках. В висках звенит от недавнего удара, он поднимает взгляд на копа, который присаживается на угол стола, скрещивая руки на груди.       — Мы все знаем, что ты попался, может, все же начнёшь сотрудничать?       — Я не буду разговаривать без адвоката, — как мантру, повторяет Беннингтон, потому что прекрасно знает правила: стоит только сказать что-то неосмотрительное, его засадят, вывернув каждое слово наизнанку и вынудив подтвердить, что он имел ввиду именно это. Честер имел удовольствие наблюдать за этим со стороны, и оказаться на подобном месте ему не хотелось бы никогда.       Полицейские переглядываются между собой, и Честер ловит этот взгляд. По загривку проходит волна мурашек, потому что где-то глубоко внутри он знает, что это значит. Это значит, что камеры вот-вот выключатся по техническим причинам, и люди, ушедшие из смежной комнаты, никогда не узнают, что здесь произошло.       Может быть, поэтому его увезли в самый дальний от центра участок. Чтобы вершить свое правосудие.       — Полицейские, нарушающие закон, не имеют права называться полицейскими, — выдыхает Дон, запрокидывая голову назад, и трогает пальцами нос, слегка жмурясь.       Больно.       — Что проститутка под мафией может знать о соблюдении закона?       Беннингтон усмехается и маскирует смешок под кашель. Таких тупых копов стоит ещё поискать. Всё, что им известно — что он работает на бордель, а борделем управляет мафия. И только тот мелкий крысеныш, который затесался в их систему, может открыть глаза на истинное положение дел внутри Дома. Если у них нет этой информации, значит, крыса ещё не нашла доказательства. Или смелости, чтобы сдать всех сразу.       — Тебе смешно? — полицейский склоняется к нему ниже, Беннингтон приоткрывает глаза и спокойно смотрит в его лицо.       — Разве может быть смешным то, что вы — не больше, чем зверье в форме? Испуганные мыши, не знающие, как вывести крысу из амбара. Крыса умна, она лишает вас запасов еды и воды, обманывает вас каждый день, а владелец амбара думает, что это вы берете больше, чем нужно, — голос Честера походит на сталь. Он склоняет голову набок, и со следами крови на лице выглядит, как чёртов безумец, запертый в клетке. — Вы двуличные мерзавцы, и разве вы будете говорить мне о том, что мафия вне закона? Я не знаю насчёт твоего напарника, но твоё рыльце точно в пушку, — он не отводит карих глаз с копа и кривит губы. — Что же будет с твоей мышиной шкурой, когда участок узнает, что ты грязный коп?       Удар справа возвращает звон в уши и острый вкус крови на язык. Беннингтон смеётся, склоняясь на стуле, и сплевывает кровь на пол, прямо под ноги разъяренного полицейского. От очередного удара его останавливает вскочивший с места напарник.       — Остановись. Хватит. Он ничего не скажет, мы только зря теряем время.       — Это ты зря теряешь тут время, — огрызается коп, вырывая руку из чужой хватки, и смотрит на Беннингтона с ненавистью. — Я выбью из него все, даже если потом меня самого посадят.       — У нас не так много времени. Нужно успеть убраться, чтобы не было проблем с защитой.       — Или закрой дверь или не лезь.       Дон сплевывает на пол снова, и тонкая вязкая нить слюны пачкает его подбородок, лениво опускаясь на мятую ткань белой рубашки. Он слышит, как звенят расстегивающиеся наручники и тихо щёлкает замок на входной двери.       Пути назад нет, и в последнее время жизнь часто подкидывает ему ситуации, в которых верёвка на его шее затягивается все крепче. Честер перехватывает руками запястья полицейского, когда тот стаскивает его со стула за груди и припирает к стене.       — На кого именно ты работаешь?       — Я не боюсь боли, — Честер улыбается, и его светлые зубы пачкает кровь. — А ты?       От резкого удара в висок перед глазами плывёт, пальцы сжимают чужую руку все сильнее, но дать отпор сейчас — равносильно признанию, что он не просто хрупкий мальчик по вызову.       Дон терпит, потому что такова участь проститутки, терпит, потому что сдавать позиции не собирается, терпит, потому что знает — месть, как бы не звучало приторно и заезжено, — это блюдо, которое подаётся холодным. Мужчина почти сползает на пол, глотая воздух губами, и рубашка, пропитанная его кровью и потом, кажется, пойдёт на выброс. Коп держит его за воротник, не сводя взгляда с его чёрных вороньих глаз, и ткань между пальцами натягивается, а он как будто не может остановиться. Беннингтон растворяется в боли, она ведёт его за собой куда-то в черноту, но напарник выливает ему на лицо стакан холодной воды, которая не позволяет мужчине отключиться. Он глотает воздух окровавленными губами и рычит сквозь сжатые зубы.       — Назови имя.       Дон смеётся, и его хриплый, лающий смех отражается от тонированного стекла и стен.       — Кто предаёт клан, тот мертвец. Проще сдохнуть здесь, чем от рук Дона или его Консильери. Потому что от тебя не останется даже клока волос.       Честер не лукавит, Честер говорит абсолютную правду, но сейчас эта правда обходится ему слишком дорого.

