Связь

Как-то враз Арсений понял, что связь это вообще не про сексуальные отношения, как, вероятно, думают, а что-то гораздо более сложное, многомерное, требующее особого подхода. Коммуникации, чаще невербальной. В общем, для того, чтобы связь состоялась, нужна…связь. В Арсении это пока не нашло другого оформления, и он остановился на данном, весьма обрывочном определении, пока занимался вязанием. Да, Попов действительно вязал в этот пронзительный морозный день, когда свет буквально заливал крошечную комнату не оставляя в ней ни темного уголка, ни мрачной мысли – все совершалось и стояло в какой-то естественной гармонии, которая теперь была нерушима. Попов ощущал и это, набирая петли на крючок, автоматически припоминая бабушкины уроки, которые он выпрашивал со слезами в свои шесть, и-таки настоял: она учила его тайком от родителей, сначала сердясь, а потом радуясь успехам. Мать с отцом почему-то до сих пор так и не узнали, что их сын владеет искусством вязания в полной мере. Параллельно Арсений посматривал на спящего Шастуна, но все-таки пропустил момент, когда тот открыл глаза и зашевелился под одеялом, медленно, как будто проверяя свое тело на работоспособность, и в скором времени не сдержал стона. Замерев, он поглядел на Попова и хрипло спросил: - Что ты делаешь? И вот оно: Попов никогда не будет прежним. Как будто получил нечаянный подарок, он несколько мгновений изучает Антона, подтверждая себе: он все-таки здесь, со мной в одной реальности, не исчез никуда, это не сон. Солнце так же освещает его всего, и его растрепанные волосы теперь даже кажутся золотистыми. - Шапка для Грута. – Попов для убедительности демонстрирует свое вязание. – Правда, я пока еще не решил, как быть с помпоном. - А какие варианты? – Шастун морщится, пытаясь устроиться поудобнее. Честно сказать, одеяло для него коротковато, и, натягивая его край на ступни, он обнажает плечо – фарфоровая кожа, фиолетовые следы. Попов несколько секунд моргает, потом снова возвращает взгляд. - Ну… вязать его или нет. И белый или синий? Шастун действительно раздумывает. - Мне кажется, с помпоном лучше. – Прикидывает еще. – С синим. Я пить хочу. И в туалет. Однако прежде, чем Арсений успевает выполнить первую просьбу, в дверь стучат, и на пороге показывается доктор. Арсению кажется, что он сразу начинает диссонировать с пространством, как бы уже замкнувшимся на них с Антоном, и в нем поднимается что-то похожее на отторжение, недовольство. Врач улыбается и располагает к себе. Он шутит, но сперва как-то неестественно, напряженно. Арсений отвечает автоматически, и старается не отводить взгляда, когда та самая страшная рана на шее Антона открывается чтобы быть заново перевязанной. Он наблюдает за действиями врача нарочито пристально, чтобы потом никогда ни за что на свете не забыть: он это сделал, вот это, с ним, и еще отметины по всему телу, и царапины на груди, и дальше – и еще хуже, и еще, смотри, Попов, хватило бы у тебя смелости самому рассмотреть? Солнце светит беспощадно. - …это он вяжет, - доносится потом откуда-то издалека голос Антона. Врач смеется. - Арсений Сергеевич? Арсений Сергеевич? Ну, все же нормально, нормально, вот он у вас целый весь, ничего страшного не произошло, температура всего 38, Арсений Серг… Потом Попов будет воспринимать этот день как бесконечный, как бы замерший между остальными наподобие янтаря, в котором случилось и в которое вместилось вообще все целиком, а потом только разворачивалось постепенно. Что вся его любовь навалилась на его сердце (именно такая – осознанная и невозможная) вот тогда, и тогда все стало ясным, ясным до умопомрачения, до какого-то предела мыслимой выразимости. Неужели так происходит со всеми? - Неужели так происходит со всеми? – Вслух спрашивает Попов. - И еще и по-другому