Got so much to lose

Майлзу двадцать два, Фениксу через пару месяцев исполнится двадцать три. С того… разговора прошло почти полгода. На улице был уже конец января. Майлзу было стыдно. За свой срыв, за слова, которые он сказал в приступе злости, за то, что не пытался ничего исправить, потому что боялся. После того вечера он ещё пару дней провёл в своей комнате, отпросившись с работы «по болезни», а отцу сказав про «срочные и неотложные дела». Все эти пару дней он лежал в кровати, думая, что делать дальше. А дальше так продолжаться не могло. Он понимал, что разом потерял и лучшего друга, и любимого человека, и какую-никакую связь с внешним миром. А главное — пришёл к осознанию, что ему вообще было, что терять. Он несколько раз набирал номер Феникса, и сбрасывал, даже не дожидаясь гудков. Он наверняка ненавидит его теперь, и вряд ли захочет слышать его голос, не то, что видеть. Майлз долго держал палец над кнопкой вызова, но так и не осмеливался, давил непролитые слёзы и снова отворачивался к стенке в приступе самобичевания. Два дня прошли в смазанной полудрёме и ощущении застывших в уголках глаз капель — а на третий Майлз проснулся с чётким осознанием того, что дальше так продолжаться не может. «Ты уже сгораешь». Это было правдой. Майлз как будто почувствовал пепел на своей коже и стряхнул невидимые хлопья, протирая глаза. Больше всего на свете ему хотелось обнять Феникса, сказать, как сильно любит его, извиниться за всё-всё, что когда-либо говорил, и уткнуться ему в плечо, слушая бессвязные глупости про «ничего страшного, конечно я тебя прощаю, ты ожидал чего-то другого?». К сожалению, в реальности всё не могло быть так. И Майлз не мог вернуться в таком убитом состоянии — так он мог запросто повторить свой срыв и не единожды. Для начала придётся поработать над собой. Привести себя в порядок. Банально выспаться: Майлз как будто только сейчас заметил глубокие синяки у себя под глазами, как будто только сейчас понял, что ужасно бледен и устал. А ещё предстоял сложный разговор с отцом о прекращении практики, ну, на время, пока что. Так прошёл месяц, полтора. Грегори поддержал решение сына о перерыве, поставив только одно условие. — Не натвори чего похуже, ладно? — Я… постараюсь, — кивнул Майлз, заламывая руки. Он собрал все свои сбережения, подсчитал, отложил часть на будущее (он всё ещё не хотел никого подвести, и уж тем более он не хотел врать Фениксу) и уехал. Просто уехал. Туда, где его никто не знал. И где он никого не знал. И ещё почти три месяца молчания — Майлз всё так же неуверенно задерживался над контактом Феникса, и отдёргивал руку, как от кипятка, каждый раз думая о том, что пока не готов быть отвергнут ещё раз. Позвонит, когда будет готов ко всему. Он вернулся ближе к концу января — извинился перед отцом, что не смог вырваться на рождество, рейсы из Европы слишком сильно подорожали, и в качестве извинений привёз английский чайный набор. Грегори был немного расстроен, но в целом отнёсся к возвращению Майлза спокойно, а сервиз тут же поставил на кухонную тумбу. Это было хорошим знаком. Эджворт хотел навестить офис, однако не успел: слишком поздно приехал, спустя полчаса после закрытия. Ну и чёрт с ним. И машину он решил оставить там же, на улицах всё-таки скользко. Можно было и прогуляться. Он шёл по улице в распахнутом плаще и нелепо длинном шарфе (том, что когда-то подарил ему Феникс, бордовом с оранжевыми полосками), тяжело выдыхая в вечернюю темень, однако дыхание оставляло лишь пар — сказывалась минусовая температура. Три месяца в Англии научили его по крайней мере одной вещи: не быть излишне серьёзным. Он не изменился кардинально, не стал другим человеком, не «менялся на пользу любви», нет. Всё это было слишком бесполезным. А вот перерыв и отдых влияние всё-таки имели: синяки из-под глаз пропали, а от мыслей о рутине не хотелось рыдать. Майлз не