Связь

Обшарпанная пятиэтажка в дальнем районе. Лифта нет, и Попов поднимается на верхний, уже привычным взглядом обозревая знакомые надписи. Вот на втором этаже нацарапано ключом «Светка плюс Вовка равно любовь», а на четвертом, черным, уже заканчивающимся маркером, как бы в порыве отчаяния – «Люда – моя навсегда». Последние буквы менее четкие, и видно, что их пытались прорисовать еще и еще, как бы не желая сдаваться. Возможно, незнакомый автор придал силы и самому Попову, потому что тот склоняет голову почти как бык, готовый к защите. Звонок трещит, кажется, в десятый раз, и только тогда дверь распахивается – немного, насколько позволяет железная цепочка. С другой ее стороны Анна Николаевна – так же упорно не желающая сдавать позиции. Словно Цербер, которую неделю она охраняет омегу от его правомерного обладателя, железным тоном отчеканивая: - Тесты еще не пришли. - Анна Николаевна, тесты пришли давно, я узнавал. – Попову все же нужно время чтобы перевести дух. – И они, к слову, совсем не нужны были. Я на повторные согласился только чтобы Вам… Но дверь хладнокровно захлопывается прямо перед лицом Арсения. Тот выжидает, пока за стеной не возникают громкие голоса. Один из них мужской, грубый, относительно тихий, другой, женский, кричит долго и высоко, очевидно, на чем свет стоит, ругаясь. Который из них победит сегодня? В любом случае, Арсений больше не может оттягивать момент. Он снова тянет палец к звонку, но тут дверь открывается опять – теперь для того, чтобы гостеприимно впустить пришедшего. - Учти, он видеть тебя не хочет. – Это вместо приветствия. Дверь на кухню закрыта, и оттуда доносятся приглушенные рыдания. Видимо, отцу дорого достанется эта сомнительная победа. Двушка с косметическим ремонтом. Слева направо – кухня, зал и, в третьей… Попов нервно сглатывает. Почти месяц прошел с тех пор как он видел (первый раз!) своего омегу – нечеткий образ, одни глаза да ладони, но запах… Явственнее самого его тела, ощутимый как прикосновение, обещание, страдание, будущая мука. Эх, Попов, Попов, что для тебя теперь отрада, то для него – испытание страшнее преисподней. И как это унять теперь, а еще обратить в возможность доверия, принятия, не говоря уже о какой-то взаимности. Как пятиклассник, он мнется, не решаясь постучать, но уже ощущая настойчивый бьющий в ноздри запах. За это время последний будто бы настоялся, как крепкий переслащенный чай с нотками меда и чего-то неуловимого еще, как будто солнечные лучи ласкают кожу, и ты поднимаешь, им навстречу, лицо. - Антон, открывай. – Отец, судя по всему, перехватывает у Арсения инициативу. И через минуту, без намека на шутку: - Открывай, не то ломать будем. И, сказав, тут же уходит угрюмый, как медведь, на кухню – очевидно, утешать. И давая Арсению наконец возможность увидеть безо всяких препятствий… Только разве что стон не вырывается у несчастного Попова, когда последняя преграда падает, и перед ним оказывается худая долговязая фигура в растянутых штанах и футболке. Насупившись, Антон глядит сквозь него, сжав кулаки, полный бессмысленной ярости. Впрочем, он мог бы и ударить, и бить, это ничего бы не изменило, напротив, возможно, упростило бы ситуацию. Но, «ударь меня» - не лучший зачин для беседы? Ведь говорить же с ним приехал Попов? В углу комнаты горит монитор, остальное пространство утопает в полумраке. И бесконечном вязком невозможном запахе, который буквально отключает сознание Арсения. Он мямлит: - По-погуляем? - Не боишься, что убегу? – омега не меняет своего положения. Наверное, если разжать пальцы, на ладонях останутся болезненные отметины. Попов морщится, стараясь отогнать эту мысль, потому что сразу хочется предотвратить, утешить. Обнять? Невозможно. На лице Антона появляется болезненная ехидная ухмылка. Он глядит зло и вопросительно, пока до Арсения не доходит, что, скорее всего, ему поставили чип для отслеживания до того момента как… Он трясет головой, отгоняя тревожные видения. Повторяет, очень мягко: - Пойдем? Тебе нужно собраться? Я подожду. Антон еще остается перед ним. Его зрачки бегают, вглядываясь в лицо альфы: ненависть, открытая, бьющая ключом. В каждом взгляде яда хватило бы на все население земли. Медленно, растягивая слова, он произносит: - Как же мне одеться? У тебя есть какие-то предпочтения? Я должен им следовать. – Он возвращается в глубь комнаты, ледяным тоном продолжая оттуда: - Упс, прости, старый гардероб, но при первой же возможности я постараюсь удовлетво… Попов даже привстает на цыпочки, стараясь подавить мучительный стон. В нем поднимается отторжение и сочувствие. Он произносит быстро: - Антон. Не надо. Я тебя прошу. Молчание. Через секунду омега выходит в чем был, в коридоре прихватывая красный пуховик. Бросает иронично в сторону кухни: - Мам, мы гулять. Попов