происходит, - странно отвечает доктор. – А потом, когда еще проживете лет двадцать… Он внезапно цокает языком и делает немного залихватский поворот на каблуках ботинок, от чего Арсения окутывает сюрреалистическая атмосфера. - Да. У нас еще бесплатный шоколад раздают и вторые одеяла. – Тут врач подмигивает Шастуну, и у Попова создается четкое ощущение ирреальности происходящего. Он бессмысленно вперивается взглядом в лицо врача, но то через секунду снова выражает только профессиональную вовлеченность. - Придете ко мне денька через два, а там и выпишем Антона Андреича (именно так произносит). – Сообщает он Попову. – Практически медовый месяц будет. Привыкайте пока друг к другу. На этом он исчезает. . Арсений действительно не мог пока детализировано представить грядущей жизни. И если только первые дни рождали в нем столько неизведанных эмоций и ощущений, то что ждет дальше? Не привыкнуть ему к Антону, как вообще привыкают к супругу, наверняка каждый год, каждый месяц будет открывать ему Шастуна с какой-то новой стороны, и даже через те 20 лет, о которых неспроста говорил доктор, он останется для него по-хорошему, по самой своей сути загадочным. Ведь любуются же на загадку и тайну, не пытаясь выведать ключ к ней, просто наслаждаясь близостью к чуду и свету, непонятно каким образом вдруг подаренными тебе. Невозможно привыкнуть к этому, но нужно попытаться быть благодарным, как-то частично возмещать и компенсировать. Но как он может в действительности? Наверное, это все изначально в центре своем невозмещаемо, как редкий дар, как… - Арс? – голос Антона возвращает его в здесь и сейчас, слабый и хриплый, но спокойный. – Ты довязал шапку? Покажи мне? Он сразу протягивает руку, и комната настолько мала, что со своего стула Попов может до нее дотянуться. Вкладывает в ладонь Шастуна уже наряженную фигурку, но, влекомый необоримой силой, сам оказывается у его изголовья. Ему до дрожи в коленях хочется выразить все то невозможное, что скапливается внутри последние дни и часы. Как совладать с этим? С этой невероятной нежностью и тонким осторожным влечением, лишь бы не навредить, не причинить еще боли? Вообще ничего не делать. Любоваться на него со стороны всю жизнь, Попов, за исключением, когда он будет нуждаться в тебе. - Мне кажется, он на меня похож, - вдруг произносит Антон, как будто ничуть не удивившись сближению. – Смотри, такое же выражение лица. – Он, однако, не шутит и не улыбается, только немного рассеянно смотрит на Попова. – Надо что-нибудь еще ему связать. Попов кивает. Антон находится сейчас очень близко. - Маску? Ночную? У него ведь глаза не закрываются. Как он иначе будет спать. – Попов сам не понимает, хохмит он или говорит эту глупость совершенно серьезно. - А на ней закрытые глаза с ресницами. Ну, чтобы он отдыхал…наверняка. – Взгляд Антона вдруг становится сосредоточенным и внимательным, он как будто собирается с духом и наконец проговаривает быстро и невпопад: - Почему ты вчера плакал? - Я плакал? Когда? – Попов выбит из колеи. - Когда приходил врач. Он сказал, что такое бывает. Почему? – Антон даже прищуривает веки, так ожидает ответа и следит, чтобы Арсений не врал. - Не знаю. Не помню, родной. – Попов действительно не помнит. – Наверное, я просто устал тогда. И я…я… - Арсений не может закончить и только, едва касаясь, проводит пальцами по волосам Антона, шепчет: - Ты такой красивый, сильный такой, хороший. Я слабый. Но я не злой, Тош, я не хочу, чтобы ты меня опасался. - Мне кажется, мы с тобой в ловушке, Арс. – Антон пытается говорить громче, но сорванные связки не слушаются и опять звучат тихо и хрипло. – Но, наверное, так и надо. Возможно, я это заслужил. Мне кажется, когда-то я отказался от твоей любви и теперь за это расплачиваюсь. - Что ты придумываешь? – Попову хочется