***

      В квартире у Шиноды тихо и практически пусто, ни антиквариата, ни картин на стене, ни даже ваз, которые нужны просто для красоты. Если бы мебели не было так мало, Честер назвал бы этот стиль скандинавским, но Майк был скорее приверженцем ярого минимализма. Настолько, что в миниатюрной однушке ютились только шкаф, кухонный гарнитур и кровать. Даже телевизора не было.       Беннингтон ещё на пороге чувствовал непреодолимое желание развернуться к чёртовой матери, но Майк выглядел совсем иначе, заходя в эту маленькую берлогу. Спокойным. Майк выглядел спокойным, и, может, отчасти поэтому Честер не отказался от этой затеи на её начальном этапе. Хотя, наверное, он мог бы по-быстрому свалить куда-нибудь хотя бы в соседний штат, или, на крайний случай, в соседнюю страну.       — Здесь тебя никто не найдёт, — консильери протягивает руку для того, чтобы взять чужой чемодан, и Беннингтон, отдавая свои вещи, думает, что это похоже на раскрытие чужих тайн. Потому что Майк никогда не делился сокровенным, никогда не ходил по его дому в растянутой футболке и уж точно никогда не был таким расслабленным. В его пентхаусе консильери был чужим, как теперь в его квартире чужой — Честер, и ощущение, рождающееся под кожей, нельзя назвать самым приятным из возможных.       Майк усмехается, наблюдая за тем, как осторожно, будто дикий зверь, Дон исследует каждый угол его маленькой квартирки где-то у черта на рогах. Потому что Шинода не любил внимание. Шинода любил практичность, а кто догадается искать самого оплачиваемого наёмника в богом забытом гетто?       — Неудивительно, что я не мог тебя найти.       — Ты искал? — Майк оборачивается через плечо, поймав взгляд Дона, и отворачивается снова, чтобы освободить Честеру полку в шкафу спальни.       — Из любопытства, — признается мужчина, останавливаясь у окна, и смотрит на открывшийся ему вид. Бедновато.       — Ты уже отвык от этого, правда? — Ши наблюдает за ним со стороны, и ему теперь кажется, что это было плохой идеей — притаскивать его сюда. Может быть, потому что он понимает, как тяжело будет Дону клана без евроремонта, посудомойки и ресторанов. Может быть, ему стоило позаботиться о месте, которое подошло бы Честеру больше. Но Беннингтон оборачивается и улыбается ему краем губ. В его карих глазах Майк замечает давно забытую и, как ему казалось, угасшую искру.       — Отвык. Но когда-то я тоже так жил. Иногда я думаю, что это было самое хорошее время.       Шинода улыбается, и даже эта улыбка кажется Честеру чем-то новым и незнакомым.       — В холодильнике осталось пиво, — консильери выпрямляется, — и я освободил тебе место. Курить только на балконе с открытым окном.       Беннингтон кивает, отстраняясь от окна, и расстегивает пуговицы рубашки, избавляясь от одежды в пару мгновений. Шинода отводит взгляд и старается не думать о том, что ещё несколько часов назад эти руки трогали кого-то ещё. Кого-то, кто ему, Майку, был совершенно не знаком. Он старается не думать об этом, потому что знает, что Дон не откажется от этой жизни, не сможет быть кем-то другим, и уж точно не ради него. Он уходит на кухню, чтобы хоть чем-то занять голову и себя, пока Честер открывает чемодан, чтобы разобрать вещи.       Беннингтон думает, что Майку не хватает уюта. Озираясь по сторонам, он почему-то представляет, как смотрелся бы здесь стеллаж для книг или навесной телевизор хотя бы в пятьдесят дюймов, как будто это не сиюминутное решение пожить, а цельное предложение съехаться надолго.       Дон вешает очередную рубашку на вешалку и задумывается, сколько уже времени длятся их странные взаимоотношения. Если учесть, что Честер уже был Доном, когда нашёл Шиноду, то, пожалуй, около семи лет. Сколько из них — секс без обязательств? Чертовски долго, хватит на одну годовщину. Слишком много. И слишком стабильно. Они оба — взрослые люди, осознающие, насколько серьёзными могут быть последствия официального заявления об отношениях, и Дон прикусывает щеку изнутри, замерев у одной из полок. Это глупо и безрассудно. Глупо считать, что все изменится само собой. Глупо думать, что кто-то из них разрешит себе начать разговаривать об этом вслух на полном серьёзе.       