Связь

- Давай поиграем в игру? - Какую игру? - У нее нет названия. - У каждой игры должно быть название. Иначе непонятно как в нее играть. - На это существуют правила. - Значит, правила все-таки есть? - Есть. - Но какая игра с правилами никак не называется? - Может быть, та, которую ты только что придумал? - Не хочу играть в игру без названия. Мало ли что меня ждет. - Ты мне не доверяешь? - Я тебя боюсь. - Справедливо. Но все равно – подай мне свою руку. Это твоя рука? - Моя. - По правилам, если я ее держу – это моя рука. Еще я сейчас держу ногу – и нога моя. А если я лягу вот так – то… Видишь? - Это очень необычная игра. Таких не существует. - Ну, теперь существует. Главное – ты должен расслабиться и ни о чем не переживать, ведь сейчас я о тебе переживаю. Твоя рука – она в точности как моя теперь, и нога, и… - Только ты ничего не чувствуешь. - Ну, ты мне все будешь рассказывать. - Ты очень странный, Арс, тебе говорили? - До тебя я странным никогда не был. Давай, ложись вот так. И говори, если будет больно. - Мне уже давно больно. Я тебе говорил. - Если что-то еще изменится. Существует управление гневом, а существует управление самым стихийным чувством – страстью стать одним целым со своим любимым существом – чтобы не убить его. В идеале – причинить минимальный физический и психологический вред, но это так маловероятно, что все останавливаются на первом варианте. Альфа ведь почти что оборотень, ему так же сложно преодолеть себя, как верволку заново обратиться человеком – не силой отступившей луны, а силой собственной воли. Говорят, воля – та же мышца. Так рассказывал и чудной усмешливый психолог, видимо, очень проникшийся к Арсению и его вдохновенно успокоивший. – Говорят, воля – та же мышца, ну, а еще мотивация… Все теперь крайне просто, Арсений Сергеевич, мальчик живет – живете и Вы, мальчик умирает – … Правда, я видел нескольких альф, выживших физически, но, поверьте мне на слово, больше там ничего не осталось. По сути, он теперь – Ваш единственный билет в нормальную жизнь, не разменяйте. Или вы думали, статус «верхнего» защищает Вас от всего? Конечно же, Арсений так не думал. Социальные роли волновали его очень мало, и Антон, будучи, по сути, одним из самых бесправных и беспомощных существ, виделся ему по-своему очень сильным и выносливым, а если честно, то вообще неким чудом, обрушившимся вдруг на Арсения. Он уже чувствовал, как к нему подступает что-то невероятное, то, о чем попросту невозможно рассказать – одновременно прекрасное и чудовищное, потрясающее его прошлый мир до оснований. Отбери это сейчас – и Арсений действительно мгновенно сойдет с ума, попросту самоустранится из вселенной, где больше никогда не будет Антона. Она не то что покажется ему трагически бессмысленной, а попросту смехотворной, до ужаса нелепой, как пара разного цвета носков, поскольку основная ее задача теперь заключается в том, чтобы Антон Шастун радовался жизни, улыбался Арсению и не испытывал никаких страданий. Запахи становятся интенсивнее. Арсений чувствует, как металлически-отстраненно теперь пахнет комната – с примесью антисептика и чего-то еще, отдаленно похожего на крахмал. Пахнут листья за окном – запах доносится из чуть приоткрытой форточки – приторным и сладким, как залежалый инжир или, может быть, гниющий чернослив. Странный аромат, удручающий и, вместе с тем, заставляющий сердце стучать сильнее, отдаваться боем в висках, как будто становится меньше воздуха. Он готов поклясться, что где-то наверху, далеко за облаками, светит полная луна, ведь именно так должно быть, когда он перестает быть человеком. Возможно, это душа оборотня сейчас говорит внутри, и все те сказки совсем не врут? Ему с детства твердили: тебе так повезло, ты должен принять свою природу, тебе не на что жаловаться, но что если он того совсем не хочет? И нормальная ли это жизнь? С трудом дыша, Попов пробирается к противоположной стене через кажущееся теперь плотным пространство. Распахивает окно настежь, окунает лицо и тело в морозный уже воздух, дрожит – то ли от бессилия, то ли от холода, которого не ощущает, но знает, что он поможет перевести дух. Возможно, выкроит еще десять минут. Пятнадцать. Антон. Ему про это никто не говорил. Конечно готовили – тренинги, курсы подготовки, чужие рассказы – но он и представить не мог, что будет так. Как будто бы больше ничего не имеет значения, вообще ничего на свете, хоть зомби-апокалипсис произойди – Антон пахнет как… Такого запаха нет в мире, никогда не было, он был создан только сейчас, в этой комнате и только для одного Попова, так, чтобы его кости постепенно плавились, а кровь становилась похожей на раскаленную лаву. Чтобы мучить его, пока он наконец не сдастся и не сделает все то, чего боится, но что уже вспыхивает перед его взглядом вместо этих полуоблетевших деревьев, старых пятиэтажек и – действительно – дурацкой луны, как будто бы ехидно выглядывающей из-за облака. «Кто ты такой, Арсений