рассмеяться, но он вовремя останавливает себя. - Мне постоянно снятся об этом сны. – Антон даже хмурится, так он серьезен. – Подробные, и ты там точно такой же, и я, но другие обстоятельства. Другой мир. Понимаешь? Попову не хочется обманывать, и он мотает головой. - Ну, как будто мы встретились, чтобы быть вместе, а я все испортил. Оттолкнул тебя и был с другим человеком, а ты меня любил. По-настоящему. Невеселая картина вырисовывается в голове у Попова. - То есть ты считаешь, что все, что происходит сейчас – это твое наказание? В ответ он получает молчание и сосредоточенное сопение Антона. Кажется, Попов окончательно разбит. Впрочем, чего еще он должен был ожидать? Травма и стресс Шастуна, похоже, трансформируются таким образом – что он может с этим поделать? Опять разрыдаться? - А ты в силах представить, что будет и что-то хорошее? – Попов спрашивает осторожно, как бы зондируя почву. – Что я тебя и сейчас люблю по-настоящему? Антон пожимает худенькими плечами. - Ничего не представляется. Может быть, увидеть маму с папой. Но они и сами переживают. У меня ведь высшее, а теперь никуда нельзя. Чем я буду заниматься? Во сне мы с тобой где-то работали вместе, я не всегда хорошо помню. - Что-нибудь придумаем. И к родителям твоим сразу поедем. Договорились? Антон кивает. Кажется, его опять одолевает дремота, и Попов инстинктивно забирается в кровать, чтобы Шастун по привычке мог постепенно приблизиться к нему во сне – так он делал каждый раз, пока не оттеснял Попова к самому краю и не приникал головой к его груди или плечу. Но сейчас Арсений сам обхватывает его, осторожно прижимая к себе, и сонный Антон этому не препятствует, напротив, как-то облегченно вздыхает и устраивается в его руках, бормоча что-то неразборчивое. Вероятно, ему опять будет сниться параллельная реальность, в которой он бесконечно отвергает копию Попова, а настоящий Попов еще долго не заснет, не веря своему счастью, неоднозначному, но несомненному. Вот оно, в руках его. Он еще будет расправлять второе одеяло, чтобы закрыть всего Антона целиком, оставляя только макушку, которую потом поцелует, едва касаясь губами. . - Ну, Антон Андреич, все с Вами замечательно, теперь можно и домой, - цедит медленно тот самый странноватый доктор, не совравший про одеяла и шоколад, как бы не замечая истерически рыдающего поблизости Шастуна. Он располагается за столом, иногда поднимая взгляд от бумаг и наблюдая, как медбрат-омега убирает с кушетки грязные салфетки и различные предметы, полагавшиеся для осмотра. Попову хочется спросить у медбрата, как тот был допущен к работе, но он прикусывает язык и в растерянности останавливается возле Антона, не зная, как подступиться. - Да дайте же ему поплакать! – Это вдруг восклицает враз вскинувшийся с места врач. И потом добавляет, уже тише: - Вам же мы давали. Арсению вдруг мерещится в его голосе какая-то скрытая язвительность, и Попов замирает в удивлении. Однако врач снова спокойно опускается на стул и продолжает что-то записывать. В комнате повисает как бы сгущающаяся неловкая тишина, нарушаемая всхлипами Антона, и только, кажется, медбрат чувствует себя в ней достаточно комфортно. Он молча перемещается по периметру, занимаясь своими делами, и Попову не остается ничего другого как следовать за ним удивленным взглядом. - Под свою ответственность, - вдруг произносит врач. Попову сначала кажется, что померещилось. Он почти начинает спрашивать «что», но тот продолжает сразу: - Когда с этим столкнетесь, вот эти рыдания – он указывает на Шастуна – покажутся детской сказкой. Понимаете – тут он опять смотрит на Арсения поверх бумаг – человеку ведь надобно чем-то заниматься, быть вовлеченным, нужным, в конце концов. Не только нам (он делает ударение), но вообще по своей деятельности. А когда цели нет – человек