покупал в поездке лак для волос, как привык, а ходил растрёпанный, в неидеально выглаженной одежде, в непривычных цветастых кроссовках, пытаясь почувствовать себя кем-то другим. У него не получилось. Зато получилось прийти к одной мысли. Ему не нужно быть идеальным, чтобы заслуживать чего-то. Не нужно работать до изнеможения, жертвуя всем остальным. Не нужно жить лишь на чувстве долга перед кем-то, кто, вероятно, об этом долге и не знает. Может, и Фениксу он нужен был такой. Неидеальный. Позвонить он так и не решился, и момент, когда решится, может, и не наступит никогда. Он стоял под фонарным столбом с портфелем в руке, выпуская своим дыханием маленькие облачка пара, чувствовал мелкий снег на лице, и непроизвольно улыбался чему-то. Ему нужно было решиться. Завтра. Он позвонит Фениксу завтра, если не испугается. Боковым зрением Эджворт случайно зацепил идущий по другой тёмной стороне улицы силуэт. У силуэта были чуть сгорбленные плечи, папка на плече и, если зрение Майлза не подводило, слегка вьющиеся волосы. Ошибки быть не могло. Он быстро оглядел дорогу и перебежал её, лишь на середине додумавшись позвать силуэт. — Райт! Силуэт обернулся. — Оу, — только и смог сказать Феникс, явно не ожидавший такой встречи. Майлз хотел бы верить, что он тоже заметил его на другой стороне дороги, просто слишком хорошо притворялся. — И тебе привет, Майлз. По имени. По имени. — Я… — и все слова резко вылетели из головы. Майлз никогда не чувствовал себя так глупо, как сейчас. — Да, привет. Кратко повисла тишина. Феникс повернулся лицом совсем, и в полутьме этой, не освещённой фонарями, стороны улицы не было понятно, была ли еле заметная на его губах улыбка натянутой, или же… — Я давно тебя не видел. Майлз почувствовал, как дрожат руки. — И я тебя тоже. Ты… — Я в порядке. Чего не могу сказать о тебе. Как всегда проницателен, чёрт. — Да, ты прав… — Майлз никак не мог начать выдавать хоть какие-то адекватные слова, теряясь в формулировках. Если бы это был звонок, он бы выписал всё на лист бумаги и зачитывал прямо с него, но сейчас… сейчас было совсем иначе. — Но дело не в этом. — А в чём же? Я не видел света в окне твоей комнаты почти три месяца. Дурак. Он следил. Майлз сделал шаг ближе. Феникс чуть дёрнулся назад, но шага не сделал. — Дело в том, что я серьёзно сглупил. — О да, я заметил. — Просто, — Майлз чуть опустил голову, и неуложенная и недавно подстриженная собственными руками чёлка упала на лицо. Кажется, он решил проигнорировать колкость в свой адрес. — Я много думал. Ты был прав, тогда. А я тебя не послушал. Он набрался смелости посмотреть Фениксу в лицо. — Продолжай. — Я уверен, что ты меня ненавидишь. И что не простишь никогда в жизни, хотя я и не заслуживаю прощения… Но. Я не смогу спокойно жить, если не извинюсь перед тобой. Ты не заслужил такого отношения с моей стороны, — глубокий судорожный вздох. — А я не заслуживал тебя. Молчание. Мелкий снег чуть колол щёки. — Мне не за что тебя прощать, — Эджворт старался держать лицо, как делал на заседаниях, но тут просто не получалось. — Ну, то есть… — Феникс задумчиво потёр затылок. Майлз не мог уловить его эмоций, и просто ждал внятного ответа, впиваясь ногтями в собственные руки. — Я не злюсь. Да, тогда я, признаю, был расстроен и зол, но сейчас… Я понимаю, в каком состоянии ты был, и понимаю, что звучал для тебя неблагодарно. Поверить только. Он что, сам извиняется?.. — Прости, что вообще завёл тот разговор таким образом. Мне точно не стоило давить на тебя. С этим прекрасно справлялась окружающая тебя среда. — То есть ты… — Нет, я не обижен, Майлз. И не ненавижу тебя. И надеюсь, что ты не думаешь того же обо мне. Майлз застыл с еле приоткрытыми губами, будто заворожённый растрёпанным видом, мелкими снежинками в волосах и синими глазами, полными сожаления. — Я люблю тебя, — почти шёпотом, чтобы точно никому не было слышно. — И