Гранитовая кнопка

      Ницше пишет, что женщина — вторая ошибка бога, и Намджун додумывает, что первая ошибка бога — он сам. Одетый в хлопковую рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, широкие штаны и вьетнамки, Намджун чувствует себя неважно, из-за чего его размеренные и быстрые шаги становятся скованными, сбивчивыми в любое мгновение, и кажется, будто он вот-вот споткнётся и влетит в какой-нибудь фонарный столб или кого-то.       Всё темнеет от сырости и сочится водой, избегая рой из толпы людей и стекая тонким ручьём вдоль обочины главной дороги. Этот поток сбивчатый, с ярким водным рельефом, от которого золотистыми пятнами преломляется свет фонарей, вывесок, пыльных канбанов и фар машин.       Рассматривая ряд легковых на парковке бара-ресторана, Намджун внезапно понимает, что буквально неделю назад он ехал на рейс в пять утра в Хошимин, похожий на песочницу, но не доезжая каких-то пятьсот метров, в его кузов влетела бэха Е39, а сейчас он не может нормально выдохнуть от поспешной ходьбы, которую он выработал совершенно случайно из-за частых потасовок.       Напевая «Maybe I Maybe You», Намджун заходит в небольшой ретро-магазинчик, со стеклянных витрин которого видны множество низких стеллажей, загораживая голые стены полками с коллекционными виниловыми пластинками, и играет «Love Who Loves You Back». Ещё с самого входа веет теплом, отдающим в голые ступни, и дружеской расположенностью к себе, поэтому Намджун позволяет себе выдохнуть полной грудью, рассматривая новый интерьер в оранжево-голубых тонах, что, как ему кажется, сочетать трудно и почти во всех случаях — проигрышный вариант.       Он замечает яркие красные флаеры на стенах с анонсами каких-то концертов и бейсбольных матчей, хаотично с которыми буквально наклеены портреты музыкантов, смотрящих как-то тепло и прямо в душу, заглядывая во все её уголки. Намджун узнаёт Стэна Гетца, Чарли Мингуса и автограф Зут Мани, думая, что он не такой уж тонкий ценитель музыки — скорее ревностный потребитель.       Его внимание привлекают новые пластинки «Cheap Thrills», «Coelacanth» и великое множество последователей, перечислить которых Намджун не в силах. Он ищет глазами старого друга с прозвищем «Кубок», работающего здесь уже продолжительное время и слушающего Дрэйка, «2Pac», Рианну и Сашу Слоан. А прозвище он заработал самым глупым, как считает подавляющее большинство общих приятелей, способом: стащил кубок за первое место по мотокроссу. И, вот, пожалуйста, — непризнанный чемпион встречает Намджуна с широкой улыбкой и ямочками, придавая ему большей обаятельности, и глупым прищуром глаз.       Что-то в нём есть, поэтому пробиться в череп и понять его психологию не так просто. Смотришь, что же в нём такое, — всё очень позитивно. А позитивность внушает спокойствие, но стоит начать разбираться, какой это понятие формы, — разобраться как следует не получается. Очень сложно.       — Салют, пилот «Korean Air»! — громко приветствует «Кубок» Намджуна, и тот прикладывает указательный палец к пухлым губам, как у девчонки (что он ненавидит), чувствуя усмешку и нежелание привлекать чужое внимание.       Он смотрит на друга и видит взмокшие виски того, жирный блеск на прямом носу и подбородке, какие-то европейские правильные черты лица и двухдневную щетину. Но вспоминая «Шугу», ради которого Намджун лезет за пластинкой хитов Эла Грина, он крутит на языке строку о том, что все люди без исключения — мешки с отбросами, и видит друга уродливым, не способным найти себя и посмотреть на мир под другим углом.       — Какими судьбами, — не прекращает улыбаться «Кубок», и его звонкий голос бьёт под дых, — какими ветрами тебя занесло в это богом забытое место?       