One day.

Your presence still lingers here And it won't leave me alone (Evanascence - My immortal) POV Чехо Нандо был таким бледным, что даже веснушки на его лице совсем не выглядели веселыми солнечными следами. Теперь эти блеклые точечки казались какой-то ошибкой на безжизненном лице мужчины. Но было кое-что еще более странное и немыслимое, нечто, казавшееся таким неправильным, таким сюрреалистичным. На лице молодого мужчины, чьи теплые карие глаза больше никогда не смогут открыться и осветить мир, играла едва заметная улыбка. Эта улыбка вводила в заблуждение всех присутствующих на похоронах, и только двое знали, почему Фернандо Торрес умер с поднятыми вверх уголками губ. Я и Олалья были уверены: Ниньо покинул этот свет счастливым. Однако мы от этого счастливее не стали. Каждый раз, когда мой взгляд останавливался на полированной стенке гроба, в котором лежал самый лучший и самый любимый человек, мое тело содрогалось в рыданиях. В тот день, 19 августа, – это было всего позавчера – Нандо не разрешил мне плакать. И я гнал прочь плохие мысли, старался не думать о сне Норы и о возможной скорой смерти футболиста. Я постарался сделать последний день моего мальчика самым лучшим днем в его жизни. Теперь не было ни сил, ни смысла сдерживаться. Мой солнечный человек покинул меня, а вслед за ним ушло и желание жить. Люди, пришедшие сюда, были такими далекими от того мужчины, которого знал я. Лишь Олалья знала, каким прекрасным отцом и восхитительным любовником был Нандо, каким сильным и в то же время по-детски веселым и беззащитным являлся ее муж. За пару дней постаревшая на десяток лет жена Торреса тихо плакала на моем плече. Малышка Нора была в шоке и почти не разговаривала. Остальные были чепухой, показухой. Не спорю, одноклубники считали Ниньо близким другом. Но лишь единицы из них знали настоящего Фернандо. Внутри было так пусто, и ничто не могло наполнить эту пустоту. Память в тысячный раз прокручивала фильм, состоящий из всех дней и моментов, проведенных с Торресом. И некуда было бежать из этого ада, который творился в моей голове. Боль струилась по моим щекам солеными ручейками, а я как-то отдаленно от всего происходящего удивлялся про себя, как много может плакать человек. Хотелось уйти, убежать, улететь из этого места, где безжизненное лицо Нандо преследовало мое больное воображение. Хотелось прыгнуть с обрыва или попасть под машину, чтобы физическая боль была такой же сильной, как и душевная. -Я не смогла бы сделать его последний день таким. Не смогла бы подарить ему улыбку в момент смерти, - тихим, лишенным жизни голосом произнесла Олалья. – Спасибо тебе. -Я до начала сезона побуду у вас. А потом буду приезжать к детям, - таким же безжизненным голосом пообещал я. Пришло время прощаться. Я пошел к гробу последним, даже после Олальи. Положил на грудь ромашки – мало кто знал, что Торрес очень любил эти цветы. В карман шикарного костюма я незаметно засунул маленькую фотокарточку, на которой мы с Фернандо, мокрые и счастливые, стояли в обнимку на фоне мадридского фонтана. Всмотрелся в любимые черты, которые я знал наизусть. Каждую морщинку, каждую веснушку. Боль была невыносимой. Не знаю, как я не сорвался на крики и рыдания, а смог выдержать этот миг, молча глотая слезы. Соленые капли падали на закрытые глаза Нандо. Я поцеловал уголок губ Фера и прошептал: -Прощай, мой мальчик. Я всегда буду любить тебя. Не забывай меня там.