Попов, чтобы мне противостоять»? Никто. Чертов слабак. Наверное, Антону холодно. Ведь он замерзает, Попов, иди проверь. Прокрадись тихо, так, чтобы он не заметил, просто чтобы поглядеть. Вот он, забылся кратким сном, весь исстрадавшийся, заплаканный. Беспомощный Антон. От кого сейчас ты будешь его защищать? От самого себя? Возможно, проще убежать – или просто шагнуть разом с этого подоконника, но он же тогда тоже умрет, бедный мальчик. Почти что сразу. Или нет? Арсению теперь кажется, что запах, который он ощущает, является его домом – ему просто нужно приблизиться еще, и он попадет внутрь какой-то личной нирваны, открывшейся вдруг в этом самом моменте. Через это конкретное существо, через дурман, затопивший все кругом, так, что почти ничего не различить. Только вспышки перед глазами – одна, другая – интенсивные, как разряды электрического тока. Образы. И сознание, что так можно сделать. Попов, вероятно, походит сейчас на того самого вампира в исполнении Лугоши – нелепый и смехотворный в следовании за своей страстью, совсем не романтичный и не желанный, не рок-звезда. Так, побитый полуволчара. Отщепенец. Сколько он давал себе? Максимум десять минут? - Антон. И настойчивее, почти грубо: - Антон. Надо, чтобы он проснулся, увидел его таким, прежде чем случится все остальное. Увидел, кто он есть на самом деле. Возненавидел еще больше. И тихая жалоба как из другого мира: - Больно, теперь очень, очень больно, Арс. Что может быть лучше, чем заглушить ее своими губами, наконец не сдерживаясь, становясь самим собой (это он? или кто-то другой вместо?), затапливать, заполнять каждый его уголок, охватывать всю поверхность тела разом, быть сразу везде – как хренов супермен, ощущать силу, отвратительную, нескончаемую – это похоже на кратковременное бессмертие, бесконечность в моменте. И вдруг почувствовать – его тонкие пальцы на лице, не отталкивающие, а длящие ласковое касание, как будто бы он совсем его не боится. Попов вздрагивает от этого осознания, как от пощечины. Втекает опять в себя. Произносит, еще задыхаясь: - Что такое, родной? Тебе больно? Подожди, я сейчас… - И не знает, как продолжить. Сейчас ты узнаешь, что такое боль на самом деле? Все вокруг кажется Попову бессмысленным. Он почти панически озирается по сторонам, не зная, за что ухватиться. А Антон такой красивый. Шея у него, оказывается, очень белая, кожа на ощупь как шелк, и так хочется прокусить… Разум Попова снова заволакивает, и он, не помня себя, проводит ногтями по груди Антона, оставляя розовые отметины. Внутри опять бухает железный молот, разгоняя кровь, провоцируя вспышки перед глазами. - Арс? – Снизу глухо, полушепотом. – Давай быстрее. Я больше не могу. Взгляд у Шастуна усталый и почти молящий, и он даже пытается притянуть Попова к себе за плечо – слабо, но ощутимо, достаточно для того, чтобы остатки самоконтроля превратились в пыль, и Арсений снова приник к лежащему под ним телу: - Все хорошо. Просто позволь этому случиться. Не сопротивляйся. Антон быстро кивает и, зажмурившись, обхватывает его обеими руками. Сложно сказать, что представляет собой связь. Со стороны может показаться, что в ее основе лежит крайняя и непрестанная нужда, жажда – зависимость от другого человека. Однако внутри она воспринимается и раскрывается совсем по-другому, так, как будто ты возвращаешься домой после долгих странствий. Возможно, это совершенно другая планета, однако там ты каким-то непостижимым образом обретаешь истинное пристанище. Именно так следует отвечать тем любопытствующим, для которых быть с одним человеком всю свою жизнь представляется ограничением. Захотите ли вы покинуть свой истинный дом, в котором каждая секунда – покой и наслаждение? Где вы можете реализовать все свои потребности в любви и заботе? Разве не захотите вы возвращаться каждый раз к существу, которое для вас – целый мир, и им невозможно насытиться? Впрочем, все это лишь блеклые аналогии, никак не выражающие истинную сущность феномена, и правильно будет сказать, что связь – это такое уникальное сочетание физического и духовного, которое создает некоторую предельную завершенность, не имеющую конца. Здесь мы никак не можем избежать парадоксов, потому как сама она – и есть парадокс. И сейчас Арсений испытывал его на себе: его как будто переключило в новый регистр пониманий и ощущений, и он практически задыхался от наплыва разнообразных, ранее неведомых эмоций. Вся его вселенная стала Антоном, и это значит – бесконечно расширилась. В какой-то момент он стал реалистично ощущать, что у них на двоих – одно тело, один ум, и они более неразделимы, но это ему не нравилось. Ему нравилось, что Антон – другой, и он может бесконечно на него любоваться (как можно любоваться на самого себя?). Потом он боялся, что по неосторожности сломает ему конечности, и стал только целовать, не осознавая, что на самом деле скорее кусает, вторгаясь в него и подбираясь ближе к шее, обводя ее языком и ощущая потом во