страдает. Всякое выдумывает себе, даже закончиться хочет. Впрочем, это у них по жизни. Надобно отвлекать-с. - И как отвлекать? – Попов понемногу все-таки подступается к стихающему Антону и садится с ним рядом на кушетку. - Полезной деятельностью. Вот Антон Андреич даже учились, вуз закончили. А теперь что? Ни шагу без Вашего разрешения. А вдруг Вы задурите? Ну хотя бы что-то, что-то у них должно быть свое, правильно? Угол там какой-то, вещи, на которые Вы не оказываете прямое влияние. Дельце. Антон Андреич, вот Вы на кого учились? - Он на менеджера учился, - Быстро отвечает за Антона Попов. - А Вы за него и отвечаете, Арсений Сергеевич. Вот ему больно сейчас, а потом перестанет и другое начнется в перерывах. И Вы самонадеянно будете кричать, что больше и лучше Вашей любви ничего не найдется. Вы уж любите, так и быть, но пусть и они сами решают – есть выше или нет. Может, ему выше будет двор подметать или, допустим, мыть туалеты. Там хотя бы тряпка личная и ведро имеются. Или метла. - А я бы наверно подметал, - тихо сказал наплакавшийся Антон. Он сидел, склонив голову и сгорбившись, как бы стараясь сделаться меньше. - Ну, вот Вы у своего Арсения и спросите, можно ли Вам подметать. А Арсений Сергеевич Вам скажет, что, в общем, и можно бы, но ведь трудно и опасно одному допоздна. А, Арсений Сергеевич? - Ну, в общем, да. И холодно. – Арсений осторожно взглядывает на Шастуна. – Но можно и что-нибудь другое придумать. Да ведь, Антош? - Я все равно был бы плохим менеджером, - так же тихо отвечает Антон, уставившись на свои больничные тапочки. Он шмыгает носом и продолжает безэмоционально: - И дворником, скорее всего. Не знаю, кто из меня мог бы получиться. Может, мне и лучше…так. - Вот, вот она депрессия, - как-то неуместно залихватски отмечает врач. Он, видимо, рад своей находке. – Держите выписку и раньше чем через два года не показывайтесь. Депрессия спустя несколько месяцев пройдет, будете проситься на дворника. Целых два года! Почти и жизнь. Он выглядит теперь триумфатором. Попову кажется, что доктор страдает каким-то особым психологическим расстройством, но это не только не смешно, но и в каком-то смысле, возможно, предсказывает и его собственную судьбу. Как-то все сложится? И два ли целых года? Он тянется рукой за бумагой и кивает доктору с улыбкой. Он благодарен. В какую-то секунду ему даже хочется обнять врача, но он удерживается и выходит из кабинета скорым шагом. Впереди ему чудится что-то новое, такое новое, что не вмещается ни в какое представление о нем. Только – в опыт. . А потом пространство и время как бы закручиваются, оставляя Арсения возле знакомой двери, с которой когда-то все и началось. Разница в том, что у Светки с Вовкой, видимо, возникли разногласия, и их имена на втором этаже старательно зачеркнуты. - Я почему-то волнуюсь, - шепчет Антон, как будто неизвестно к кому обращаясь. - У них наверно звонок не работает, - и только Попов заносит кулак постучать, дверь открывается – и все разом замолкают, неловко оглядывая друг друга. - Ой, пап, привет, а мама дома? – Странно спрашивает Антон, все еще не решаясь зайти. - Дома. Проходи. – Попова однако вместо приглашения он окатывает ледяным взглядом, от чего тот ежится физически и тихо проскальзывает внутрь вслед за Шастуном. Все на своих местах – так же мерно тикают часы, и Попову еще хочется когда-нибудь добраться до этих видавших виды обоев, но сейчас он только озирается кругом, не понимая, куда себя пристроить. Анна Николаевна слышна из кухни – там очевидно что-то готовится и интенсивно пахнет, туда же ушел и отец, и раздается сейчас голос Антона, негромкий, но впервые за много дней искренно радостный. Лишний, - закономерно думает про себя Попов. Он двигается в противоположную сторону от залитой ярким светом кухни и