Они слишком давно варятся в делах мафии, чтобы позволить себе такую роскошь. Может, им просто слишком хорошо вместе, чтобы портить это ощущение мнимой свободы разговорами о том, чтобы "встречаться", как долбанные подростки.       Честер потирает переносицу кончиками пальцев и переодевается в потасканные джинсы, попутно вынимая со дна чемодана одну из своих домашних маек, которую надевает по пути на кухню.       Майк поднимает на него внимательный взгляд, и Честер слегка хмурится, не понимая его назначения. Он хочет что-то спросить? Или осуждает. Или?..       Мужчина оглядывает себя сверху вниз и снова поднимает глаза.       — Что?       — Ничего. Не видел тебя... таким.       Беннингтон хмыкает и пожимает плечами. И правда, они всегда встречались в исключительно деловом шмотье и так же быстро избавлялись от него. Консильери по сути никогда толком и не видел его дома, по-настоящему дома, в состоянии, в котором он был также максимально спокоен и расслаблен, как Майк, зашедший в свою квартиру с ощущением полной безопасности и комфорта.       — Я часто выхожу на улицу в чем попало, — почему-то произносит Честер совершенно невпопад и чувствует легкую неловкость, добавляя в тот же момент, — в магазин, или если на работу не нужно.       Шинода кивает и тянется к стеклянной бутылке, оставленной на столе. Холодное пиво пенится до высокого горлышка, когда консильери ловко вскрывает металлическую крышку, и Беннингтон садится рядом, закидывая ногу на ногу под столом.       В кухне зависает неловкая тишина. Честер прижимается к бутылке, практически полностью протрезвевший, и ему кажется, что только в этот момент, сидя на этой обычной, мать его, кухне, ему по-настоящему... никак. Ни тепло, ни радостно, ни счастливо — просто никак. В голове поселяется звенящая тишина. Мужчина подпирает голову ладонью и прикрывает глаза.       — Что ты будешь делать дальше? — Майк возвращает его в состояние тревоги одним только вопросом, и Дон неуютно морщится, ерзая на стуле.       — Выпью пиво и лягу спать. В конце концов, ты видел время?       — Я не об этом, — Шинода вздыхает и стирает кончиком пальца конденсат с бутылки. Беннингтон склоняет голову набок.       — О чем?       — Обо всем... остальном.       — Буду ждать, пока ты решишь проблему с крысой, — Дон делает глоток и снова переводит взгляд за окно. — Остальное сделает Ронни. Если тебе некомфортно, я уеду завтра. Сейчас я вряд ли смогу найти что-то подходящее.       — Я... — консильери осекается и хмурится. — Я не имею ввиду, что ты должен уехать. Мне будет спокойнее знать, что ты здесь.       Честер прищуривается и выдыхает. Он даёт себе время на обдумывание, потому что понимает, что именно имеет ввиду Ши. Вопрос о том, что с каждым днем работа становится все опаснее, зависает в воздухе, прямо над их головами, и оба понимают, что рано или поздно везение закончится, и кто-то из них попадётся. Или ещё хуже.       — Сейчас самое время предложить тебе уехать со мной на Мальдивы, бросить здесь все или, что лучше, подстроить нашу смерть, и тогда уж точно никто не сможет до нас доебаться, а? — мужчина усмехается. Майк смотрит на него хмуро, явно не оценив шутку, и качает головой. Беннингтон вздыхает и потирает висок пальцем.       — На мне в любом случае клеймо мафиозной шлюхи, так что, думаю, не будет большой проблемы, если я понемногу отойду от дел борделя.       Шинода поднимает голову и изгибает бровь. Возможно, это тот самый момент, когда в мультфильмах герои от удивления давятся едой или водой, и будь они и правда в мультике, Майк бы так и сделал.       — Ты уверен? — осторожно уточняет консильери, как будто не этого он добивался последние полгода ненавязчивыми намёками, и Честер смотрит на него негодующе.       — Ты буквально сегодня вечером спрашивал меня, не хочу ли я перестать трахаться за бабло, информацию и компромат, а теперь, когда я наконец пытаюсь принять нормальное правильное решение, ты спрашиваешь, уверен ли я? Ты шутишь.       Консильери смотрит ему в глаза, и этот взгляд — один из тех, которые Шинода применяет только в особенных случаях и только с Честером наедине. Это не взгляд обожания или любви, даже не привязанности, это взгляд, от которого хочется избавиться в ту же секунду, испытующий, прожигающий насквозь, выворачивающий наизнанку. Взгляд, который обезоруживал и лишал всех остатков терпения и самообладания. И Беннингтон снова проигрывает, отводя глаза в сторону, слыша, как стучит в ушах сердце.       — Да, я уверен. Ты был прав, это начинает переходить границы. Слишком много людей знает о том, чем я занимаюсь.       Шинода ничего не говорит и не спрашивает, только едва кивает, наблюдая со стороны за тем, как методично Честер прикладывается к бутылке, опустошив её практически наполовину. Мужчина смотрит в сторону спальни и осознает, что, вообще-то, у них не оговорен ещё один весьма деликатный вопрос.       — Ты будешь спать со мной, — Беннингтон будто чувствует, какие мысли шевелятся в мозгах консильери, который в ту же секунду заметно напрягается. — Вернее, я с тобой. В общем, ты понял, — Дон отмахивается, пытаясь найти точку равновесия в весьма шатком монологе, и прячет лицо в ладони. — Господи, мы такие дебилы, это похоже на какой-то дрянной анекдот.       — Почему? — Майк прочищает горло, потому что вопрос будто ломается в воздухе. Дон устало опускает плечи, и острые угловатые очертания его фигуры режут глаз привыкшего к одиночеству консильери.       — Я боюсь, что ты умрёшь, ты боишься, что умру я, но спустя три года отличного секса никто не может признаться себе в том, что это стало чем-то совершенно другим.       Майк не знает, что сказать, но понимает, что Честер, вообще-то, прав. Он не понимает, что чувствует и что можно сделать прямо сейчас, потому что каждое решение кажется ему заведомо неверным. Мужчина тянется кончиками пальцев к чужому плечу и осторожно касается татуировок, выжженных на коже, словно они растворятся вместе с обладателем в тот же момент. Беннингтон не вздрагивает и будто бы даже не реагирует на прикосновение, только вздыхает глубже, убирая руки от лица.       — Знаешь, а я правда думал, что мне пиздец. Там, когда он застрелил девчонку, я смотрел и понимал, что это конец. И я ни о чем не думал. Не было этой романтики, знаешь, когда ты думаешь о человеке, который тебе дорог, или о чем-то ещё, о том, чего ты не сделал или сделал.       Майк слушает его молча. Дон распаляется все сильнее, активно жестикулируя, на его кухне, в его квартире, в майке, которая не скрывает его острых ключиц, и джинсах, которые почти сползают с бёдер. Дон снова кажется ему живым и настоящим, сейчас, когда рассказывает вещи, о которых раньше никогда не говорил.       — Как будто время остановилось, понимаешь? Я всегда бежал, всегда выживал, пытался брать все от всех, любой ценой, но я не смог защитить себя в такой глупой ситуации, я стоял, как мальчишка, и смотрел в дуло пистолета. Я мог бы сдохнуть сегодня, Майк. И ничего бы не осталось после меня.       Шинода убирает руку и сжимает пальцами переносицу. Он знает, что это, знает это чувство, потому что сам несколько десятков раз попадал в подобные передряги, только раньше это была борьба за страну, а теперь борьба за человека, который так близко и так далеко одновременно.       — Я понимаю. Ты мог бы привыкнуть даже к этому. К напрасным жертвам, к запаху крови и пороха, но я бы не хотел. Чтобы ты привыкал. Иначе станешь, как я, параноиком с Глоком под подушкой, — Майк улыбается, и улыбка его тоже вымученная, выдранная изнутри.       — У тебя Глок под подушкой? — Дон фыркает, — я почему-то даже не удивлён.       — Ты много обо мне не знаешь, — тянет консильери, глядя в потолок. За окном поднимается блеклое осеннее солнце. Часы отбивают шесть утра.       — Тебе нужно в душ, — Ши поднимается с места, выбрасывая по пути в урну опустевшую бутылку. — Я принесу тебе полотенце.       — Спасибо, — Дон кивает, провожая взглядом лениво летящего мимо окна голубя, и допивает пиво. Голубь ведь — птица мира? Значит ли это, что на его улице наконец станет спокойнее.       Мужчина направляется в ванную, пересчитывая шаги от кухни до порога, от порога до душевой, и когда включается прохладная вода, омывающая его с ног до головы, вовлекающая его в свой кокон, он упирается ладонью в стену и опускает голову, растворяясь вместе с ней. Тихий осторожный стук в дверь отвлекает, и Честер прислушивается.       — Ты забыл полотенце.       — Зайди и принеси, — усмехается почему-то Дон, потянувшись к гелю для душа, и ловит себя на мысли, что сегодня ночью он будет спать с обволакивающим запахом Майка на коже. Приятный бонус.       Консильери неловко кашляет за дверью и прижимается к ней лбом       Он колеблется, потому что нарушить границу и хочется, и в тот же момент нет. Он и правда немного долбоёб. Ладонь опускает ручку вниз, Ши переминается с ноги на ногу и, сматерившись себе под нос, все же заходит внутрь, щурясь от пара, распространившегося по комнате.       — Ты забыл. Полотенце.       Он слегка кашляет, потому что ком в горле не даёт сказать нормально, и осторожно складывает то самое долбанное полотенце на стиральную машинку поодаль.       Беннингтон думает, что было бы слишком хорошо, если бы прямо сейчас Майк наплевал на все свои принципы и открыл стеклянную дверь, прижал его к этой мокрой стене и сделал что-то из ряда вон выходящее. Майк думает, что было бы слишком хорошо, если бы Честер позвал его к себе прямо сейчас. Этого было бы достаточно, чтобы стереть все, что было до.       — Майк, — Дон не успевает произнести вслух окончание, потому что дверь открывается, впуская внутрь поток свежего холодного воздуха, и консильери притягивает Честера к себе ближе, забираясь под воду прямо в одежде, и первый поцелуй выходит глубоким и жадным, отчаянным, таким, что срывает ко всем чертям крышу.       Беннингтон тянет пальцами чужую футболку, Майк убирает мокрые волосы со лба, бросает одежду под ноги и хватает Дона под челюстью широкой ладонью, не позволяя отстраниться ни на секунду. Ему кажется, что если он отстранится — он исчезнет навсегда. Будто никогда и не было гребанного Дона Беннингтона из Дома Лос Анхелес.

***

      Распахнув глаза, Майк чувствует только как они начинают слезиться от резкого яркого света, заливающего все вокруг. Мужчина пытается подняться, но боль, волной прошедшая по торсу вверх, вынуждает его интуитивно сжать зубы и опустить ладонь на место, в котором таились железные челюсти раздробленной пули. Пальцы чувствуют шероховатую ткань бинтов, и консильери вдруг чётко различает в воздухе сладковатый запах спирта, как в больницах, в которых им пропитывается все до последней подушки.       Брюнет выдыхает, прикрывая глаза на секунду, и его вынуждает напрячься шорох где-то в стороне. Мужчина резко тянется под подушку, но не находит под ней ничего, что должно было там находиться, и только так он наконец осознает, что он не дома. Что это чужая квартира, чужой диван, чужая территория. Что в его вену вставлен катетер, мешающий свободно двигаться.       Консильери садится на диване и шипит, морщась, тут же опуская взгляд на повязку, которая от резкого движения слегка окрашивается кровью.       — Будешь дёргаться — швы разойдутся.       Майк определяет голос как знакомый и тут же поворачивает голову на источник звука, облегчённо выдыхая, когда человек поодаль и правда оказывается ему знаком.       — Ронни.       — Ты ожидал увидеть кого-то ещё? — сдержанно улыбается капореджиме и подходит ближе, усаживаясь на край дивана. — Убери руки, — он цокает языком, касаясь пальцами бинтов, — теперь снова перевязывать.       — Сколько я здесь? — Шинода смотрит на него в упор, но Ронни старательно игнорирует вопрос, подцепляя край повязки пальцами. — Отвечай.       Ронни знает, что Майк выше него по рангу несмотря на то, что его должность тоже идёт после должности Дона, но разница в том, что после смерти Дона управление Домом переходит к консильери, а не капореджиме. Поэтому Ронни не может молчать вечно.       — Сядь ровно, — мужчина поддерживает Шиноду под локоть, помогая ему выпрямиться, и глубоко вздыхает. — В общей сумме где-то неделю.       — Дерьмо, — Шинода рычит, когда первый слой бинта отрывается от кровоточащей раны, и капореджиме сводит брови к переносице.       — Не дергайся, иначе я тебя сам пристрелю. Я тебя выхаживал не для того, чтобы сейчас ты истёк кровью, ясно?       — Ясно, — Майк кивает, сжимая пальцами обшивку спинки дивана и опускает взгляд на спрятанную под несколькими слоями ткани дыру под рёбрами.       — Тебе не повезло, пуля застряла, доктору пришлось повозиться.       — Кто ещё знает, что я здесь?       — Никто, кроме нас троих. И то я хорошо заплатил, чтобы док закрыл свой рот и не трепался.       — Хорошо, — консильери закрывает глаза. — А Честер?       Ронни замирает, прежде чем отвязать, наконец, бинт и, смяв его, бросить куда-то на пол, потянувшись к столу, на котором буквально лежит чуть ли не вся аптека города.       — Его взяли. Несколько дней он даже не мог позвонить, эти ублюдки увезли его в другой участок, и адвокат не мог попасть к нему, — лицо капореджиме мрачнеет, потому что он точно помнит, как в тишине ночи раздался первый за несколько дней долгожданный звонок, и каким был голос Дона, уточняющего у него, жив ли консильери. Ронни моргает, распаковывая бутылёк со спиртом, и выливает добрую часть на ватный диск, пропитывая его целиком. — Ему хорошо досталось. Сейчас будет больно.       Кивнув, Майк стискивает зубы и старается не напрягаться, но едкий спирт жжёт распоротую кожу, стянутую швами, и консильери шипит, втягивая воздух носом. Он сглатывает вязкую слюну и запрокидывает голову, пока капореджиме обрабатывает рану. Ему хорошо досталось. Мужчина выдыхает. Острая боль проходит волной по загривку, проникает в голову, сжимает тисками сердце, и оно начинает биться сильнее, но мысли все равно крутятся вокруг того дня, когда Честер смотрел ему в глаза. Шинода знает, что ему ещё долго будет сниться этот взгляд. Взгляд человека, которому нечего терять. Спокойный, рассудительный и хладнокровный взгляд, от которого по спине проходят мурашки, взгляд, от которого в жилах стынет кровь, взгляд, от которого хочется разодрать себе глотку короткими ногтями.       — Уходи, — Майк усмехается, прошептав себе это под нос, и Ронни смотрит на него непонимающе. Мужчина качает головой. — Не важно.       Чистый бинт осторожно оборачивается вокруг его торса ловкими руками, и по этой ловкости Майк определяет, что Ронни не впервой проводить подобные процедуры.       — До меня ты помогал Дону, верно?       — Верно, — глухо отзывается капореджиме, — после тебя все стало иначе. Он стал гораздо спокойнее.       — Спокойнее? — Шинода смотрит на мужчину удивлённо, и Ронни усмехается, закрепляя повязку.       — Ты не представляешь, сколько раз я вызывал врача в ночи, потому что этот идиот снова влез на рожон. Он дал мне все, без него я бы продолжал жить в дерьме, и он знал, что только мне можно доверить его шкуру. После того, как он нанял тебя, все начало меняться. По крайней мере, он перестал делать не свою работу и поручил её профи.       — Мне.       — Тебе, — капореджиме кивает с едва заметной улыбкой и подбирает с пола испачканные кровью бинты. — Ты голоден?       — Как собака, — признается Шинода, потому что и правда чувствует, что прямо сейчас уничтожил бы целого быка.       — Я закажу что-нибудь на дом. Не смей трогать капельницу, — брюнет переводит взгляд на его руку, с которой интуитивно тянутся пальцы, и Шинода покорно убирает ладонь, поморщившись.       — Ладно.