я тебя. Очень. И Майлз позволил себе наконец обнять его, ткнувшись носом куда-то в плечо, и громко всхлипнуть. Он хотел сделать это все полгода. Как же было пусто. — Ну, Эджи, что такое? — тон был такой успокаивающе заботливый, и одной рукой Феникс поглаживал Майлза по волосам, и всего этого было слишком много, и он почувствовал, как по щекам потекли горячие дорожки, даже несмотря на то самое надоедливое прозвище. — Ну же, тише, всё хорошо. Я здесь. — Я знаю, — прервался на громкий всхлип. — Спасибо. Феникс отстранил его от себя на достаточное расстояние, чтобы наконец поцеловать, и ни одного из них даже не волновало, что они стоят на улице, что сейчас минусовая температура, и не обойдётся без обветренных губ. Да чёрт с ними. Майлз прикрыл глаза, легко касаясь пальцами лица Феникса, и прижался поближе, чувствуя, как колется шарф. — У тебя руки совсем холодные, — пару мгновений спустя после поцелуя обеспокоился Райт. — Ничего. Воцарилась мягкая и спокойная тишина. — Феникс, ты… согласишься снова быть со мной? — Нет, — у Майлза внутри упало. — Ты в отношениях, а я с такими не встречаюсь. Да и я тоже… Прошла секунда, две. До Майлза дошло, и его лицо осенила улыбка. — Дурак, — снова обнял за плечи, прижавшись своей щекой к его щеке, снова чувствуя, как спешно стекает с лица слеза. — Зато твой любимый дурак. — Не буду спорить. Феникс уговорил Майлза пойти к нему домой — за то время, пока он был за границей, Райт снял себе крошечную квартирку в трёх кварталах от дома родителей (не без их помощи, конечно). Майлза же заинтересовало, что Феникс забыл здесь, в районе, где они жили раньше, да ещё и с папкой из университета. Феникс сказал, что проведывал родителей, но потом, поняв несостыковки в своей же легенде, признался, что следил, зажёгся ли свет в комнате Эджворта на втором этаже. Света не было — зато был Майлз. А Майлз в ответ рассказывал о том, зачем уехал в Англию, и как работал там частным адвокатом, чтобы платить за своё жильё, скромные апартаменты на окраине города. Как он пытался меняться ради непонятно чего: носить какую-то непонятную непривычную одежду, найти себя в какой-то другой сфере, пытался даже закурить, но закашливался каждый раз. Как бродил по центру Лондона поздними вечерами, засиживаясь в первых попавшихся кофейнях, и как страшно он хотел позвонить. За чашкой чая в маленькой кухне новой квартиры он рассказывал Фениксу про туманы, дожди, серость и исторический центр города, где Майлз сидел в парках, кутаясь в пальто, и снова задерживал взгляд на кнопке вызова, и Феникс увлечённо слушал, иногда кивая. А ещё о том, как он не смог стать кем-то другим, поэтому вернулся обратно. И встретил его. — Не нужен мне никто «другой», как ты выражаешься, — сказал Райт в ответ на весь долгий рассказ, когда они лежали в его кровати, еле помещаясь на ней вдвоём. — Мне нужен был ты, который не зарабатывается до полусмерти. — Извини, что мне понадобилось столько времени, чтобы это понять, — Майлз прижался ближе, натягивая одеяло на плечи. Свет фонаря с улицы немного слепил, но всё было терпимо. — Ты не виноват. Сначала я подумал, что ты… ну… сделал с собой что-то. В твоём доме по вечерам не было света, и я надумал себе всякого. А у твоего отца спросить боялся. — Феникс, — короткий поцелуй в лоб. — Прости. — И ты меня прости, — он покрепче обнял Майлза, ткнувшись носом в еле влажные от снега пряди волос. — Давай спать, хорошо? — Хорошо. В комнате стало тихо, слышно было лишь дыхание и тиканье настенных часов. Майлз осторожно погладил Феникса по щеке, отчего его ресницы дёрнулись, и легко улыбнулся сам себе. Всё было далеко не так сложно, как он себе представлял. Когда им обоим по двадцать четыре, они решили совместно отпраздновать рождество вне дома, в большом городском парке с озером. Ходили слухи, что там когда-то произошло убийство. И хорошо, что это были лишь слухи.