Связь

У Арсения Попова весь день распланирован с утра и до позднего вечера, потому-то с крайней неохотой он отвечает на вызов с незнакомого номера, но пропустить нельзя. Внимательно слушает женский голос минуты две, затем хмурится и наклоняет голову вбок – верный признак замешательства. Потом произносит: – Да, хорошо. Конечно, я буду. Ошибка, несомненно. Но дело важное: для ее подтверждения нужно показаться и подписать необходимые бумаги, получить опровержение. Подобное случается, весьма редко, но никто не застрахован, тем более такие одиночки как он. Через пару лет подобные вызовы еще участятся. Теперь он должен выкроить час в середине дня, а это значит, что никакого обеда не будет, и лучше где-то перехватить кофе с бутербродом. Погода отвратительная: льет как из ведра несмотря на обещание солнца еще как минимум на неделю. Попов очень любит понедельники. В очереди он старается максимально бескровно решить проблему по мессенджеру, но на другом конце его очевидно ненавидят. В конечном итоге он чуть не выплескивает кофе на рубашку и, чертыхаясь, обжигая руки стаканчиком, понимает, что остался и без зонта. Ехать на такси – означает простоять в пробке, чего он себе (только не сегодня) позволить не может, поэтому единственный выход – это заскочить в офис, лично обсудить насущные вопросы, а потом перебежать пешком пару кварталов до здания Совета и поставить там подпись. Быстро. Потом вернуться и сидеть за рабочим столом уже до ночи. Несложно? Сложно. Выполнимо. Как назло, в носу свербит и как будто закладывает, но, вместе с тем, чутье почему-то обостряется – например, он ощущает, кажется, каждую нотку в парфюме секретарши – вот наверху жасмин, а внизу раскрываются амбра и кедр, ненастойчиво, обволакивающе. На улице ветер приносит ворох различных запахов, которые раньше смешивались в один, свойственный этому месту, городу, а теперь явным образом раскладываются на совсем не очевидные составляющие. Попов, тебе нужен здоровый сон и «Називин». И теперь еще, как будто во сне, примешивается этот терпкий сладковатый запах, ни на что не похожий, но такой настойчивый, звучащий на протяжении всего путешествия через оставшийся квартал. Попов даже поводит головой, оборачивается, но не может понять его источник, неоткуда этому запаху появиться. Может быть, он, Попов, даже возьмет отпуск. На неделю. Не подходить к компьютеру. Уехать за город, его уже и Ивановы приглашали… Здание Совета уходит высоким шпилем в облака – Попов представляет, что, когда переступит его порог, этот ирреальный запах сотрется, и на смену ему придет обыденный - старых бумаг и пыли. – Арсений Сергеевич, пройдите, пожалуйста, в кабинет №… – Но мне же только подписать, - Попов замирает у ресепшена, с его костюма капает на пол, и он не настроен тратить свое время. - Это какая-то ошибка. Девушка вежливо улыбается: – Конечно. Но господин N настаивал, чтобы Вы прошли. Запахи, запахи, запахи. Попов зажимает рот рукой. – Арсений Сергеевич, Вам плохо? Попов отрицает. Оставляя за собой лужицы воды, он следует за администратором. Чертовщина какая-то, но странный запах не исчезает, а, напротив, становится более детальным - в него, например, примешивается чуть заметный вкус (именно вкус) меда и будто бы… солнечных лучей (как можно ощущать вкус солнца?). И только потом уже несчастный Попов осознает себя в комнате, наполненной, как ему кажется, огромным количеством людей. . – Да ничего мы ему не давали! - Дородная женщина лет сорока пяти чуть приподнимается с дивана, - Он с детства такой. Он нормальный мальчик! Дама явно волнуется и нервно поправляет на шее цветастый платок. От нее тоже пахнет медом, но не так сильно. Умеренно. Выносимо. – О, Арсений Сергеевич, а вот и Вы. – К Попову обращается господин N, один из ответственных. – Прошу Вас, садитесь. Арсений мнется у дверей. – Алексей Дмитриевич, мне бы быстренько подписать. Работа. – Он посылает господину N взгляд почти молящий. Тот разводит руками. – Надо бы выяснить-с, Арсений Сергеевич, дело непростое. Кивает на пустое кресло. Запахи вокруг предельно невыносимы, и Попов вынужден протиснуться между стульев к форточке, распахнуть. Никто ему не препятствует, и он с облегчением садится там же, у окна. – А что, собственно, приключилось? – Попов старается звучать солидно, но хрипит, а к концу вопроса срывается чуть ли не на фальцет. – Да ничего, - мрачно отзывается мужчина, сидящий возле дородной дамы, - нас обвиняют в преступлении, которого мы не совершали. Я подчеркиваю, - он исподлобья глядит на господина N, но тот словно бы не замечает. – Вот, Арсений Сергеевич, - господин N продолжает обращаться к Попову, - диагностика показала, что подмешивали сыну, гхм, суппрессанты… – Не было подобного! – снова вскакивает дама, - вся ваша эта экспертиза…тьфу! Переделывайте! – Ну, Анна Николаевна, ну вот тесты, - господин N берет папку из рук подбежавшей к нему помощницы. - Тут ясно видно, что присутствовали вмешательства в…естественный процесс…гхм…развития, так сказать. Арсений Сергеевич вправе выдвинуть