***

      Майк наблюдает за Честером, который обходит каждый угол маленькой квартирки в пригороде, даже ещё меньше, чем у самого Шиноды. Он осматривает каждую полочку, лениво, неторопливо, как сытый кот, пытающийся найти себе уютное место, чтобы прилечь. Мужчина касается разбросанных на комоде безделушек, вертит их в руках, осматривает со всех сторон, хмыкает сам себе под нос и ставит вещь на место, касаясь следующей, и так по кругу. Он проводит пальцами по пыльному подоконнику, морщится и цокает языком, показывая грязь Майку. Консильери хмыкает, потому что знает, насколько может быть брезгливым Беннингтон.       Его люди обыскивают каждый угол, залезают в каждый шкаф, выворачивают наизнанку вещи, посуду, даже содержимое холодильника и ванной комнаты.       Майк держит пистолет на уровне виска человека, который имел неосторожность перейти дорогу Честеру. Беннингтон предлагал ему разобраться самостоятельно, но после событий недельной давности консильери предпочел бы перестраховаться, особенно учитывая, что здесь очень много незнакомых ему людей.       — Нашел! — Ронни выкрикивает из кухни, и Дон оборачивается на источник голоса, дожидаясь, пока капореджиме вытащит на свет подранную коробку.       — А ведь сегодня не Рождество, — клацает Честер зубами, улыбаясь так, будто по меньшей мере выиграл лотерею, и мужчина на коленях рядом с Шинодой отодвигается в сторону.       Майк предупредительно прижимает к его виску дуло пистолета.       — Дернешься еще раз — снесу башку.       Честер протягивает ладонь, и Ронни кладёт в неё тонкий канцелярский нож, которым разрезается скотч.       — Хорошая работа, Ронни. А вы чего таращитесь? — Дон обращает внимание на замерших в ожидании наёмников, и те, будто по команде, вновь возвращаются к своим делам, двигая шкафы, мебель и сдирая со стен полки       Честер присвистывает, шарясь внутри коробки, и вытягивает наружу маленький пакетик с белым порошком. Явно не для домашней коллекции, судя по светоотражающей наклейке.       — Итак, что тут у нас, — мужчина подтягивает носком ботинка к себе ближе стул, аккуратно садится и, закинув ногу на ногу, прижимается спиной к спинке, раскрывая зип-пакет. Мужчина облизывает кончик мизинца на глазах у стоящего перед ним на коленях человека, и тот морщится, отводя взгляд в сторону, видимо, потому что прекрасно знает исход всего этого представления. Беннингтон облизывает палец и сплевывает слюну на пол, поморщившись.       — И как тебе только мозгов хватило продавать эту дрянь на моей территории. Кто твои клиенты, студенты? Продаёшь им по акции два плюс один?       Шатен опускает голову ниже и поджимает губы. Шинода лениво смотрит на него сверху вниз, готовый к любому повороту событий, и ему не нужно дополнительных приказов, достаточно лишь кивнуть — и мозги креатина размажутся по исцарапанному паркету.       — Ты очень меня расстроил, Кевин, — добавляет Дон, будто ставя в монологе жирную точку, и понимается, бросая остатки кокаина вместе с зип-пакетом на пол. — Жадность до добра не доводит, знаешь ли.       Порошок рассыпается на глазах заложника, и тот переминается с ноги на ногу, дернув за спиной руками, зафиксированными пластиковым хомутом.       — Майк, — мужчина кивает.       — Я могу работать на вас, — Кевин произносит это так быстро, что Майк только сжимает рукой рукоять сильнее и не успевает нажать на курок. Консильери смотрит на босса вопросительно, и Честер, отряхивающий пальто от пыли, ведёт плечом.       — Какую пользу ты принесёшь моему Дому? Твой товар — дерьмо собачье, — Беннингтон смеется, качая головой, и отмахивается. — Майк.       — Нет, нет, постой, я... Я найду для тебя крысу!       Мужчина замирает на месте. Ронни смотрит на Дона, прижимаясь к стене плечом, и скрещивает на груди руки. Сейчас не хватает только попкорна, потому что капореджиме знает, что выражение лица Честера, который стоит спиной к заложнику, не сулит ему ничего хорошего.       — Поиском этого кретина занимаются мои лучшие люди, — его голос леденеет, а интонация говорит о том, что продолжать эту дискуссию не стоит.       — Твоя правая рука. Это все знают.       — Эта правая рука сейчас дрогнет, — хмыкает над ним Шинода, но Честер смотрит на него так, что смешок пропадает. Консильери прищуривается. Честер вздыхает и поднимает глаза к потолоку.       — Мне не нужны новые кадры. Особенно те, на кого нельзя положиться. А на тебя, Кевин, уж точно нельзя положиться. Я предупреждал тебя по-хорошему, но ты не понял с первого раза. Я не люблю тупых людей. Мы не срабо...       — Ты не знаешь, кто в этой комнате тебе по-настоящему предан, — слова с языка срываются быстрее, чем Честер успевает договорить, и это вынуждает Дона ещё раз глубоко вздохнуть.       — Ты набиваешь себе цену. Мне это не нравится.       — Ты можешь выслушать меня. У меня есть информация.       — Будь так любезен, завали свое хлебало, — развернувшись, Честер скалит зубы и присаживается на корточки, хватая виновного за горло, — если ты не заткнешься прямо сейчас, клянусь богом, я сам тебя убью.       — Тебя предали. И это кто-то, кто тебе очень близок, — сипло шепчет Кевин, глядя в чёрные глаза Честера, и это становится последней каплей в его терпении.       Потому что Дон рычит, резко сжимая горло руками, и под пальцами неистово бьётся синяя жилка вены, обладатель которой жалобно хватает губами воздух и пытается увернуться.       — Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!       На лице Беннингтона проявляется что-то настолько бесчеловечное, черное и едкое, что все в квартире затихают, пока он сжимает руки все сильнее и сильнее.       — Я вырву твой поганый язык, — Честер рычит, отталкивая от себя закашлявшегося подонка, и склоняется над ним сверху, нанося удар за ударом, так, что белую рубашку пачкает чужая кровь, так, что лицо напротив превращается в кровавое месиво, так, что дыхания не остаётся, и остаётся только тихое, утробное рычание, поселившееся где-то под грудной клеткой настолько глубоко, что сам Честер никогда туда не заглядывал.       — Дон.       Беннингтон не слышит, не чувствует ничего, кроме захлестывающей ярости, и только когда рука консильери сжимает его плечо, он поднимает перекошенное от гнева лицо и встречается взглядом с ледяным спокойствием Майка.       Дон выдыхает и, глянув вскользь на ещё живого Кевина, поднимается, покачнувшись на ногах, и плюёт в сторону. Майк ловит его под руку.       — Уебок.       Ронни отстраняется от стены и протягивает ему платок, о который Беннингтон вытирает сбитые костяшки.       — Закончите тут, — капореджиме кивает, и Дон оборачивается, глядя на Шиноду, спокойно стоящего рядом в ожидании приказа. Этого взгляда достаточно, чтобы Консильери нажал на курок, и тихий свист пули заглох в чужом черепе.       Дон хотел бы увидеть на полу под телом лужу чёрной перегнившей крови, какая бывает у мертвецов в фильмах про зомби, но как бы ему не хотелось, кровь все равно — алая. Хотя слова и поступки этого уебка были черны, как совесть самого Честера.       Майк переступает через труп, все ещё подрагивающий в конвульсиях, и направляется к выходу. Следом за ним выходит и сам Честер, продолжая вытирать руки о предложенный помощником платок.       — Чего вылупились, вам не за это бабки платят, в темпе, — голос Ронни за спиной заглушается о прикрытую дверь, и Дон выдыхает, пересчитывая ногами ступеньки с четвёртого по первый этаж.       — Мне нужно покурить, — мужчина тормозит у подъезда, Шинода молча кивает, направляясь к машине, и открывает дверь джипа, перекидываясь через водительское кресло к бардачку. Он вытаскивает упаковку влажных салфеток и снова хлопает дверью.       Беннингтон щёлкает зажигалкой, пытаясь изгнать из мыслей любые сомнения, и вздрагивает, когда консильери в контраст мягко касается его запястья пальцами.       — Тебе нужно вытереть руки, — Майк указывает взглядом на дрожащие пальцы, сжимающие фильтр прикуренной сигареты, и Честер опускает голову вниз.       — Рубашка безнадёжно испорчена, — горечь в его голосе вряд ли действительно относится к рубашке. Ши вынимает из упаковки одну из салфеток и поднимает лицо Дона за подбородок.       — Тебе не стоило так резко реагировать, — замечает брюнет, вытирая уголком салфетки скулу Дона, который в ответ только вздыхает и прикрывает глаза.       — Нас могут увидеть.       — Это единственное, что тебя сейчас беспокоит? — уточняет консильери, и Беннингтон мотает головой.       — Его слова вывели меня из себя.       — Он знал, на что давить, чтобы заставить тебя сомневаться. Обычное дело для тех, кто на волосок от смерти, — Майк пожимает плечами, пока Честер выдыхает едкий сигаретный дым в сторону. — Ты веришь мне?       — Что? — Дон смотрит на него непонимающе и морщится, когда Шинода проходит спиртовой салфеткой по костяшке, саднящей после ударов.       — Ты веришь мне? — Шинода повторяет вопрос, оттирая кровь с его кожи.       — Верю, — поколебавшись, Беннингтон все же кивает. Надеется, что хотя бы эти слова не выйдут ему боком, но Майк смотрит на него спокойно, отстраненно, как, в целом, всегда, и склоняется к его уху, касаясь пальцами внутренней стороны ладони. Дон выдыхает, чувствуя тепло даже сквозь столько одежды.       — Значит, пошёл он нахуй, — шепчет консильери, отстраняясь, и Дон усмехается, отбирая салфетки из его рук. Мужчина направляется к припаркованной машине, по пути распаковывая пачку, и вынимает из неё ещё несколько салфеток.       — Отвези меня домой, — Честер поднимает взгляд наверх, к общим балконам, и замечает там Ронни, который, поймав его взгляд, осторожно тому кивает.       Дон не отводит взгляда от окна, пока Майк не хлопает дверью со стороны водительского кресла.