Намджун видит в уголке рта друга остатки риса и уже ищет прочие дефекты, но быстро «переключается», понимая, что он сам не лучше, поэтому сравнивать его с собой не имеет никакого смысла. А что такое — смысл?       — По делу, Хосок, — пытается как можно спокойнее ответить Намджун, но ему трудно восстановить дыхание. — Ну, вытри ты рот, болван. Я удивлён, что ты не на гонках.       — Так рано ещё, — хмыкает Хосок и одним быстрым движением руки убирает рис с губ, — не суть. По делу, говоришь… Я весь внимание.       — Пластинку бы лучших хитов Эла Грина девяносто пятого года, — Хосок насмешливо вскидывает брови, потому что буквально месяц назад они обсуждали «Scorpions», Nujabes и Леонарда Бернстайна, — в короткий срок…       — Так есть, — прерывает его Хосок и подзывает идти за собой, на ходу поправляя тёмно-красную гоночную куртку, — есть. Повезло тебе, парень. Изменились вкусы?       Он ведёт ближе к стойке, на которой стоит терминал и открытая книга Артура Хейли — «Аэропорт», и Намджун думает, что это какая-то шутка. Он терпеливо ждёт Хосока, медленно охватывает взглядом всё помещение в мягком жёлтом свете и представляет горящие страницы журнала «Санди», заметив серию на одном из стеллажей.       Он наблюдает за ходом своей фантазии, как голые девицы, изображённые с согнутыми ногами, ломают конечности и покрываются чёрным налётом от копоти. Не то чтобы Намджун не уважал девушек и сексуальные желания, но сжигать журнал о музыке ему кажется не таким чарующим, возможно, даже обыденным делом.       Он думает, листает ли Хосок «Санди» за стойкой, рассматривая тонкие полосы бикини, отвердевшие розовые соски и сильные бёдра девиц. Ему противно от одной только мысли, как Хосок первое время терпит эрекцию, кусая губы и щёки изнутри, а позже кончает на стену в кабинке туалета. А после мимолётно переключается на мысль, листает ли «Санди» Агуст Ди.       — Так, смотри, — Хосок выходит из склада и аккуратно держит тёмно-красную, буквально винного цвета виниловую пластинку с полуголым темнокожим в неестественной позе и забавным выражением лица, — она? — он театрально и как-то показательно сдувает с неё тонкий слой пыли. — Она.       Намджун чувствует себя неловким, но несколько нервный и торопящийся тембр голоса Хосока влечёт его, словно он — мёд для ушей.       — Сорок тысяч вон. Устраивает? Могу сделать скидку, — не даёт вставить слово Хосок и уже открывает небольшой блокнот на спирали, в котором ведёт чек-лист, — я же понимаю, что ты её ни за что в жизни бы не взял.       Намджун посмеивается и поспешно вытаскивает бумажник и подмечает, что от холода и нервозности у него подрагивают руки.       — Старый и вредный Ким Сокджин, — но его голос не дрожит, не становится выше или ниже, поэтому он становится увереннее. — Без автографа, что ли? — повертев пластинку в руках, усмехается Намджун.       — Нет, ну, могу расписаться, — Хосок наваливается корпусом тела на стойку напротив него и подмигивает, широко улыбаясь.       Уже выходя на улицу, Намджун крепко держит новенькую пластинку лучших хитов и задирает подбородок, рассматривая бетонные высотки вокруг него, окружающие со всех сторон, в окнах и панорамах которых виден бликами и пятнами яркий свет, растворяясь в смоге Сеула. Так же уверенно и быстро шагая вдоль улицы района Хондэ, Намджун посматривает время на наручных часах, потому что уже через пятнадцать минут у него встреча с Сокджином.       Только сейчас он смотрит на все недавние события со стороны, анализируя каждое своё действие и влияние общества и погоды, и понимает, что ради парня в метро он заплатил сорок долларов (считает, что мог и больше), ищет его по всем знакомым и уже собирается пойти на игру «Каннам лэйкерс» и «Сеул найтс» во вторник, потому что в этот день у него выпадает выходной.       