Гранитовая кнопка

      Мерсо, который застрелил араба, объяснял, что виной всему солнце. В последний раз Намджун видел и ощущал солнце на коже на высоте птичьего полёта. Но поднявшись на огромную высоту, думаешь: это ли не свобода? И что такое — свобода? Жизнь большинства людей состоит из множества мелочей, которые влияют на её понятие и восприятие, поэтому разобраться как следует не получается.       Люди ведь все разные; есть те, кто со всем согласны, что им не скажи, но большинство думают по-своему и действуют соответствующе, поэтому здесь не существует реплики «здесь — правильно, там — ошибочно». Но от одной лишь мысли о солнце кожа вздувается волдырями.       Вернув самолёт, что Намджун ласково называет Энн Маргарет, он — первоклассный пилот, в выглаженной тёмно-синей форме, в чёрном осеннем пальто, пахнущий пеной для бритья и одеколоном, — слышит над головой назойливый рокот самолёта-перехватчика «Фантом», который в одно мгновение путает с мухой. Рёв «Фантома», разрезающего серебристыми крыльями завешенное смогом и тучами небо, намного сильнее воплей на модных концертах, мотора мотоцикла и сабвуферов в открытых багажниках всяких Шевроле Импала 1995 года и Хёндэ Солярис.       Электрические провода, верхушки столбов, карнизы стоящих в ряд домов вдали, на широкой улице, слабо поблёскивают, когда на них падает свет фар проносящихся мимо автомобилей, как следы мела на чёрной доске. Влюблённый в небо и свободу Намджун думает о «Подземке» Харуки Мураками, спускаясь в душное, переполненное метро, и красочно представляет, что чувствовали безмятежные жертвы токийского метро при отравлении зарином.       Намджун думает, на что надеялся Сёко Асахара, — гуру и якудза «Аум Синрикё», — и может ли террор повториться. Намджуна забавляют призрачные тени нападения, и он смотрит в самые глубины своего сознания, рассматривая там что-то. СМИ трещит о последователях «Аум Синрикё», будто они — главная составляющая мировой преступности, буквально ожившие герои Жана Жене, у которых нет ни принципов, ни должного восприятия мира. Это страшно, заключает Намджун, когда «самана» начинают боготворить одного человека и расстилать перед ним одежды, и здесь свободы уже быть не может.       Намджун думает, что всему есть причины, даже если они надуманные. Стоя у жёлтой ленты станции и зажимая под мышкой журнал «Morning Erection Festival», он пристально наблюдает за полусонным смотрителем на стремянке, шея которого полностью покрыта плотными причудливыми татуировками. По всей ветви разносится громкий, глухой гул, отдающий звоном в ушах, и Намджун буквально мечтает о том, как было бы приятно упасть в объёмную постель в полном одиночестве, чистым и пахнущим гелем для душа и собственным телом. Но пахнет чем-то жареным, сигаретами и креозотом, и Намджун, в шутку уверенный, что вскоре его найдут в инвалидном кресле со сломанными ногами, слышит нарастающий звук приближающегося поезда.       Оглянувшись, Намджун выпускает людей из наполненного вагона, стараясь не сбивать их с ног, и входит в поезд, направление которого пересекается с районами Хондэ и Итэвон. Аккуратно огибая небольшую группу девушек в разноцветных дождевиках и с некрашеными лицами, он лишь сильнее сжимает журнал под мышкой, скрестив руки, и чувствует себя неуклюжим как ни посмотри, не способным растолкать людей для собственного комфорта чисто из принципов и уважения. Толпе нет дела до Намджуна, равно как и тому плевать на толчею. Люди вокруг него — такие же чудовища.       Намджун пристально смотрит в стекло и рассматривает отражение заострённых черт лица, большого рта, какого-то глупого прищура карих глаз, разрез которых — драконий, и зачёсанной волной стрижки, недавно покрашенной в холодный платиновый оттенок. Опираясь спиной о стену возле двери в следующий вагон, потому что все места заняты, Намджун сгибает уголок жёлтой обложки журнала и думает, что он выглядит глупо и не имеет вкуса.       