обвинения. Да, Арсений Сергеевич? Попову кажется, что на губах господина N играет как бы полуусмешка. Чудится, что он находится в каком-то странном сне, почти фантасмагории. Может быть, он и правда давно не брал отпуск. И не спал. Попов ерзает на стуле. Кажется, все взгляды теперь обращены на него. Он бледнеет. – Я…я не буду выдвигать никаких обвинений, - он мотает головой. – Но если Ваш омега будет иметь некоторые отклонения от…установленной нормы? – Господин N как будто бы смакует слова, особенно растягивая прозвучавшее в полностью установившейся тишине слово «Ваш». Взгляды собравшихся как будто прожигают Попова насквозь. – Или же Вы будете отказываться? – голос господина N тут же приобретает деловую нотку. – Ничего не понимаю, - наконец выдыхает Попов, - мне говорили, что у меня нет пары, что его невозможно найти, что он….умер. – Арсений ошеломленным взглядом обводит всю комнату. Потом, словно собравшись, произносит скороговоркой: – Нет, я заберу… Я возьму. Никаких отказов. – Он, наконец, позволяет себе улыбнуться. – Боже мой. Я могу… могу…повидаться? Пожалуйста. – Теперь Попов знает, почему от дородной дамы пахнет медом. Это мать. Рядом его отец. Вместо обвинений он хочет крикнуть им, что все понимает, что, возможно, сделал бы то же самое для своего сына. Но куда теперь спрятать улыбку? И такую искреннюю радость? Должно быть, они сейчас ненавидят его. Это ничего. Это разумно. Арсений Попов смирился с мыслью, что умрет одиноким и никому не нужным, а сейчас осторожно позволяет счастью наполнять себя. Сколько солнца в этот пасмурный день. Кажется, проходит вечность, прежде чем господин N позволяет ему проскользнуть в дальнюю крохотную каморку, где обыкновенно содержат преступников, а, значит, и омег, которые противозаконно принимают суппрессанты. Концентрированный запах враз заполняет его легкие, так, что становится трудно дышать. В комнатке сыро, темно и он не сразу распознает долгую угловатую фигуру, забившуюся в угол на нижние нары. Омеги обычно ростом ниже альф, редко такого же роста, но этот омега, его омега, по всей видимости, является самым высоким из них - возможно, как раз благодаря подавителям, принимаемым с детства. И самым нежным. И самым красивым, в этом уже заранее был уверен Попов. – Привет, - шепчет он, и, различив в сумраке два огромных глаза, поднимает руки вверх, доказывая отсутствие опасности, - не бойся, я не трону тебя. Он просто хочет посмотреть, и поэтому медленно подходит ближе, в то время как омега безотрывно глядит на него, в охватившем его ужасе даже не пытаясь двинуться с места. Это ничего. Так оно и происходит. Даже в современном мире в отношениях альфы и омеги остается что-то от охотника и жертвы, от преследующего и бегущего. Только преследующий еще и любит, и цель его – заставить убегающего ответить взаимностью, может быть, не сейчас, а когда-нибудь потом. – Как тебя зовут? – шепчет Арсений. Ощущение совершенно новое по своей остроте, но, ему кажется, оно каким-то образом было внутри всегда, просто высвободилось в момент удивительного предчувствия обладания. Они еще не знакомы, но он тоже знает, что теперь принадлежит ему, Арсению, что отныне они связаны неразрывно. – Антон, - еле произносит омега. Его кожа белеет во мраке, а глаза так и впиваются в Арсения, как будто бы создавая непреодолимую стену вместо слабых рук. Длинные тонкие пальцы унизаны кольцами, на запястьях множество браслетов. Пытается отодвинуться, вжимаясь в стену. Бедный, бедный. И как же хочется прикоснуться. Хотя бы чуть-чуть почувствовать. Арсений тяжело сглатывает. Отстраняется силой воли. Ему следует защищать этого парня, иногда даже от самого себя. . В коридоре Арсения, уставшего, но обновленного, догоняет отец - теперь уже официально - его омеги и молча пожимает руку. Возвращается к рыдающей возле кабинета жене. Слышится раскатистая речь господина N, который, должно быть, высказывает родителям все то, о чем промолчал Попов. Его не отпускает мысль, что он понимает их, что на их месте он сделал бы то же самое – спрятал, укрыл, защитил. Плевать на последствия. Этот тихий мальчик прожил свои двадцать два года, будучи убежденным в своей безоговорочной свободе. Вероятно, у него были планы на будущее, увлечения, работа. И вот чужой человек вторгается на его территорию, разнося все в пух и прах, претендуя на душу и тело, лишая воли, определяя даже чувства. Попов зажмуривается, разрываемый на части противоположными желаниями – оставить все как есть и доказать парню, что жизнь еще не кончилась, что она может продолжаться и с ним, Арсением Поповым, только пусть позволит быть рядом. Просто находиться близко, просто смотреть, наблюдать, как эти руки берут чашку, подносят сигарету ко рту. Как он смеется. Будет ли он теперь смеяться, думает Попов. На обратном пути Арсений вызывает такси и едет домой, отменив все встречи. Дождь еще не кончился, крупные капли бьют в стекла автомобиля, и Попов уверен, что влага в уголках глаз – это тоже дождь. Смеркается. Город наполняется россыпью огней.