выскакивает за ним. На улице изморось. Антон где-то впереди, он видит темнеющую почти бегущую фигуру. Очевидно, омега в отчаянии, он почти чувствует в груди тоже поднимающуюся острую боль. Сострадание. Стремление защитить. Страх, что навредит себе. Попов, подобно машине, отмечает захватывающие сердце новые ранее неведомые ощущения. Параллельно выхватывает взглядом мечущегося уже Антона. Они теперь во дворе, на старой детской площадке с кособокими уродливыми качелями - все скрипит и звенит от порывов ветра, как в фильме ужасов. Впереди невысокая изгородь – и обрыв, темнота заброшенной стройки. Деревья шумят и стонут, их ветви взлетают верх, корчатся и ломаются от непогоды, и Шастун выглядит таким же потерянным и брошенным на страдание, как и они. Попов останавливается перед ним в нерешительности. Антон тоже замер, но его руки никак не могут сникнуть, и то сдавливают голову, то обхватывают плечи, то прикасаются в трагическом жесте к лицу. Он тоже пытается сдаться на волю природы, но не может, и мучается в тисках противоречия. - Не подходи, - слабо выкрикивает он, как в первый раз, выставляя вперед свою ладонь с тонкими длинными пальцами. Без украшений они выглядят еще более беззащитно и слабо, и у Попова в горле образуется комок. Вместе с тем, он машинально констатирует удовлетворение и спокойствие от того, что омега в физической безопасности и не пытается причинить себе вреда. Но, вероятно, Антон просто слишком оглушен своей бедой, чтобы перебирать варианты? Потому ноги сами несут Попова ближе. - Я не обижу тебя, - механически опять произносит он, продолжая сохранять, однако, некоторую дистанцию. И слышит дикий неестественный смех. Антон смеется, закрывая руками лицо. Ветер взвывает, создавая полудемоническую атмосферу. Странные приступы смеха сочетаются с полуутробным рычанием, возможно, переходящим то ли в рыдание, то ли в клокотание нового приступа ярости. - Ты не обидишь меня? – Это кричит Антон. И, переводя дух: - Ты уже разрушил мою жизнь, чертов ублюдок! Похоже, что природа с ним солидарна, и ненависть обоих сейчас разом обрушивается на Арсения. На лице Антона видны, по мере его приближения, следы то ли слез, то ли моросящего дождя. Все, что можно сказать о нем, это воплощенная чистая, не затемненная ничем ненависть. Он ненавидит своего альфу. Возможно, он хочет его убить. Он произносит: - Я думал, у меня впереди вся жизнь, обычная, нормальная жизнь. Но потом появился ты и отправил все к чертям. Ты превратил меня в недочеловека, в последнюю шваль. Мать не может смотреть на меня без рыданий, а у отца был сердечный приступ. Но! – У Антона перехватывает дыхание, и он останавливается на секунду. Затем продолжает, страшно улыбаясь: - Ты думаешь, что я должен благодарить тебя? Такого благородного, богатого, щедрого? К черту тебя! Я бы предпочел вовсе не родиться, чем быть с тобой, чем быть…под тобой всю свою жизнь! Я теперь и себя ненавижу, ненавижу день, когда родился на свет! Господи, да я сейчас чипирован, как животное! – Антон задирает рукав пуховика, обнажая худое запястье с характерно алеющим выпуклым пятном. Попов пятится. - И после всего этого ты смеешь говорить, что не причинишь мне вреда? Арсений Сергеевич, да Вы прирожденный комик! – Антон снова заливается болезненным смехом. Его длинное тело как будто бы складывается поперек, и Попов инстинктивно протягивает руки чтобы во что бы то ни стало поддержать. Антон уворачивается, но уже более вяло, чем прежде. - Если бы ты был на моем месте, я бы сам тебя усыпил. Как собаку. Чтобы не мучиться. Но от тебя такой милости не дождешься. – Тон Антона становится презрительным. - Ты же наверняка считаешь, что я должен быть с тобой счастлив? – Злая усмешка. – Скажи это тем омегам, которые таковы от рождения. Которые мечтают быть содержанцами, которых не считают за полноценных членов общества, которые зависимы от настроения Его Величества Альфы. Все вы сволочи… - Антон сжимает кулаки, но не смеет коснуться Попова. Вероятно, ему просто противно. Арсений ему отвратителен, и любое проявление заботы расценивается как страшное оскорбление. Попов душевно уничтожен, но четкий механизм, каким-то образом заработавший сегодня у него внутри, подобно роботу, сообщает Арсению, что его омега находится в состоянии тяжелейшего стресса, который может в дальнейшем сказаться на психическом состоянии. К тому же, пуховик Антона, ярко красного цвета, пуховик еще из прошлой жизни, распахнут, и ветер не стихает, и Шастун может банально простудиться. Об этом говорит и его раскрасневшееся лицо, и дрожь, проходящая по телу, такая сильная, что он вынужден обхватить себя руками. Возможно, Антон просто упадет в обморок. Или заработает себе нервный срыв, отмечает монотонный робот. Попову не остается ничего другого как повиноваться ему.