И в это мгновение он замечает малую группу из парней, одетых в красную баскетбольную форму, один из которых приковывает его внимание и буквально западает в душу. Увидев его, Намджун, будь он собакой, завилял бы хвостом, обоссался, а из пасти шла пена.       Парень в двух-трёх метрах от него бледен и скован, смотря в пустоту стеклянным, даже каким-то виноватым взглядом, и поглаживает потрёпанный временем толстый блокнот с потрескавшимся корешком. В это время поезд вдруг начинает покачивать из стороны в сторону, как пьяный корабль, о котором писал Рембо, а сам во время процесса написания хлестал абсент. По крайней мере, об этом пишет Кобаяси Хидэо.       Намджун рассматривает парня и сравнивает его с каким-то актёром из фильмов Джонни То, мрачным и задумчивым взглядом огибая острый подбородок, округлённые щёки, лисий разрез глаз, растрёпанные, некрашеные волосы, красивые ноги и — что счёл важным аспектом — тонкие губы.       Тогда Намджун впервые осознаёт, что в губах есть что-то такое, что не передают ни стихи Рембо, ни гитара Джимми Хендрикса, ни фильмы Джонни То. Любые ребята согласились бы ради этих губ съесть уголь и пыль с терриконов, и Намджун думает, что было бы здорово обнять этого парня и поговорить с ним по душам.       Сразу складывается впечатление, будто этот парень из тех типов, которые, будучи мёртвыми, не умирают. Он прячет подбородок в воротнике объёмного серого пуховика и тарабанит «Here Comes The Sun» по твёрдой обложке блокнота на коленях. Намджун смотрит ниже, скользит мутным взглядом вдоль белой полоски на шортах до колен и прикрытых спортивным чёрным термобельём худых и сильных ног, не видя ступней только потому, что они загорожены массивным чемоданом женщины. Намджун шумно глотает и в мгновение ока понимает, что парень играет за «Каннам лэйкерс», и он не заинтересован в бурном обсуждении выпивки и девушек, о которых громко и с ярким матом треплют его партнёры.       Но один из них отвлекает парня с длинными руками и в жёлтой куртке, пихает в плечо и криво ухмыляется. Он что-то проговаривает, широко растянув уголки большого рта, и Намджун подмечает его выступающую челюсть и кривые зубы, делая его больше похожим на какого-то хищника. Намджун не чувствует ничего близкого к ревности, но при виде усталой улыбки парня с блокнотом в его груди что-то щемит.       Говорить о ревности как об адском внутреннем пожаре глупо, думает он и ярко вспоминает собственный монолог, который он «затирал» в уши Сокджину — хозяину гостевого дома «Four beat», изюминка которого в том, что в нём находится звукозаписывающая студия. Намджун долго и монотонно рассказывал о казнях в племенах ацтеков, как перед ними готовили жертв: нередко ломая руки, хватали за волосы и тащили к пирамидам со вставленными головнями в анус.       Так пролетают две станции. Намджун боится потерять того парня из виду, наблюдая, как со временем число партнёров того становится всё меньше, а сам парень греет длинные и толстые пальцы, приложив их ко рту. Только сейчас Намджун замечает, похоже, фрагмент татуировки «ashes» на его фалангах, никотиновый пластырь на предплечье, яркие, выступающие рельефом синие вены, а в его ногах — спортивную чёрную сумку с красивой надписью «Just do it».       — Спасибо за игру, — озвучивает парень низким, слегка хриплым голосом.       Он встаёт с места, сжимая лямки сумки в руке, после чего прощается с партнёром рукопожатием, и только его затылок может видеть Намджун. Внутри всё замирает, чувствует тот, и он не способен выбросить образ этого парня из головы, что отдаёт каким-то тянущимся, сладким воспоминанием о юношестве, когда Намджун начал играть в баскетбол больше и лучше, чтобы впечатлить Кимлин — его Леди Джейн в прошлом. А сейчас он запросто находит новую пассию, и его не волнует, какого она пола.       