Got so much to lose

Фениксу и Майлзу чуть больше двадцати двух. И они не виделись уже… довольно долго по их меркам. Майлз часто уезжал за границу по учёбе. Иногда он уезжал с отцом, опять же, для практики. Они с Фениксом писали друг другу сотни сообщений в день, часами болтали по телефону о чём угодно, пока деньги на счету не заканчивались, и иногда казалось, что говорили они даже больше, чем когда жили в соседних кварталах. В те же периоды, когда Майлз возвращался, Райт не отлипал от него ещё примерно пару дней, сбивчиво повторяя, как он скучал и как всё без Майлза здесь серо и безрадостно. «Меня не было только неделю», — говорил в такие моменты Эджворт, но сам улыбался. Тоже скучал. Они заканчивали университет, времени друг на друга становилось закономерно меньше, но оба знали — нужно подождать. Нужно только немного подождать. И всё будет прекрасно. Майлз ужасно выдыхался после учёбы и практики, которая заключалась в подготовке документов и пребывании в офисе до полуночи, и в таком состоянии даже на себя не оставалось времени, не то, что на кого-то другого. И это закономерно сказалось на самочувствии и ментальном здоровье. Майлз никогда не сталкивался с выгоранием: он не знал, что люди делают в такой ситуации, к кому обращаются и паникуют ли. Он вот запаниковал. Запаниковал и Феникс — конечно, в те немногие выходные, что у них обоих были, Майлз предпочитал лежать целый день в кровати и игнорировать и звонки, и сообщения. Он не спал, только смотрел в стену и иногда дремал. В какой-то момент это стало очень сильно напрягать. Феникс был готов помочь, пропустить где-то что-то по учёбе, чтобы быть рядом в тяжёлые дни, но в ответ на свои переживания получал холодное и сухое. «Я сам разберусь». Феникс терпелив. Он подождёт, если это нужно. Но проходила неделя за неделей, месяц, второй, и ничего не менялось. Майлз становился всё более холодным и колючим, его эмоциональный диапазон, кажется, сжался в маленькую точку, но он продолжал работать до изнеможения и глубоких синяков под глазами. «Это нужно, чтобы получить хорошую работу, и мы с тобой будем жить в центре города, в огромной квартире. Это для нашего же блага, понимаешь?» Феникс помнил эти слова и иногда прокручивал их в своей голове. Да, он понимал. Но не понимал, почему Майлз так себя не берёг и не ценил. В какие-то моменты он побаивался, что тот может что-то с собой сделать, хоть Майлз и не давал никаких поводов так думать. Он представлял из себя клубок плотно сплетённых оголённых нервов. У него в глазах была глухая серая апатия, которой не было конца и края. Это было опустошающе. И страшно. Рано или поздно ему пришлось бы найти силы на тот самый разговор. Феникс снова пришёл к Майлзу поздно вечером в субботу, когда тот ещё не был изнеможён настолько, чтобы уснуть, едва его тело коснулось кровати. Когда они в последний раз лежали вместе и мечтали про всякое глупое? Когда последний раз крепко обнимались где-нибудь в гостиной за просмотром фильма? Да чёрт его знает. Майлз бежал от прикосновений, как огня боялся. — Майлз, — начал он, устроившись в рабочем кресле. Не очень-то удобно. — Я хотел поговорить. Эджворт приподнял голову, кинув хоть сколько-то живой взгляд в его сторону. Феникс старался не обращать внимания на то, что синяки под его глазами приобретали густо-фиолетовый цвет. — Конечно, я слушаю. Нужно собраться с мыслями. Глубокий вдох. — Что-то не так. По спине пробежал холодок. — Тебя как будто нет здесь. Я не понимаю. — Феникс, я же говорил, мне нужно поработать в этом году, чтобы… — Чтобы заработать на квартиру, да-да, я помню. Нет, я не об этом, — он глубоко вдохнул и опустил взгляд на свои руки. — Я очень за тебя беспокоюсь. Ты работаешь буквально каждый свободный день, и это… Я вижу, как тебе плохо. Тебе нужен перерыв. В такой работе ты можешь запросто сгореть. — Но… — Ты уже сгораешь. Майлз устало опустил веки, чуть нахмурившись. Он потёр пальцами переносицу, как будто устал от ношения очков, которые ему даже не нужны были. Ну, пока что. — Да, ты прав. Но мне приходится! — зачем он тратил силы на повышение тона? Мог бы просто согласиться. — Я хочу обеспечить жизнь себе, тебе, отцу. Чтобы никто ни в чём не нуждался. — Да, вот только ты меня об этом забыл спросить. И отца. Не думаю, что он тоже сильно рад твоему состоянию. — Но если он поймёт, ради чего я столько работаю, то он будет рад. — Нет, Майлз, не будет. Он тяжело дышал, как будто хотел вот-вот заплакать. — Не делай этого ради кого-то, хорошо? Заботься о себе в первую очередь. Феникс хотел коснуться его руки, чтобы успокоить, но Эджворт отдёрнул руку, как от кипятка. — Ну да, тебе же не нужно пытаться обеспечить жизнь семье. У тебя же всё всегда было. — Майлз, что ты такое… — Нет, даже не думай перебивать, — он повышал голос, и в глазах у него пылала долгое время копившаяся злость. Чёрт знает, сколько она там была. — Тебе же незнакомо чувство, когда с самого детства тебе нужно быть лучшим из лучших, чтобы добиться чего-то. Чтобы вы с семьёй банально могли выжить. Отец днями и ночами пропадал на работе, чтобы у нас было вот это всё, — он неопределённо повёл рукой, имея в виду дом. — Да что ты вообще можешь знать об этом. Родители экономили на всём, чтобы дать мне образование, чтобы у меня было всё, в чём я нуждался. И мать с отцом точно не обрадовались бы, узнай что я, как последняя мразь, буду просто сидеть сложа руки, и… — У тебя нет матери! — перебил его Феникс. — Отец. Подумай о нём. Повисла тишина. Эджворт завесил лицо чёлкой. — По крайней мере он не ненавидит меня за то, какой я есть. Снова тишина. Такая пустая и звенящая, что слышно сквозняк на первом этаже. — Что ты такое говоришь?.. — Может, у меня и нет матери. Зато отец не ненавидит меня. Он не выгонял меня из дома, не смеялся над моими решениями. Как твои. Феникс застыл с выражением полного недоумения на лице. Он помотал головой, будто не веря в то, что слышал. А спустя пару секунд дверь комнаты Майлза оглушительно хлопнула, создав сильный сквозняк, покачнувший чёлку Эджворта и уронивший с его щеки мелкую слезинку. С грохотом входной двери Майлз сполз с кровати на пол, сжимаясь в комок и сотрясаясь от рыданий.