Дочитав блокнот до конца, до последней строки, сделанной совсем недавно чуть дальше середины, Намджун думает, что у «Шуги» нагрузка на нагрузке, и «его психика не способна схавать это» — как объяснял он Сокджину незадолго до встречи. «Люди от этого страдают, страдают — идут убивать. Но, возможно, в этом есть что-то прекрасное, что возвышает душу», — рассуждает Агуст Ди.       Намджун подступает к белому, оточенному серебром и побежалостью небоскрёбу с просторным входом и блестящими буквами «Four beat», в окне на площадке которого красуется и поблёскивает цветной витраж — олень, вытянув шею, лакомится виноградом.       Намджун бы соврал, если бы сказал, что его не трясёт изнутри, заходя в вестибюль, и ему неловко идти во вьетнамках с пластинкой в руке и ветром в груди по гранитному кафелю, наложенному на редкие серые и чёрные осколки надгробий. Но тем не менее он идёт глубже, чувствуя всё то же тепло, строгость и запах выпивки.       Сейчас он бы с удовольствием выпил, но его мысли забиты лишь парнем из метро. И проходя мимо ресепшена, на стене которого висят шесть часов в ряд с разным временем, Намджун смотрит на широкую лестницу с мраморным покрытием, ведущую на второй этаж. Он пытается контролировать передвижение каждого человека, надеясь, что мимо него проскочит кто-то из «Winter Hill».       Позже его встречает Сокджин. Его серьёзность и снисходительный тон нервируют: Намджун редко видит его таким. Но заметив его, Сокджин громко и с чувством напевает «Wishing Well», сжимая брови, из-за чего его складка между ними становится отчётливее.       Каждый раз, когда у него спрашивают, как он клеит девиц, он без лишних раздумий отвечает:       — Просто губу не слишком раскатывай.       Но несмотря на свою красоту, обаяние и непринуждённые манеры, он остаётся холоден к окружающим его людям, и чувство юмора от этого у него слабое. И тем не менее Намджун его уважает больше, чем собственного отца, поэтому не может сдержать мимолётной улыбки.       — Ну, Намджун, — тянет Сокджин после исполнения, — театр сгорел; болезнь ума и смерть короля.       Их беседа проходит в расслабленной дружеской обстановке; Сокджин, сидя на чёрном кожаном диване напротив Намджуна, поглаживает пластинку на коленях, подмечая, что «Шуга» вчера остался дольше обычного, ходил напряжённым и вялым и с явной апатией. Говоря о нём, Сокджин отчётливо видит загорающиеся глаза Намджуна, в которых поблёскивает огонёк животного интереса, и уже готовит барную салфетку, чтобы записать номер…       — Юнги, — роняет Сокджин и небрежно выводит размашистые цифры, — Мин Юнги. Ставлю сто баксов, что он ни ответит, ни выслушает тебя.       — Даже если так, — Намджун принимает салфетку, сгибая её левый верхний угол, — я смогу его перехватить, не так ли?       — Как знаешь, но будь другом — не ломай пацана.       Сокджин выжидает мгновение, опустив подбородок и прищурив глаза, после чего глухо посмеивается над выражением лица Намджуна, что уродливо кривит брови и смотрит исподлобья.       А теперь представьте, что вы поднялись на очень высокую ступень, до уровня Ваджраяны, и вам говорят, что для достижения нирваны нужно убить человека. Приказывают убить. Пошли бы на такое? Да-да, прокричите своё твёрдое мнение. «Доктор спросил меня, и я без колебаний ответил, что был таким и раньше». «По привычке говорю миру: мне поебать».       