Но его волнует упавший на пол блокнот, что завалился за чемодан женщины. Влечение и любопытство в мгновение ока лезут Намджуну в рот и пожирают его изнутри, как Сатурн своих детей, и он, выпрямившись, расправив широкие плечи и всучив руки в большие карманы пальто, неспеша подходит к этому месту.       Он в какой-то неловкости оглядывается, нет ли потенциальных кандидатов на место; таких, как дети, побитые или инвалиды, беременные женщины, девушки и пожилые люди, и аккуратно опускается, на ходу расправляя пальто.       Его забавляет собственное влечение, он играет роль обыкновенного пассажира, машина которого в ремонте, и уже хочет потянуться к этому блокноту, но его пугает неразборчивая речь машиниста через динамики громкоговорителей. Женщина возле него вздрагивает и шумно вздыхает, улыбаясь обеспокоенно и глупо.       Намджуну нужно выходить на следующей станции, и он, принимая вид загруженного и бессильного, прячет так необоснованное волнение и нетерпение взять блокнот в руки. Он без особого интереса смотрит на закрывающиеся двери, затем на заполненный ряд мест перед собой и, наконец, на окно за головами пассажиров, провожая взглядом множество пучков белых и красных огней вдоль туннеля, что складываются в неровную, скачущую полосу между проводами.       Становится душно, и Намджун чувствует, как потеют ладони и шея. Он представляет того парня, что благодарит за игру, таскает сумку с надписью «Just do it», играет за «Каннам лэйкерс» и бросает курить; представляет его голову на своём плече и душевные разговоры в холле гостевого дома; Намджун цитировал бы ему стихи Рембо, тарабанил бы «Georgia Blues» и «Good Morning, Vietnam!», а сам парень долго и приглушённо рассказывал бы ему об игре и о том, что его партнёр — полный мудак.       В таком сладком представлении Намджун доезжает до своей станции. Сделав вид, что он поправляет брюки снизу, он незаметно берёт блокнот, неосознанно боясь его повредить, и откланивается женщине, получая взамен её ласковую улыбку, а всё потому, что она — беременна. Намджун поспешно уходит, чувствуя наслаждение, растекающееся по горлу и груди, и сжимает журнал и блокнот в руке, уверенный, что хоть один знакомый знает этого парня.       Любопытство зажимает ему вены и шею, он понимает, что его не должно волновать содержание блокнота и все мысли, проносящиеся в голове того парня, которые нельзя было прочесть на его лице, но Намджуном овладевает какая-то легкомысленность, и он ненавидит её. Намджун чувствует это подобно тени, от которой отчаянно пытается бежать, но она незаметно и мучительно медленно пожирает его изнутри целиком, перекрывая воздух и сжимая лёгкие. Намджуну кажется, что ему плохо, чувствуя коктейль из угрызений совести и легкомысленности.       Просторная, необжитая толком квартира встречает холодом и запахом пыли. Не снимая форму, Намджун нервно глотает и решается открыть блокнот, надеясь на какие бы то ни было контакты, но их нет на первых страницах. О чём думал парень — неясно, усмехается Намджун и подмечает, что тот ко всему прочему несколько рассеян и даже излишне пессимистичен, ориентируясь на записях о ненависти и кривом рисунке разбитой гитары.       Листая дальше, Намджун чувствует тревогу, прошибающую всё тело. Почерк становится мельче и неразборчивым, а записи — лихорадочными и мутными, полными ненавистью и пассивной агрессией. Парень называет себя оторвой, людей — беспорядочными и распущенными мешками с отбросами, приписывая себя к ним, и пишет расписание тренировок, матчей, каких-то выступлений и чек-лист посещения студии «Four beat».       Намджун цепляется за каждую мысль, неосознанно хватает телефон на столе перед собой и уже хочет разблокировать его, чтобы набрать Сокджина, но продолжает листать и читать, анализируя всё, написанное «Шугой» — атакующим защитником. «Реальность складывается из хаоса и противоречий, — пишет «Шуга», — всего колотит, ощущение, будто сейчас вывернет наизнанку». «Раз у человеческой жизни один конец, кому есть дело, станешь ли ты премьер-министром или кончишь свои дни бродягой?»       