рту соленое (что бы это могло быть?). Почему-то не сразу получалось быть внутри, и он пытался приглушить себя, утробно рыча и переводя дух, а перед глазами начинались какие-то миры, о которых он раньше не имел представления. Параллельно он смотрел их, чувствуя, как все заполняется им, как он становится больше, как наполняется сам первобытной радостью, как они сцепляются намертво там, внутри – и этому уже ничего не может помешать. Как он наконец прокусывает манящую шею, и все соединяется враз в одном моменте – мир наконец возникает. Или заканчивается. И одно от другого теперь невозможно отличить. Как будто его вытолкнуло из тела: так невообразимо хорошо, что сердце почти останавливается, и Попов почти умирает. Может быть, он даже хочет умереть, автоматически – просто совершенно закончиться в этой невероятной секунде. Но потом она отпускает его, и возвращается слух – и он слышит, как душераздирающе кричит Антон. Мир, пересобравшись и создав нового Попова, выталкивает его на берег прямо из благостного качания волн: оказывается, существует оборотная сторона этого высшего наслаждения, и это заставляет Арсения быстро придти в себя, осознать все разом как одну непоправимую ошибку. И, пока он механически приводит одежду в порядок, мысли разлетаются в разные стороны. Он уверен теперь, что, когда испытывал невозможную свою радость, Антон ощущал себя самым одиноким существом на свете, и это, наверное, уже никак не компенсировать. И не может же он… Попов замирает на месте от ужаса. - Антон, посмотри на меня. Посмотри. Скажи что-нибудь. – Попов осторожно хлопает Шастуна по щекам, заставляя того сфокусировать взгляд, но хватает этого на секунду. Антон опять ускользает от него и стонет как-то по-звериному – долго и протяжно. Он не плачет, просто мучается на глазах у Попова, а тот застывает в своей растерянности, не понимая, что должен делать. Он должен за это как-то ответить, правильно? Тогда нужно нажать на кнопку вызова и просто подождать, пока… - Арсений Сергеевич? Попову все кажется нереальным, и он еле различает лицо врача. - Я его убил? Он умрет? – Слова происходят как-то сами собой, и он их пугается уже потом, после сказанного. - Все хорошо. Вы все сделали хорошо. Вам нужно отдохнуть, это большой стресс. Выпейте успокоительное. – Врач кажется обеспокоенным. Он протягивает Попову таблетки, и тот автоматически зажимает их в кулаке. – Там еще снотворное. Примите перед сном, пожалуйста. Хорошо? Попов кивает. Действительность размывается перед ним, и он не в силах поверить, что следующее мгновение наступит. - То есть с ним все нормально? – Попов опускает голос почти до шепота. - В общем и целом, да. Несколько дней продлится сильная слабость, скорее всего, будет много плакать, депрессии обычно длятся в течение полугода, но это вариативно. Переломов нет, разрывы небольшие, так что сравнительно быстро восстановится физически. Многое зависит от Вас… Он зависит от Вас. Ну а любовь и забота творят чудеса. И… Арсений Сергеевич? - Да? – Попов как бы начинал приходить в себя после дурмана. - Никто не говорил, что связь – это легко. Это работа и труд, и ответственность… На первых порах бывает тяжко для психики. Так что и себя берегите. Попов механически кивает. Если с Антоном все будет в порядке – то и с ним, как же иначе. Благодаря таблеткам Попов действительно проспал несколько часов, хотя до этого истощенное тело и воспаленный ум никак не совпадали, и он половину дня провел практически в делирии, то измеряя шагами выделенную им с Шастуном крохотную комнату на двоих, то пялясь на спящего Антона, так, как будто видел его в первый раз. Во второй половине дня он все-таки закинул в рот снотворное и успокоительное и скользнул под одеяло, изо всех сил стараясь не прикоснуться к омеге и не побеспокоить его. Антон отключился к утру, накачанный транквилизаторами, с заклеенной марлевыми салфетками и пластырем раной на шее, из которой еще проступала кровь. Кажется, за последние сутки он стал еще тоньше, а его запястья практически просвечивали, напоминая Попову о том, что Шастун и правда мог в какой-то момент просто исчезнуть – и может еще, если Арсений не станет убедительной причиной остаться. Но развития этого рассуждения операционная система Арсения уже вынести не могла, и веки его закрылись под действием медикаментов. Попов проснулся под утро на следующий день, когда только-только вставало солнце, и комната погружена была в приятный глазу полумрак. Он удерживался на самом краю, видимо, во сне отодвигаясь от Антона дальше и дальше, но Шастун все равно настиг его в совершенно бессознательном своем стремлении к покою и безопасности, которые теперь для него олицетворяла фигура Арсения. Видимо, таким образом, без ведома Антона, еще только наощупь, проявляла себя его связь, требующая присутствия альфы. Они никак не касались, но, вероятно, самого этого близкого положения Антону было достаточно. Попов надеялся, что ему снятся добрые сны.