оказывается в комнате Антона, видимо, оставленной как была с их последней встречи. Так же плотно занавешены шторы, так же разобрана кровать и в спешке сборов разбросаны по полу и стульям вещи. Как будто им сейчас уезжать – и все начнется заново. Попов опускается на кровать, вспоминая, что именно здесь был их первый поцелуй, так бессовестно украденный. Ему почему-то становится тоскливо, и он ложится щекой на подушку, кажется, еще хранящую запах Антона, и почти не верится, что все это закончилось, и что Антон сейчас рядом – и одновременно так далеко. Так недостижимо. С другой стороны, хорошо думать, что он находится с родителями, в безопасности и радостной отвлеченности от самого Попова, а Попов это как-нибудь переживет. Он усмехается сам себе и зарывается в одеяла, как будто желая заснуть, но на самом деле только укрыться и спрятаться, быть не обнаруженным. . Его выхватывают из дремоты разом, всего целиком, как мешок, швыряют об стену – и тут Попов приходит в сознание, еще раньше понимает, что случилось, и что так надо. Что ему разбивают сейчас лицо, пробивают пресс, и он может только охать, но никак не защищаться, даже не закрываться руками, а просто быть пластиковым манекеном, куклой, которую проверяют на прочность. Из носа сразу начинает сочиться красное, пачкая футболку, и он машинально просчитывает в голове, сколько она стоила. Нелепая дотошность. - Сволочь, - цедит избивающий, стаскивая Попова на пол, добавляя еще ногами в пах, и Арсений не может сдержать стона. И кивает потом, как бы со всем происходящим соглашаясь, даже радуясь этому внутри, когда обрушивается еще удар и еще, и все тело превращается в футбольный мяч, который кто-то гоняет по полю. Попов не предпринимает попыток подняться, это его поднимают, и бьют, и бросают еще – ненависти много, пока она вся иссушится, даст ему перевести дух. Никогда, - думает Попов. Всегда, всегда будет так. Неужели нет никакого выхода? - Я бы убил, - избивающий дышит тяжело, с надрывом. Видимо, силы ушли прежде ненависти. – Но… Он не утруждает себя продолжить фразу, Попов знает и так. Он опять кивает согласно в пустоту, принимая серию очередных ударов. Складывается вдвое, потому что вся боль, кажется, приходит только сейчас, охватывая его до кончиков пальцев, захватывая мышцы и кости, пульсируя во всем теле напоминанием. И слышит позади крик – страшный, невозможный. Тот почти, тогдашний. Бьет еще напоминанием. Загнанным зверем Арсений оборачивается на избившего, теперь как на сообщника – правда ли? Что делать? Черт. Черт. Черт. Незадача. Глаза Антона становятся как два колодца, в которых отчаяние и безумие, отчаяние и безумие. Попов хватает его за руки, потому что боится, что тот закричит опять. И как будто умоляет отвернуться, не видеть. Тело Антона втискивается между ним и отцом. Он, будто в припадке, повторяет почти в пустоту: зачем? Зачем? И потом: он ни в чем не виноват, не… Тихая речь обрывается на полуслове, на место ее приходят сдавленные рыдания. - Мы же только в магазин вышли, – Анна Николаевна замирает на пороге комнаты с полными сумками. Воцаряется долгая эффектная пауза. И потом, от нее же, гневно: - Надо соображать, прежде чем делаешь. Думаешь, ему легче стало? Она удаляется на кухню, громко звенит оттуда столовыми приборами. Собирает на стол. Отец пытается успокоить Антона, но тот вырывается от него, приникая к Попову, что-то высматривает, ощупывает, проверяет. - Арс, ты как? Очень больно? – зрачки у него огромные, как у сумасшедшего. Антон красивый. Арсений усмехается, сознавая абсурдность ситуации. Вытирает кровавый рот. Шипит. - Ты красивый. Я люблю тебя. Все будет хорошо. Анна Николаевна выходит к ним через секунду уже в фартуке, подбоченивается, роняет повелительным тоном. - Всем ужинать без разговору. И все идут ужинать. .