Буквально через мгновение Намджун слышит затяжные гудки, смотрит на дисплей телефона и понимает, что у него подрагивают руки, а горле застревает ком. Сокджин не заставляет себя долго ждать, и Намджун боится, что тот подумает, дескать, он зовёт его выпить.       — Ким, говори, — устало проговаривает Сокджин, прерывая шум вокруг себя, и в его голосе чувствуется какая-то глубина.       — Джин, дело есть, — мгновенно отзывается Намджун, подбирая слова налету и стараясь не материться.       — Боюсь спросить, — он готов поклясться, что Сокджин сейчас откидывается в кресле и смотрит в потолок, — дела с монетой плохи? — и посмеивается.       Чувствуя себя двояко и скверно, Намджун загибает уголок страницы блокнота, на которых «Шуга» вносит аккорды разных групп, и узнаёт «Asshole», думая, что он, Намджун, не такой уж и старый. А быть двояким — значит, в конечном итоге, заполнять собой полость в пространстве между двумя крайностями.       — Нет-нет, — поспешно он пытается успокоить скорее себя, чем недоверие и вредность Сокджина, мгновенно переставая издеваться над страницей. — Чья группа занимает твою студию по четвергам в пять вечера?       Ему отчётливо кажется, что он принимает вид неуравновешенного, охотясь за жертвой, как за антилопой.       — М-м, — тянет Сокджин, — любители «Winter Hill». Кого потерял?       «Каннам лэйкерс», «Winter Hill» …       — У них есть гитарист под псевдонимом «Шуга», играющий за «Каннам лэйкерс»?       — Агуст Ди? Его ещё зовут Шугой? — смеётся Сокджин, и глубина в его голосе принимает расслабленную форму. — Ну, знаю я такого. Ты его похитил, что ли, или только собираешься? Как та история с правоохранителем и трупом в багажнике.       Сокджин не воспринимает Намджуна всерьёз, издеваясь и припоминая вереницу из назревших проблем и вечного страха перед законом после найденного трупа в багажнике правоохранителя аэропорта.       — Молчи, а, — шумно выдыхает Намджун, вспоминая весь тот геморрой. — По-братски, по старой дружбе, скинь какие-нибудь контакты, чтобы я мог связаться с ним.       — С кем? С правоохранителем? — изображает дурака Сокджин, выводя на лёгкую усмешку. — Парень, не впутывай меня в это дело. Что ты натворил, болван?       — Да этот «Шуга» блокнот обронил в метро, я глянул пару страниц в надежде на контакты…       — Так я и думал, — прерывает его Сокджин. — Так уж и быть, скину. Но давай тогда услугу за услугу.       — Я слушаю.       — Мне бы пластинку лучших хитов Эла Грина девяносто пятого года достать. Ну, понимаешь, переиздание для коллекции. А вообще знаешь, твой «Шуга» слушает Джойнера Лукаса, Канье Уэста и J.Cole на репите. Я не вру.       — Лучшие хиты Эла Грина, значит… — впитывая всё, как губка, Намджун уже прикидывает, сколько долларов ему обойдётся сборник. — Понял, будет тебе пластинка. Встретимся в пятницу в пять вечера?       Если Сокджину нужна та или иная вещь, он согласен на всё, чтобы заполучить её: в этом заключается человеческая жадность, которая ловко играет с ними обоими. Намджун поспешно сбрасывает, как только они договорились о встрече, и уже с каким-то замиранием сердца и необоснованным страхом продолжает листать страницы. Агусту Ди становится легче — это чётко прослеживается на протяжении восьми страниц, которые не имеют ничего глобальнее или серьёзного, чему уступали бы строки из песен, собственная поэзия о вечном и процесс создания именной эмблемы «Winter Hill». «Что такое деньги? — начало и конец вещей: ненависть, насилие, зависть, гнев, месть, слава, честь».       Намджун замечает, что парень избегает тем отношений и будущего, думая только о проблемах общества и настоящем и каждый раз оглядываясь назад. В одной из записей парень признаётся, что жил бы, слушая звуки клавишных Брайана Джонса, и Намджуна «выбивает» на лёгкую ухмылку, полагая, что парню около двадцати с лишним.