Юнги считает, что все люди таковы — распущенные и беспорядочные, но при этом он пишет, что не может судить их, потому что сам является таким. Он продолжает избегать тем симпатии, любви и семьи вплоть до последней строки: полагает, но сомневается, что это — пустая трата времени и денег; он посвящает себя музыке и баскетболу и мечтает о собственном лейбле и вечном.       Слушая «Favorite mistake», Намджун думает о нём и то набирает, то стирает цифры номера с дисплея телефона: он не знает, как начать диалог, стоит ли сделать это расслабленно или сразу идти к делу, поэтому он долго мнёт салфетку в потной ладони, сидя перед низким кофейным столиком, на котором лежит блокнот.       Намджун думает выпить для смелости, но быстро бросает эту идею, глянув на время: через два с половиной часа у него вылет, состоящий из двух сегментов, и ему скоро выходить. Но вспомнив о принципах и хорошей возможности познакомиться с «Шугой», Намджун резким мазком жмёт на вызов, и внутри него всё замирает.       Затяжные гудки, кажется, длятся вечность, поэтому он позволяет себе выдохнуть полной грудью и взять себя в руки, чтобы не ляпнуть что-то нелепое или кокетливое.       — Сокджин? — эхом раздаётся голос «Шуги», и Намджуну кажется, что он слаб.       — Мин Юнги, верно? — глупо спрашивает он, не найдя ничего лучше, и его голос предательски дрогнул. — Гитарист в ансамбле «Winter Hill» и атакующий защитник «Каннам лэйкерс», что теряет блокнот в метро, не так ли?       Он становится увереннее в то время, как застаёт Юнги врасплох, слушая, как тот шумно сглотнул и выдохнул.       — Че? — практически выплёвывает он. – Какой блокнот? Твою мать, — ярко ругается тот и глухо шипит, — простите, я думал, что забыл его на стадионе, — оправдывается он, и Намджун находит это забавным. — Кто вы? Что насчёт встречи?       Юнги не матерится так много и увереннее, как в записях критики окружающего его мира и себя, и Намджун думает, что он — человек противоречие.       — Ким Намджун, друг Сокджина, — как-то на автомате представляется он, полагая, что влюбляется в Юнги. — Насчёт встречи, говоришь. Воскресенье? Часов в одиннадцать. Пойдёт?       — Генеральная репетиция, уже хотел записать, — посмеивается «Шуга» и тянет «м», после чего хрипло продолжает: — понедельник в час?       — Ну, я работаю вечером воскресенья, разве что под ночь.       Намджуну кажется, что он болтает с Хосоком, у которого никак нет времени на встречи, поэтому он почти не контролирует, что говорит, и закусывает щёки изнутри.       — А во вторник у тебя игра, не так ли? Билеты стали дороже, заметь.       — А во вторник… Дороже билеты? — Юнги будто что-то озаряет, и Намджун слышит какой-то шум, похожий на скрип открывающегося окна. — Как Вам время до или после игры?       — На «ты», пожалуйста, я не так стар, — Намджун хочет видеть улыбку «Шуги», считая, что улыбается тот сладко в бодром, полном силами состоянии. —Предлагаешь украсть себя после игры?       — Предлагаю украсть себя.       — На свидание? — кокетливо шутит Намджун, поджимая губы.       Он чувствует привкус крови, кусая щёки и обдирая их. Поговаривают, что человек на вкус как свинина.       — Да может и так, — но он не ожидал, что Юнги, подстроившись под тон собеседника, может согласиться на свидание, вспоминая строки о людях.       — Ты, должно быть, шутишь, — Намджун сжимает кулак, в мгновение ока смяв салфетку, и ему кажется, что он попал в простоватый, до неприличия абсурдный сериал. — Во вторник после игры, так?       — Так.       Он подмечает, что Юнги пока некогда вежлив и любит повторять ходовые фразы за собеседником, думая, что это потому, чтобы не терять нить разговора. Попрощавшись, он дрожащими руками сбрасывает и уже ищет глазами выглаженную форму, понимая, что он влюбляется в созданный в голове образ на основе воспоминаний.